Название: Вечная весна
Миновал апрель, а вслед за ним настал май, ровно, как и в прошлый год, ровно, как и тысячу лет назад. Всё было, как и прежде. Пришла весна. Солнце стало греть теплее, её жаркий, пылающий глаз пристальнее вглядывался с неба, и звонкие лучи падали на сырую землю. Проклюнувшаяся трава уже подросла и окрепла, высоко поднявшись пучками, а деревья, широко раскинувшие витиеватые ветви, покрылись молодой зелёной листвой, покачивающийся в лёгком ветерке, который нёс в себе настоящее тепло, пробирающиеся в шерсть, точно пальцы прижавшийся ладони. В тени растаяли последние сугробы, впитались ручьи, нависшая несколько месяцев над головами пелена серых туч наконец-то исчезла, растянулась и порвалась, и голубой горизонт бездонно раскатился невидимо глазам, что смотрели на него с земли.
Мечтающим глазам, наполненных тихой радостью, что будь она голосом, то шептала, но её шепот звучал бы громче всякого иного звука. Те глаза следили за небом, точно ожидая увидеть что-то на нём. Но они не видели ничего, лишь облака, лёгкие, словно пушинки, собирающиеся у тротуаров и на крыльцах в дни тополиного цветения, медленно плыли по чистому голубому холсту. Если хорошо присмотреться к тем глазам, то в зрачках можно было увидеть эти облака, что были столь же белы и по-щенячьи невинны в своём высоком существовании. Те облака не роняли дожди, казалось, они и сами тянулись к солнцу, плыли к нему навстречу, мечтали дотронуться. 
Наблюдавший не знал, удалось ли им исполнить свою мечту, или нет: облака проплывали мимо и неведомо куда исчезали. Исчезали насовсем, а за ними следовали другие. Затем он опускал голову, закрывал глаза и, кротко дыша, прислушивался. Слышался ветер и шелест травы. До его ушей доносилось далекое щебетание греющихся птиц, стук дятла, долбившего ствол трухлявого клёна и кукование кукушки. Прострекотала сорока, после чего метнулась меж деревьев и скрылась из вида, а ещё он слышал много других птиц и пусть совсем не знал их названия, ему это совершенно не мешало наслаждаться.
Через несколько секунд все звуки вдруг утихали. Становилось совсем тихо, но стоило открыть глаза вновь, и всё возвращалось обратно. Природа проснулась после долгой зимней спячки, возвращалась к жизни, и слышен был каждый её вдох и выдох подобно всему прочему. Однако же для него ещё было непривычно. Непривычно видеть, непривычно слышать, непривычно ощущать. Как будто пред ним открылся совершенно нереальный образ.
А может, чувства его и не подводили и в какой-то степени были правдивы. Правдивы для него. Как необыкновенно видеть жизнь, восставшую из холодного праха. Долгое время он был в цепком объятии холода и воющих за окном вьюг. Долгое время снег хрустел под ногами, а солнце было далеко и чуждо. Но теперь всё стало иначе, так? Всё изменилось. Пусть и не мог привыкнуть, однажды он обязательно свыкнется.
Куковала кукушка, щебетали птицы. Много птиц, здесь, совсем близко и совсем далеко, и пение их сливалось в одно сплошное звучание. Так пела весна. Трава покалывала ладони. Прохлада сменялась приветливым теплом. Он чувствовал её, чувствовал весну, глубоко вдыхал внутрь себя, и сердце то сладко замирало в груди, то билось всё чаще – так он любил её.
Он ждал её. Ждал изо дня в день, вглядывался в чёрную, промёрзшую почву, и тогда ужасающая мысль приходила к нему: что если это навсегда? Что если ничего не изменится? Пройдут холода, дни станут длиннее и ярче, а почва будет черна. Черна и холодна. Мертва. Ему никак не верилось, что трава сумеет прорости. Как же она прорастёт, если на много сантиметров был один лишь лёд? Убивший всё живое, всё, что когда-то в ней росло. И деревья останутся стоять нагими и безжизненными, и больше не прилетят птицы в криво висящий под скатом крыши скворечник. Что если это был конец?
Но весна приходила, и всякий страх отступал. Буйно росла трава, и шумела листва, переговариваясь друг с другом, словно спеша поделиться важной новостью. Высказать те слова, что не смогли произнести в зиму. И радовался он всякий раз, как впервые, повидавши столько вёсен. Время бежало вперед, его бег перешёл в галоп, а она никак не менялась. Оставалась вечной.
И больше ему не было нужды печалиться. Ведь он знал, весна пришла навсегда. На этот раз и больше она никуда не уйдёт, не позволит холоду прикоснуться к нему. Жмурясь и плача, он быстро посмотрел на солнце. Долго не вышло, оно было так близко и жгло сетчатку, но даже в боли он продолжал её любить. Ежели не станет глаз, но всё ещё будет слышать и чувствовать. И знать.
Ведь весне не суждено было кончиться.
Подумав о том бесчисленный раз, он улыбнулся, выпрямил ноги и почувствовал, как травинки щекочут босые лапы. Муравьишка пробежал по штанине. На голову села букашка. Она запуталась в шерсти и пыталась выбраться, быстро перебирая лапками. В груди разливалась теплота.
Счастье…
Он был счастлив. Будь за спиной крылья, то взмахнул ими и воспарил к тому небу, выше всех букашек, выше птиц и деревьев – прямо к облакам.
Хотя… и столь ли крылья были ему нужны? Он задумался, но думал совсем не долго, поскольку ответ находился прямо перед ним. Не столь важно. Ему было легко и радостно, он снова ожил, пробился травинкой в растаявшей земле, распустился цветком, отчего всё жмурился и вилял хвостом, став совсем как щенок.
Нежно пахла черёмуха за спиной пред кленовыми зарослями, которые заполонили собой высохшее дно озера. Когда-то здесь была дамба, но со временем её прорвало, вода быстро ушла, а её восстановление уже никого не интересовало. Прошло много лет и стало так, что с виду было трудно сказать, что здесь вообще была вода. Только обломки старого бетона и ржавые прутья арматуры в траве остались от неё. А он выбрал это место вовсе не случайно, и долго приходил сюда по весне. Гулял по осыпавшемуся берегу, или сидел рядом. Было здесь очень спокойно, а все чувства раскрывались навстречу природе. Здесь он был её частью, здесь он видел её. Прекрасную, замершую, вечную.
На небе пролетел коршун. Он вспорхнул с далёкого дерева и долго кружил в вышине, взмахивая своими большими крыльями. На землю падала его тень. Он проследил за полётом птицы, закрыл глаза, выдохнул. После долгого молчания его губы дрогнули, поднялись, как не поднимались давно, и в слух он произнёс:
– Я люблю тебя, дорогая.
Никто ему не ответил. Что ж, это было ничего. Ответа он и не ждал, но знал, что его услышали. Услышала она, что лежала под той черёмухой.
Он был повёрнут к ней спиной, но после, выдохнув, поднялся на ноги и медленно направился к ней. Подобно ему, она была собакой. На её белой шерсти поблёскивали капельки невысохшей росы, чуть приоткрытый рот, хрупкие руки, сложенные на груди. Тонкое и такое же белое платье была широко раскинуто на траве, и всяко глядя на него, задавался вопросом, в самом ли деле видит его, или же то была её шерсть? Совсем неотличимая. Её голова покоилась на корнях черёмухи, крупные розовые гроздья спускались к ней, прямо к её морде, почти касались, будто любя гладили, а вокруг росли ландыши. Крошечные колокольчики и было их столь много, будто бы с виду казалось, что их широкие листья были припорошены снегом. Подойдя к ней, он почувствовал их сладкий аромат и так же сладко стало его сердцу.
Он никогда не мог отвести взгляда от неё, а сейчас она казалась ему ещё прекраснее, нежели было тогда. Росинки сверкали на свету, как россыпь блёсток, дурманила разум черёмуха, а ландыши вот-вот мелодично зазвенят. Вокруг было много всяких луговых цветков: ромашки и одуванчики, похожая на них мать-и-мачеха и фиолетовые прострелы, но только ландыши осмелились подойти к ней настолько близко. Он глядел на неё и уповал её красотой, и голову кружило от мысли, что такая красота могла быть рядом с ним.
Она была здесь и тогда, когда он только явился сюда, и с той поры она совершенно не поменялась. Всё столь нежна и слепеща, она казалась совсем живой, будто бы заснувшей несколько минут назад.
Он медленно склонился над ней, осторожно провёл рукой по шелковистой шерсти на голове, обронив на землю пару капелек. Боялся потревожить, потерять, вернуться и больше её не увидеть. Однако она так никуда и не исчезла.
Его ладонь опустилась ниже, прикоснулась к щеке.
Теперь он уже не боялся, зная, что она никуда не денется. Это была весна, и она осталась здесь, рядом с ним. Осталась навсегда. Навечно. 
Это была его весна. Вечная весна, и, прильнув к её губам, на мгновение ощутил жизнь, которая некогда наполняла их солнечным теплом. Миг прошёл, губы были холодны, а сердце билось так сильно, что удары разрядом тока отдавались в её остывшем теле. Он замер, его пробила дрожь, но он ничего не заметил, ибо был слишком счастлив. Он любил её, любил весну, что навечно осталась рядом с ним.