Furtails
Маккей Хайдикер
«Страшные истории для маленьких лисят - 2»
#NO YIFF #лис #разные виды #хуман #приключения #триллер


Страшные истории для маленьких лисят. Большой город

Кристиан Маккей Хайдикер



* * *


Посвящается К. Чемберсу, который нашёл меня в лесу и повёл вглубь




В ЛЕС ОЛЕНЬЕГО РОГА пришла зима.

По небу рассыпались тучи, тёмные-претёмные. Моросящая серость их лиц менялась от ветра. Они глумились и горевали, гоготали и плакали, высасывая из воздуха тепло, высушивая последнюю зелень. Они разевали рты шириной в целые мили и опорожняли свои студёные глотки.

Тучи утопили в белом весь мир.

Кролики жались друг к другу в норах. Белки забились в дупла. Олени искали убежища под ветками сосен, опасаясь, как бы глумливые лица бури не заметили их и не прикончили ледяными когтями. В лесу настала такая смертная тишина – ни одно живое существо не осмеливалось её нарушить.

Разумеется, ни одно живое существо, кроме лис.

Трое лисёнышей весело бежали сквозь первый обильный снегопад, усами и лапами открывая для себя снег. Они прыгали по морозным перьям и с приятным ледяным хрустом под лапами гонялись друг за другом, бороздя нетронутый снежный покров вдоль и поперёк, как умеют только лисы.

– Я умею вызывать метель! – крикнула альфа. Она уцепилась за ветку и обрушила на голову брату и сестре снежную лавину.

– А я – снежную ящерицу! – крикнула бета, упала животом в белое, вывернула лапы и поползла, оставляя позади глубокий след.

Недоросток посмотрел, как сёстры одними мордами повелевают зимой, и без всякого плана о том, что произойдёт дальше, тоже сунул лицо в снег. Снежинки забили нос, и недоросток чихнул ледяными брызгами.

– Нет уж! – воскликнул недоросток и, щурясь, попытался отряхнуть снежинки с лица. – Гадость какая! Пойдёмте обратно в нору! Пойдёмте навсегда обратно в нору!

Альфа запыхтела, выпуская в морозный воздух облачка пара:

– Мама сказала, чтоб даже лапы нашей не было в норе, пока каждый из нас не поймает добычу.

– А ещё она сказала, что выдернет по усу за каждую снежинку, которую мы притащим с собой, – добавила бета и отгрызла с хвоста белый налипший ком.

Недоросток потрогал лапами окоченевшую морду, желая убедиться, что она никуда не делась.

Альфа пыталась не рассмеяться.

– Побегай, – наставительно сказала она. – Это растопит твой охотничий инстинкт.

Недоросток поскакал по глади свежего снега и вдруг исчез, его тёмный с медным отливом мех поглотило белым. У альфы защемило в груди. Она была самой старшей и, когда мамы не было рядом, отвечала за младших. Её усы вздрагивали от каждого их движения.

Уши недоростка высунулись из сугроба, и хвост альфы облегчённо обмяк.

Недоросток перебирал лапами, словно тонул, и пытался выбраться на твёрдый наст:

– Я не могу! Я даже ходить не могу!

– Помрёшь с голоду, значит! – сказала бета и весело побежала вглубь леса. – Ха-ха!

Недоросток бросил даже пытаться выбраться из сугроба и опустил морду на лапы. В глазах заблестел зимний лес.

– Не бойся, – сказала альфа. Она потянула его за загривок и помогла выкарабкаться на островок голой земли под веткой. – Если сам ничего не поймаешь, я помогу тебе изловить нашу сестрицу. Съедим её.

Усы недоростка изогнулись в злобной ухмылке и тут же вяло повисли:

– Подожди… ты же не по-настоящему, правда?

Альфа закатила глаза.

– Эй! – окликнула бета. – На охоту, недоросток!

Недоросток бросился вслед за ней:

– Мама же говорила, чтоб ты меня так больше не называла! Что, нельзя быть просто Омегой? А лучше называй меня Клык!

Альфа не побежала следом. Она попробовала лапами снег, отыскала участок, который мог выдержать её вес, и осторожно двинулась по нему. Держаться на расстоянии от младших было очень разумно. Недоросток с бетой вышли на охоту с крадучестью лесного пожара. Всё, видимо, закончится тем, что альфе придётся охотиться за троих, а потом раздать каждому по добытому зверьку, иначе мама не пустит в нору.

Альфа обратила слух к земле. Она повертела ушами влево, а затем вправо, прислушиваясь, не скребётся ли под зыбким снегом какой-нибудь грызун. Но не раздавалось ни шороха. Ни писка. Погребённая земля окоченела до безмолвия.

Стоя с навострёнными ушами, альфа вдруг поняла, что примолкла не только добыча. Вот уже несколько минут брат с сестрой не издавали ни звука. Ни лая. Ни визга.

– Бета? – окликнула альфа. – Омега?

Укрытые снегом ветки поймали её голос и заморозили.

Альфа принюхалась, отыскала двойной след, оставленный лапами младших, и поскакала по нему. Глубокий снег становился всё глубже, поднимаясь выше кончиков ушей. Вскоре, чтобы мельком увидеть лес, приходилось уже подпрыгивать, снова проваливаясь в белое после каждого прыжка.

Младших нигде не было видно. Их запах давно потерялся в морозном воздухе.

Альфа поскакала быстрее.

Через несколько прыжков она почувствовала запах крови. Свежей крови. Запах, солёный и тёплый, окрасил воздух. Нос альфы судорожно дёрнулся, а от страха защемило живот.

Это же лисьей кровью так пахнет?

Альфа поскакала вперёд, не позволяя снегу взять верх над её лапами. Тлетворный дух густел и, примешиваясь к запаху зелёных иголок, вёл её под сосну. Сосновые ветки отяжелели под грудами снега, удерживая под собою тени, точно в ловушке.

Альфа сделала вдох. Потом другой. А потом ткнулась носом в заснеженные иголки, просунула морду в темноту… и заметила два пушистых хвоста. Недоросток и бета. Их кровь всё ещё при них.

– Что вы как мёртвые? – воскликнула альфа, проскальзывая под ветками. Ковёр из коричневых иголок мягко покалывал лапы. – Вот скажу маме, что вы убежали, она вам уши откусит.

Ей никто не ответил. Брат с сестрой смотрели во все глаза на что-то, скрытое наполовину стволом дерева. Альфа увидела чей-то мех, стремительно скакнула вперёд и загородила собою младших. Пасть над клыками ощерилась, шерсть на загривке остро вздыбилась.

Перед ними на боку лежал лис. Кровь пенилась в уголках рта и покрывала коркой мех на животе. Ухо у самого основания было немного разорвано.

Когда альфа поняла, что грудь лиса так же тиха, как иголки под ним, шерсть у неё на загривке чуть-чуть улеглась.

– Кто его, думаете, убил? – прошептала бета.

– Что значит «кто убил»? – спросил недоросток. – Лис не убивают. Это мы убиваем.

Альфа принюхалась к ранам лиса и почувствовала что-то похожее на запах тухлых яиц.

– Надо похоронить его? – спросила бета.

– О-о! – протянул недоросток. – А может, нам утащить его в нору? Я скажу, что это моя добыча.

– Нет, – ответила альфа. – На нём может быть проклятье.

Теперь, когда она знала, что лис не опасен, ей стало интересно, кто же его убил. Да и мама захочет узнать. Альфа надула грудь, стараясь казаться больше собственного страха, и шагнула вперёд.

– Ты куда? – зашипела бета.

– Хочу понять, что с ним случилось, – прошептала альфа, подкрадываясь ближе.

– А вдруг оно прячется там, за деревом, которое убило его? – спросила бета.

– А вдруг оно затаилось позади мёртвого, которое убило его, и только и ждёт, чтобы выскочить и наброситься на тебя? – на одном выдохе проговорил недоросток.

Альфа стиснула зубы. От младших, как всегда, никакой помощи.

Медленно ступая, она приблизилась к лису. Но она никак не могла отыскать рану. Она опустила морду, чтобы перевернуть его, и…

– Ф-фу-у-ух-х-х-х-х!

Лис возвратился к жизни.

Бета взвизгнула, недоросток захныкал, и оба нырнули под ветки. Опустив морду и сердито рыча, альфа вздыбила загривок и попятилась назад, отвлекая на себя клыки Чужака.

От страха глаза Чужака стали огромными.

– Кто здесь? – спросил он вязким от крови голосом.

Альфа держалась на расстоянии. Он был больше неё. Пусть даже он ранен, ещё неизвестно, удастся ли ей с ним справиться.

– Прошу вас, – шероховатым голосом заговорил Чужак. – Я вас… не трону. Мне нужна… помощь.

Альфа согнула в коленях ноги, готовая юркнуть под ветки, схватить недоростка в зубы, подтолкнуть бету и бежать, не останавливаясь до самой норы.

И тут вдруг недоросток высунул голову из-под иголок:

– Чем надо помочь?

– Ф-ф! – сердито фыркнула альфа, заставляя его умолкнуть.

– Понял? – зашептала из-под сосны недоростку бета. – Вот из-за этого ты и не доживёшь до весны.

Недоросток зло посмотрел в ответ.

– Мы не можем помочь, – прорычала Чужаку альфа. – Вам надо уйти отсюда.

– Прошу вас, – взмолился чужак. – Я должен… вам рассказать… что случилось. Если вы не выслушаете…

Его голос превратился в какие-то булькающие звуки, и альфе оставалось только догадываться, что он хотел сказать.

Под сосной наступила тишина. Слышалось лишь дыхание четырёх лисиц. Альфа пристальным взглядом смотрела за Чужака, сквозь растопыренные сосновые ветки на размазанный красный след, что тянулся по зимнему лесу.

Бета высунула голову из-под иголок:

– Не умрём ведь, если послушаем, правда? Нас-то двое, а он один.

– Нас трое! – возразил недоросток.

– Да ещё раненый, – закончила свою мысль бета.

Альфа посмотрела на младших, на их головы, торчащие из-под иголок, на их мокрые блестящие носы. Она принюхалась к оставленному Чужаком кровавому следу, ослепительно красному на ослепительно белом снегу. Вот бы мама была сейчас здесь!

– Иди-ка домой, Омега, – сказала альфа.

– Ещё чего! – возмущённо сказал недоросток. – Сама иди-ка домой! Хотя нет, постой. Не ходи, не надо. Оставайся со мной.

– Тебе же сказали, – вмешалась бета, – иди к маме! Мы скоро вернёмся.

– Ладно. Пойду. – Недоросток плюхнулся на бок. – Если потащишь меня домой!

Альфа даже подумала так и поступить, но от одной мысли у неё разболелись зубы.

– Послушаем немного, – сказала она. – Но если я скажу вам бежать, вы побежите.

Младшие выскользнули из-под веток и отряхнули с шубок снег. Альфа уселась перед окровавленным Чужаком и носом показала младшим, чтобы садились на один хвост позади.

– Кто это с вами так? – спросила Чужака альфа.

Чужак облизал с губ красноту.

– Я не могу… начинать… с конца.

Его шумное дыхание никак не хотело выравниваться.

Недоросток помесил лапами иголки, как будто засомневался в своей решимости:

– А эта история, она… м-м… страшная?

– Да… – ответил Чужак. – Только без диких зверей. Без голода. Без… замёрзших хвостов. Ничего такого, что бывает в лесу. – Морщась от боли, он поднял голову и посмотрел на лисёнышей. – Эта история не о том, как выжить.

Лисёныши переглянулись. Разве бывают на свете другие истории?

– Она началась, – произнёс Чужак, – на ферме…

– Я обожаю фермы! – закричал недоросток. – На фермах куры. Я обожаю кур. Обожаю трясти их, пока не умрут.

Чужак закрыл глаза.

– Это была не такая ферма.



Белый сарай


1

– СЕГОДНЯ про что? Про Снежного Призрака?

Про мистера Шорка?

– Про Булькожажда!

– Тьфу! Вы каждый вечер выбираете про Булькожажда.

– Булькожажда! Булькожажда!

– Ладно. Значит, про Булькожажда.

Ферма стояла погружённая в тёмную синеву, если не считать двух источников света. В хозяйском доме мерцал огонёк свечи, слабый и пленительный за кружевными шторами окна. А в норах из проволочной сетки, расставленных по двору, гудели ослепительно красные полосы, от которых лисий мех светился, как пламя.

– Готовы? – прошептала П-838 из своей норы.

Она была бетой, самкой-производителем, беременной следующим поколением лисиц Фермы. Правда, живот у неё ещё не показался.

– Готовы, – ответил О-370. Это был лисёныш-омега. Его нора примыкала к норе П-838.

– Только рассказывай на этот раз правильно, – сказал Н-211. Нора недоростка располагалась позади норы О-370 в ряду, что стоял ближе к лесу, с которым граничила Ферма. – Юли никогда не кусал Булькожажда за тысячу задниц. У булькожаждов вообще не бывает тысячи задниц!

П-838 приподняла бровь:

– А куда, по-твоему, уходит еда из его тысячи пастей?

О-370 громко прыснул. Он никогда в жизни не видел ни одного существа с тысячью пастей. Не говоря уж о тысяче задниц. Но это не мешало ему всматриваться сквозь сетку норы вглубь леса и воображать себе немыслимое создание, чьи пасти заполонили сумрачную тень.

– Только рассказывай, чтоб было страшно, – сказал Н-211. – Вот так.

Он защёлкал зубами в разные стороны, пытаясь изобразить, как щёлкают разом бесчисленные пасти болотного чудища из старой истории. Со стороны же смотрелось так, будто он ловит муху и никак не может поймать.

О-370 расхохотался:

– Не убейся, Двести одиннадцатый.

Н-211 прыгнул и прижался лапами к сетке, разделявшей их норы:

– Везёт тебе, что меня там нет! Я б тебе рожу отбулькожаждал!

– Да я б отъюлил твою тысячу задниц! – ответил О-370, бросаясь на сетку со своей стороны.

И оба кинулись в драку сквозь проволочные переплетения сетки. Щёлкая клыками и напирая на шаткую преграду, каждый пытался опрокинуть другого на спину. Как и большинство других драк, эта тоже закончилась ничьей, и лисёныши попáдали в норах, завывая от воображаемых ран.

– Моё лицо! – кричал О-370.

– Мои задницы! – скулил Н-211.

И оба зашлись от хохота.

Н-211 приходился О-370 двоюродным братом, да ещё был ему лучшим другом. Разумеется, своей дружбой они прежде всего были обязаны тому, что их норы находились бок о бок. Однако О-370 был совершенно убеждён, что его поместили рядом с самым классным, самым весёлым лисом на всей Ферме. Они с такой неистовостью пожирали истории о Юли и Мии, с какой не пожирали даже еду, которую им давали два раза в день. И когда остальные лисы укладывались спать, они вдвоём принимались разыгрывать приключения из этих историй – насколько им позволяли сетчатые норы, которые были в два хвоста шириной и в два хвоста глубиной.

– Кхм, – прочистила горло П-838.

Н-211 улёгся, подпихнув под себя лапы, а О-370 остался стоять. В самые захватывающие моменты историй ему нравилось чувствовать под собой ноги.

Деревья раскачивались и скрипели. П-838 прикрыла глаза:

– Болото разинуло влажную глотку и поглотило Юли и Мию целиком.

– Хе-хе-хе, – противненько захихикал Н-211.

О-370 опустил ресницы, и в размытой картинке ему привиделось, как поникли обросшие серым деревья, как из-под палой листвы проступили омуты чёрной воды.

– В вышине, в спутанных ветках, – продолжала П-838, – сидели белые, точно призраки, птицы. Заметив лисёнышей, они подняли головы к небу и защёлкали клювом. Сквозь прикрытые ресницы О-370 показалось, будто лунный свет, упавший на ветки, отрастил перья.

Голос П-838 превратился в рычание:

– И в бездонной глубине илистого озера что-то запузырилось.

Ноги у О-370 напряглись, словно у кузнечика. Ему до боли хотелось разодрать сетку и устроить охоту на чешуйчатого Булькожажда, или удрать от завываний Снежного Призрака, или схватиться с кровавыми клыками Мистера Шорка. Ему хотелось унюхать жёлтое зловоние – проклятие, которое превращало лисиц в безмозглых каннибалов; ему хотелось собрать всех на свете беспомощных лисёнышей и укрыть под надёжной защитой Фермы.

– Хватит перевирать историю! – зарычал Н-211, и О-370 понял, что перестал слушать. – Это был енот, не енотиха! И не говорил он никогда, что у Юли красивая шубка! И не просил он никогда переехать к нему на болото.

П-838 презрительно подняла морду:

– Говорил. Это енотиха, и она надеялась покрыть ежевичные пятнышки Юли склизкими болотными поцелуями.

– Тьфу! – Н-211 закатил глаза так сильно, что едва не перевернулся.

– Это оскорбление наших предков, – грозно прорычал низкий голос.

П-838 вздрогнула, а О-370 навострил уши.

Это рычал А-947, через две норы от них. Его силуэт неясно виднелся за сетчатыми стенами. Альфа был на три зимы старше лисёнышей. Мех у него был яркий, как жёлудь, острые уши черны, как ночь, а кончик хвоста белый, будто луна. Глаза пылали огнём под красным светом обогревателей.

– Булькожажд мог бы запросто перекусить этого енота, словно мышонка, – сказал А-947, кривя над клыками губы. – Он мог бы обратить свои зубы против Юли и Мии, в один миг превратить их в месиво шерсти и крови. Юли повезло выбраться из болота всего лишь без одной лапы.

О-370 ухмыльнулся, глядя на Н-211, который ухмыльнулся в ответ. Это уже больше походило на правду.

– Если бы ты, Триста семидесятый, знал, какая на самом деле была у них жизнь, – рычал А-947, – твой хвост перестал бы вилять.

О-370 резко вытянулся по стойке смирно и сел на хвост, чтобы тот не вилял.

Лис-альфа уставился в зияющую темноту между деревьев:

– У тебя коченеют уши, у тебя кровоточат лапы, а хвост разрывается надвое. Голод терзает тебя изнутри так сильно, что рёбра хрустят при каждом вдохе.

– Фу! – сказала П-838.

А-947 впился красным взглядом в О-370:

– Каждая тварь в лесу вынюхивает твой след. Каждый барсук. Каждая сова. Каждый коралловый аспид. Все они ждут не дождутся, когда ты на мгновение потеряешь бдительность, и тогда они утащат тебя во тьму, вскроют живот и полакомятся твоими потрохами. Р-Р-РА-А-А!

Альфа стремительно прыгнул на сетку, и лисы – все трое, даже П-838 – вздрогнули.

– Ха-ха-ха! – утробно расхохотался А-947. О-370 облегчённо прыснул.

– Вот, Восемьсот тридцать восьмая, как надо из них изгонять всю дикость, – сказал А-947. – И тогда, как только настанет час, они с признательностью войдут в Белый сарай.

О-370 посмотрел сквозь сетку на Сарай, который стоял на краю лужайки напротив фермерского дома. Краска на стенах Сарая была яркая, точно облака в сентябре. Крыша сияла золотом даже ночью. Когда выпадал снег и рыжие лисьи шубки становились густыми, Фермер уводил в Сарай всех недоростков и омег, и там, в Сарае, они воссоединялись с предками. Там, в Сарае, Н-211 и О-370 станут лакомиться персиками и сороконожками и бесконечно нежиться под тёплым мехом у мам и пап, у бабушек и дедушек, у прабабушек и прадедушек.

Некоторые альфы и беты останутся в сетчатых норах и станут рассказывать истории о Мии и Юли новым лисёнышам, только что из щенячьих загонов.

– Мы рассказываем эти истории не за тем, чтобы вас напугать, – сказал А-947. – Мы рассказываем, чтобы вы знали, какой была жизнь до Фермы. Чтобы вы понимали, как вам повезло оказаться здесь.

О-370 перевёл взгляд с леса на проволочную сетку, которая защищала его от жестоких существ, что обитали в лесной чаще. В зябком воздухе угасающих осенних дней он чувствовал, как тепло от обогревателя растекается по ушам. Он попытался обнаружить в себе признательность к Ферме со всеми её удобствами. Но признательность не приходила.

Лис-альфа с гордостью оглядел Ферму:

– Жертвы, принесённые Мией и Юли, привели нас сюда. В это место, которое гораздо дороже Венцового леса. – Он кивнул на фермерский дом. – Такие люди, как Фермер или Мисс Поттер, дают нам тепло, дают крышу над ушами, дают в изобилии пищу. За это мы им обязаны – мы обязаны стать ручными.

Из множества историй о Мии и Юли история с Беатрис Поттер нравилась О-370 меньше всего. Добрая женщина привела Мию из мрака дикой природы к свету собственной хижины, окружила молодую лисичку заботой, кормила её, а потом вновь отпустила от себя на поиски приключений.

Скучища.

В самые сокровенные минуты О-370 боялся, что Белый Сарай – это тоже скучища. Что там настанет конец всем приключениям.

– У тебя-то по-прежнему на усах дикость, я знаю, – сказал А-947, обращаясь к О-370. – Не беспокойся. Мы избавим тебя от неё. Будем рассказывать истории так, как случилось на самом деле. Со всей кровью, кишками и оторванными лапами.

Рот О-370 дёрнулся в подобии улыбки, и А-947 отвёл от лисёныша налитый красным взгляд.

– Продолжай, Восемьсот тридцать восьмая. – Альфа улёгся поудобнее в своей норе.

– Хорошо, ладно, – прошептала П-838. – Енотиха никогда не признавалась Юли в своей неугасимой любви. Но если бы Юли поглубже заглянул к ней в глаза, он увидел бы в них тень тоски – как если бы только он мог заполнить бездонное болото её души.

– Разбуди меня, когда это закончится, – проворчал Н-211.

О-370 ещё разок принюхался к лесу, надеясь на слабый запах жёлтого, или лилового, или снежного меха, или болотного дыхания. Но приключения, как всегда, оставались там, куда его нюх проникнуть уже не мог.

ДЗИНЬ! ДЗИНЬ! ДЗИНЬ! ДЗИНЬ!

– Наконец-то! – вскочил на лапы Н-211.

Бряцание черпака по ведру с едой вызвало среди лис Фермы переполох, и, поскуливая, все вышли вперёд в своих сетчатых норах. У О-370 потекли слюнки и зачесалось ухо. И все мысли о Белом Сарае растворились в голодных повизгиваниях, которые разносились по Ферме в предвкушении еды.


2

– ПОРА ЕСТЬ!

Ферн, дочка Фермера, шла с ведром вдоль сетчатых нор и черпак за черпаком бросала сквозь ячейки хлюпающее красное месиво. Лисы грызли окровавленные кусочки – кому доставались жабры, кому – куриная ножка, а иногда попадался и глаз.

Фермер наблюдал за всем, стоя в дверях дома – тёмная тень в прямоугольнике света.

– Сетку проверь! – крикнул он дочери.

Ферн сунула пальцы в проволочные ячейки, побренчала и двинулась дальше вдоль нор.

Чем ближе бряцала ведром Ферн, тем громче поскуливал О-370, тем сильнее перебирал лапами. Ферн дала двойную порцию П-838 и её нерождённым щенкам и подошла наконец к самым дальним норам. Мелькнул черпак, и еда пролилась дождём вокруг О-370 и его двоюродного брата.

Н-211 немедленно принялся за лакомство, а О-370 прижал ухо к сетке.

– Привет, малыш! – улыбнулась Ферн.

Она протянула руку за деревянный каркас, который удерживал норы, и повесила ведро на гвоздь, который торчал сбоку. Потом подняла руку вверх, просунула пальцы в сетку и почесала О-370 ухо возле бирки.

Из горла О-370 вырвалось ворчание, а глаза облегчённо затрепетали. Ногти у Ферн были длинные и немного пахли куриным жиром. О-370 так и подмывало облизать их начисто, но зудящее ухо оказалось важнее пустоты в желудке. Лисёныш прижал голову к пальцам девочки.

– О-о-о, – протянула она, – да ты сегодня уж совсем ласковый!

Ухо возле бирки чесалось всегда, сколько О-370 себя помнил. Прокол – острый и белый, – от которого глаза вылезали на лоб, стал самым первым воспоминанием. Ухо дёргалось и кровоточило, а он смотрел в яркое голубое небо, впервые осознавая боль и красоту мира.

Когда Ферн перестала чесать, зуд ещё не унялся. О-370 тяжело застучал задней лапой, дотягиваясь до основания уха и пытаясь доделать начатую работу. Но, в отличие от ногтей Ферн, его неуклюжие когти никак не могли добраться до бирки.

– Папа! – крикнула Ферн в сторону дома. – Можно, мы этого оставим?

О-370 навострил уши. Неужели вместо Сарая он отправится жить в фермерский дом? Ферн – девочка милая. И голосок у неё приятный, будто осенний ветер, и от неё всегда пахнет лимонным мылом. Что может быть лучше, чем стать её любимцем? Только отправиться на поиски приключений.

Тень Фермера покачала головой:

– Ты ведь знаешь ответ.

– Ну, пожалуйста! – взмолилась Ферн. – Я этого надрессирую, правда! Я его научу, чтоб не писал на ковёр!

Фермер погладил подбородок.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты ведь ещё не зашила мои тёплые кальсоны, которые разодрал предыдущий.

Ферн сморщила нос и ещё разок ущипнула О-370 за ухо.

– Я бы назвала тебя Мироцвет.

Н-211 сдавленно захихикал, и О-370 ощерил в ответ клыки. Если ему всю жизнь станут чесать ухо, он готов примириться даже с именем Мироцвет.

– Ничего не забыла? – крикнул Фермер, поднимая лопату.

Плечи у Ферн поникли:

– А надо?

Фермер показал ручкой лопаты на пустоту под сетчатыми норами – они стояли на деревянных столбах на высоте в три хвоста от земли:

– Если долго не убирать отходы, от запаха портится мех, ты же знаешь.

Это правда. От вонючих коричневых куч под сетчатым полом у О-370 слезились глаза, а мех становился склизким. В заботе о лисах Фермер с дочкой всегда делали всё, что в их силах: убирали лопатой отходы, проверяли сетку, чтобы никто не сумел ворваться в норы. О-370 очень хотел ощутить в себе больше признательности.

Он повернулся, собираясь приняться за разбросанные по полу лакомые кусочки:

– Эй!

Пока О-370 чесали за ухом, Н-211 просунул в сетку свой длинный язык и украл у него часть еды.

Н-211 облизал рот.

– А ты больше флиртуй, Мироцвет!

– Я тебе покажу – мир! – прорычал О-370 и схлестнулся с двоюродным братом у разделявшей их сетки.

Схватка становилась всё лучше и лучше, как вдруг П-838 шепнула:

– Мальчики! Тише!

– А что? – сощурился Н-211. – Что случилось?

О-370 проследил глазами за взглядом П-838 и увидел, как Фермер, сойдя с веранды, снял кепку и уставился в небо.

– Ну же, – пробурчал в облака Фермер, – подай хоть какой-нибудь знак. – Он вздохнул и снова водрузил кепку на голову. – Ладно, Ферн, избавлю тебя – можно не убирать какашки. Пора заготавливать.

– Правда? – воскликнула Ферн, хлопнув в ладоши.

– Сколько можно ждать снегопада! – ответил Фермер, поднялся на веранду и вынес из-за двери две пары перчаток. – Банк умыкнёт всю собственность прямо из-под нас.

О-370 посмотрел на Сарай, который мягко светился в вечернем свете. Интересно, там холодно? Поэтому лисы отправляются внутрь только в разгар зимы, когда мех на шубках становится гуще всего? У него не было ни одной догадки. Ферн с отцом говорили много такого, что невозможно понять. Всякий раз, когда О-370 спрашивал у старших лисиц, что имели в виду люди, ему отвечали, что всё станет ясно, едва он сам и другие лисы окажутся в Сарае.

– Первыми пойдут старшие альфы, – сказал Фермер, подавая Ферн одну пару перчаток. – Мех у этих уже довольно густой, так что свет нам не отключат. Потом, как выпадет снег, займёмся недоростками и омегами. А потом уж самки-производители – как появятся щенки. – Он резко хлопнул в ладоши и повертел пальцами в воздухе. – Ну, что ж, идём собирать.

Ферн пронзительно взвизгнула и сунула руки в перчатки.

У О-370 защемило сердце. Вот они и настали – сумерки лисёнышества. Если альфы уже сейчас отправляются в Сарай, не за горами тот день, когда и они с Н-211 отправятся следом. А ведь они так и не испытали даже малюсенького приключения!

– Что ж, мои дорогие лисы, – величественно произнёс А-947, глядя, как Ферн с отцом идут по двору. – Кажется, пробил час.

– О-о-о, – простонал Н-211, – кроме тебя, никто не рассказывает истории так хорошо!

– Спасибо большое, – обиженно запыхтела П-838.

Ферн подошла к клетке А-947 и широкими глазами посмотрела на крупного лиса:

– А он не укусит?

– Не-а, – ответил Фермер. – Твой дедушка научил меня разводить только самых тихих. Чтобы с каждым поколением из них выходила вся дикость. Вот поэтому у них глаза такие большие, а уши болтаются. Да и зубы довольно тупые. Только смотри, чтобы перчатки сидели плотно и морду ему держи от лица подальше.

Ферн кивнула и затянутыми в перчатки руками с трудом вставила ключ в замок.

А-947 гордо выпятил грудь.

– Рассказывай истории так, как следует, – сказал он, оборотясь к П-838. – Пускай тьма остаётся в лесу, где ей самое место. Пускай страх живёт в юных лисьих сердцах, дабы оставались они признательны Ферме. Дабы ни единый лисёныш не испытал вовеки того, что выпало Юли и Мии.

П-838 торжественно склонила голову:

– Обещаю.

– А вы, лисёныши, – заговорил А-947 с Н-211 и О-370 и вдруг подмигнул, – берегите хвосты!

Замок открылся, и Ферн робко сунула затянутую в перчатку руку в нору к лису-альфе.

– Тише, тише, – заворковала она. – Я больно не сделаю.

А-947 даже не зарычал – он покорно позволил девочке взять себя за шкирку и потащить по лужайке.

– Я не стану менять истории слишком сильно, – провыла ему вслед П-838. – Разве только в конце устрою, чтоб мистер Шорк убежал с мисс Лисс.

А-947 не обернулся. Он с молчаливым достоинством шагал к Сараю.

– Я пошутила! – тявкнула П-838.

О-370 смотрел, как Фермер открывает в Сарае дверь – ровно настолько, чтобы пройти внутрь, как зажигает огни, и те, замерцав, заливают темноту вокруг белым.

– Подожди тут, Ферн, – сказал Фермер и зашёл в Сарай.

О-370 и Н-211 прижались носами к сетке, надеясь хоть мельком заглянуть в Сарай сквозь приоткрытую дверь.

Но из-за света ничего не было видно. Там, должно быть, уже целые сотни лис. А может быть, целые тысячи.

«Как они там все помещаются?» – спросил у мамы О-370, когда жил с ней вместе в щенячьем загоне.

«Сарай простирается в лес на целые мили, – прошептала мама. – Далеко-далеко. Настолько, чтобы хватало места всем лисам, которых ты знаешь, и всем лисам, которых не знаешь. Моим родителям, их родителям… всем, кто появился на свет после Юли и Мии».

О-370 подумал, что мама наверняка права, ведь он никогда не видел, чтоб лисы выходили из Сарая. Только Фермер выносил оттуда какие-то деревянные ящики и складывал в кузов грузовика. Но ящики были такие плоские, что лисица бы внутрь не поместилась. И всё же, как ни пытался О-370 представить себе столько лис, которые живут в одном месте, эта картина никак не умещалась у него в голове.

Фермер вышел из Сарая и потянулся рукой к А-947.

Ферн оттащила альфу назад:

– Я хочу помогать во всём!

Фермер покачал головой и улыбнулся:

– Подожди, пока исполнится тринадцать.

Ферн подняла на отца большие глаза и заскулила, точно голодный лисёныш.

Фермер расхохотался и взлохматил дочери волосы:

– Ну, что ж, кто готов убирать навоз, тот заслуживает и веселья.

«Веселья?» – подумал О-370. В Сарае бывает весело?

Ферн вошла в открытую дверь, и А-947 исчез в белой пелене. Фермер возвратился к сетчатым норам и одного за другим перенёс в Сарай всех остальных старших альф.

Как только последний альфа оказался внутри, Фермер захлопнул за собой дверь, окатив сетчатые норы воздушной волной. Она пахла сырой сосной и плесенью. Сладким запылившимся мехом и… чем-то ещё. Этого запаха О-370 никак не мог разобрать. Чем-то колючим.

Вместе с Н-211 они сидели в норах и смотрели широкими глазами на явление, о котором только слышали. Всё вокруг стихло. В лесу беспокойно дрожали листья. Распахнутая сетчатая дверь в нору А-947 со скрипом качалась взад и вперёд.

Обогреватели вдруг потускнели… мех у лисиц встал дыбом от статического электричества, и…

ЗЗТ!

Щели между досок в стенах Сарая вспыхнули Голубым, да так ярко, что перед глазами О-370 замерцали призрачные полосы.

– Ух ты! – прошептал Н-211.

О-370 заморгал, пытаясь разогнать полосы. Свет оказался даже ярче и гораздо красивее, чем он воображал. Становилось даже немного больно. Мама рассказывала, что Голубая вспышка возникает из-за разрядов статического электричества на шубках, когда лисы наконец воссоединяются в Сарае и в знак приветствия им дозволяется потереться друг с другом мордами, не разделёнными сеткой. О-370 представил, как А-947 сейчас тычется мордой в своих маму и папу, в сестёр и братьев и даже, может быть, в Мию и Юли.

– Скорей бы уже оказаться там! – сказала П-838. И, чтобы защитить от холода нерождённых лисёнышей, она свернула хвост колечком на животе.

– Скорей бы! – сказал Н-211. – Буду есть персики и сороконожки, пока из ушей не полезет.

– Да, – сказал О-370 без особого упоения, – скорей бы.

В Белом Сарае не прятались Булькожажды. Не водились ни Снежный Призрак, ни мистер Шорк.

Только мир и покой. И лисы.

Никаких тебе приключений.


3

ПОКАЗАЛИСЬ ЗВЁЗДЫ, обогреватели потускнели, и настали Чёрные Часы. Забормотал ветер, глухой и угрюмый, принялся раскачивать вокруг нор деревья, трещать их голыми ветками. Ветер дул разом со всех сторон – сквозь пол и сквозь стены, хлопал плёнкой, наброшенной на крышу, дребезжал сеткой, словно хотел ворваться внутрь.

Лисы на Ферме свернулись на ночь клубочком, спрятали морды в изгибах пушистых хвостов. Все уже давно спали крепким сном – животы поднимаются и опадают, ноздри посвистывают, ресницы подрагивают от снов…

Не спали, само собой, только двое лисёнышей в самом конце.

– А потом ещё это место, где Юли расправляется с отцом, и такой – р-р-р-ра-а-а! – прошептал О-370 и со всей силы подпрыгнул в сетчатой клетке.

– Ш-ш-ш! – зашипел Н-211, стараясь не хихикать, и на всякий случай посмотрел на П-838. Она спала. – А помнишь вот это место, где Мия кусает барсука за хвост и такая: «Не-а! Я не дам тебе обидеть моего друга».

– Я бы так смог, – проговорил в ответ О-370. – Я бы точно спас твою жизнь.

– Да ладно! Это я бы спасал твою!

– Пф! Мою даже спасать не придётся.

Двоюродные братья шептались сквозь сетку про приключения и носами показывали на чудовищ, чьи очертания рисовались в беспокойном лесу. О-370 пытался вообразить, как на залитых лунным светом полянах Юли и Мия отражают нападения чудовищ во имя всего лисьего рода. Но деревья в эту ночь отказывались играть. Листья оставались листьями. А тени всего лишь тенями.

– Что бы ты сделал в первую очередь? – спросил О-370, вглядываясь в лесную тьму. – Ну, если бы оказался там?

– Я бы перепробовал всю еду, – ответил Н-211. – Всё, что ели Юли и Мия. Кузнечиков, беличьи сердца, даже эту странную ящерицу, которая с жабрами. Ну, а ты?

– Честно? – проговорил О-370. – Я хочу хоть разок унюхать чью-нибудь задницу, кроме твоей.

Их морды чуть не разорвало от хохота – обоим пришлось прикусить языки, чтобы удержать смех. Из-за беременности П-838 становилась очень сварливой, когда ей мешали спать. Но её живот, слабо освещённый звёздным светом, поднимался и опускался, ровно и медленно.

Скри-и-и-и-ип…

От этого звука у лисёнышей встрепенулись уши.

– Что это? – выпучив глаза, спросил Н-211.

О-370 сглотнул в горле ком и покачал головой. Он внимательно всматривался в лес и ждал, что же произойдёт. Может быть, рухнет дерево и освободит их из нор? Может быть, покажется Булькожажд? Может быть, так начинается приключение?

Скри-и-и-и-ип…

Уши О-370 разочарованно сникли. Это была всего лишь дверь Сарая.

Фермер шагнул из Сарая во тьму, а следом за ним и Ферн, чьё бледное лицо будто светилось в ночи.

– Ну, ты как, ничего? – спросил Фермер.

Ферн коротко кивнула.

Фермер поморщился.

– Ты ведь понимаешь, что им вовсе даже не больно, правда?

О-370 дёрнул ушами. Точно так же всегда говорили на Ферме лисы. В Белом Сарае наступает конец всякой боли.

Ферн хмуро посмотрела на отца. Глаза у неё блестели, а губы дрожали.

– Я думала, мы их только стрижём…

Фермер вздохнул.

– Так и знал, что надо подождать, пока не подрастёшь. – Он стиснул руками её плечи. – Это наша работа, Ферни. Чем-то надо зарабатывать на жизнь.

Ферн обернулась и не сводя глаз стала смотреть на Белый Сарай.

– Но ведь они больше никогда не будут бегать. И нюхать деревья. И…

Именно этого О-370 и боялся. В Белом Сарае наступает конец всем приключениям.

– Это правда, – ответил Фермер. – Не будут. – Он опустился на колени и оказался лицом к лицу с дочерью. – Но ты же видела, как им счастливо жилось. Спали себе в уютном местечке. Ели два раза в день. Как бы я хотел, чтоб и мне кто-то устроил такую жизнь, честное слово.

Ферн хмуро посмотрела в траву.

Фермер стянул перчатки.

– Хотел тебя удивить, но… Ты знаешь, что мне всегда было не по карману сделать тебе такой подарок. А вот в этом году получится. Тот, кто выполняет работу, заслуживает её плодов.

Её сердитый взгляд немножечко потеплел. Она посмотрела внимательно на отца, потом оглядела сетчатые норы. На какое-то мгновение О-370 даже поймал её взгляд, но она вздрогнула и отвернулась.

– А можно будет… надевать в школу? – спросила Ферн.

– Не мучай меня, – засмеялся Фермер.

Он поднялся и одной рукой обхватил её за плечи. Она прильнула к отцу, и они вдвоём подошли через двор к дому и закрыли за собой дверь.

О-370 вскинул голову.

– О чём, по-твоему, говорил Фермер, когда обещал Ферн сделать подарок? И что значит это её «надевать»?

– М-м? – переспросил Н-211. Он выгрызал зуд между пальцами и особенно не прислушивался. – А! Ну, наверное, хочет позволить ей взять А-947 в дом. Ты-то, видимо, для неё слишком страшный.

О-370 не хотелось затевать драку прямо сейчас, даже в шутку. Он повалился на бок… и заметил кое-что необычное. Ведро, из которого им раздавали еду, всё ещё висело на гвозде, торчавшем из деревянной балки между его норой и норой двоюродного брата. Ферн забыла его унести.

О-370 просунул лапу в ячейку сетки и ударил по ведру. Оно закачалось из стороны в сторону на проволочной ручке. Скоро выпадет снег, и О-370 с Н-211 отправятся в Сарай. И все приключения, которые они могли бы испытать в жизни, останутся только в воображении, разыгравшемся под защитой сетчатых нор.

Он снова толкнул лапой ведро – со злостью на этот раз, отчего оно закачалось сильнее. Ручка скользнула по гвоздю, зацепилась за плоскую шляпку и на волосок выдернула гвоздь из дерева.

О-370 наклонил голову. Месяц назад он видел, как Фермер забивал гвозди в балку, чтобы вся конструкция меньше шаталась. Взгляд О-370 пробежал от гвоздя вверх по балке, которую удерживал гвоздь. Балка подпирала жестяную крышу и держала натянутой проволочную сетку, которая отделяла его от двоюродного брата.

О-370 снова качнул ведро, и гвоздь со скрипом вылез ещё на усик.

– Э-э, – подал голос Н-211, – ч-ч-что это ты делаешь?

«А что, интересно, будет? – задумался О-370 и снова ударил по ведру. – Что, интересно, будет, если гвоздь выскочит совсем? – И ещё удар. – Сетка откроется? – Два удара один за другим. – Смогут они вместе с братом улизнуть из норы хоть ненадолго? – Ещё три удара. – Чтобы хватило на одно короткое приключение? – Он начал попадать в ритм. – Пока они не отправились в Белый Сарай и не позабыли навек о врождённой дикости…»

– Триста семидесятый! – прошептал-прошипел Н-211. – Ты меня слышишь?

– Мы, – сказал О-370 и качнул ведро ещё раз, – отправляемся, – и ещё, – на поиски, – ещё, ещё, – приключений.

– Мы чего? – спросил Н-211, глядя, как гвоздь всё больше и больше вылезает из дерева.

О-370 ничего не ответил. Он только бил всё сильнее и уже выдернул гвоздь так, что тот стал сгибаться под тяжестью ведра.

РРРКТ!

Балка застонала. Проволочная сетка провисла.

– М-м, Триста семидесятый? – запаниковал Н-211.

О-370 ударил по ведру ещё раз.

РРНТ!

– Триста семидесятый!

И ещё.

Скр-р-р-р-р-р-рп!

Балка стала крениться на сторону. Потолок начал сползать.

Пок!

Гвоздь выскочил.

Крк!

Дерево треснуло.

ФФУМ!

И весь мир вокруг рухнул.


4

О-370 НЕ МОГ ДАЖЕ ПОШЕВЕЛИТЬСЯ. Что-то холодное и тяжёлое навалилось сверху, придавив его к сетчатому полу. Он открыл глаза и увидел, что ярко-красные зигзаги повисли в нескольких дюймах от его носа. Обогреватели шипели, как умирающее насекомое, отражаясь в жестяных волнах потолка, грозившего его раздавить.

Он понял. Нора обрушилась. Он в ловушке.

– Триста семидесятый! – раздался перепуганный голос. – Двести одиннадцатый! Вы живы? Отзовитесь!

Это была П-838. Её голос звучал откуда-то издалека.

О-370 с трудом повернул голову под тяжестью крыши.

– Пожалуйста! – в голосе П-838 нарастала паника. – Кто-нибудь, скажите хоть что-нибудь!

О-370 открыл было рот, чтобы ответить, но крыша тяжело давила на грудь. Ёрзая и извиваясь, он прополз вперёд. Край жестяной крыши оказался отогнут, и его глазам открылись голые ветки под звёздным небом. Он оттолкнулся, упираясь задними лапами, и скользнул в дыру. Он жадно заглатывал воздух и облегчённо пыхтел, довольный, что выбрался из-под обломков.

– Придурок! – зарычала сквозь сетку П-838. Её нора не обрушилась. – Если только крыша не отрезала тебе язык, я тебя пришибу за то, что не отвечаешь! – Её черты смягчились. – Живой?

О-370 неуклюже поднялся на лапы и шагнул на крышу. В ноге расцветала тупая боль.

– Кажется, да, – ответил он, покачиваясь на лапах. – Нога болит.

– Хорошо, – сказал П-838.

Он поднял голову, и рот у него захлопнулся сам собой. В первый раз за все свои луны О-370 видел Ферму не через сетку. Переплетённые проволочные кружки разбивали мир на кусочки, маленькие и понятные. Он попробовал охватить всё вокруг одним взглядом – лужайку, деревья, небо, хозяйский дом. Всё было такое… ух!

Голова закружилась. Ему стало казаться, что он летит.

Это же история!

– Двести одиннадцатый! – повернулся он к брату, захлёбываясь от восторга.

Дыхание тут же перехватило: нора двоюродного брата тоже обрушилась – не осталось ничего, кроме гнутой жести и смятой сетки.

Под жестяной крышей – комок рыжего меха. Комок лежал и не шевелился.

– Двести одиннадцатый! – задрожал О-370.

Комок не издал ни звука.

О-370 осторожно проскакал по краю обвалившейся крыши, следя, чтобы она не прогибалась под его весом. Он спустился на деревянную раму, уцепился клыками за жестяной угол и потянул что было сил. Это оказалось непросто, но О-370 превозмог себя и сдвинул крышу на пару дюймов.

Н-211 лежал на спине с широко распахнутыми стеклянными глазами.

У О-370 похолодели уши.

– Ох, нет, – забормотал он, – нет, нет, нет!

Н-211 хлопнул ресницами:

– Обалдеть, к бреху!

– Что за выражения! – возмутилась П-838.

Страх растаял было в животе у О-370. И вдруг закипел:

– Ты почему молчишь?

Н-211 вскочил на лапы:

– А ты заслужил, когда сломал норы!

О-370 рванулся вперёд, предполагая, что сетчатая стена его остановит, но, к своему изумлению, ударил Н-211 лапами прямо в лицо. Изумление стало только сильнее, когда клыки брата впились ему в ухо. В отместку он вцепился Н-211 в загривок, и они покатились по крыше. Он кожей чувствовал каждый зуб, каждый коготь, каждый рокот рычащего брата.

Больно. И так чудесно.

– Парни! – крикнула П-838.

О-370 разжал пасть, сжимавшую горло Н-211, а брат выпустил из зубов его ухо. Оба едва не задыхались. О-370 вдруг догадался, что, когда они с братом коснулись шубками, никаких искр между ними не полетело. А ведь им всегда говорили, что происходит именно так – лисы встречают друг друга в Сарае и вызывают яркую вспышку Голубого. Но всё вышло по-другому, и О-370 почувствовал вдруг какую-то брезгливость, только сам не понимал, почему.

– И что вы теперь собираетесь делать, гении? – спросила П-838. – Спать-то вам негде.

Лисёныши огляделись. Четыре стены, которые прежде оберегали их от мира, лежали в обломках под лапами. Над головой висело холодное чёрное небо, а тёплое свечение обогревателей сменилось ледяным светом звёзд. Ветер обдувал шубки. Ветки тянулись со всех сторон. Из гущи деревьев за ними следили невидимые глаза.

О-370 задрожал. Он и сам не знал – от восторга или от страха.

Он повернул голову к фермерскому дому и принюхался. От дома пахло погашенными на ночь свечами. Рухнувшая крыша не разбудила Фермера. Норы больше не удерживали их с братом. И они ещё не скоро туда вернутся.

Р-р-р-рн!

О-370 услышал позади какой-то шорох. Он оглянулся и увидел, как Н-211, напрягая силы, лезет мордой под изогнутую крышу.

О-370 вскинул голову:

– Ты чего?

– Издеваешься? – ответил Н-211, подпирая головой крышу в надежде выпрямить. – В любую секунду из леса может выскочить какое-нибудь чудовище! Помоги мне!

О-370 посмотрел в лес. Он ждал, что сейчас в осколках лунного света материализуется барсук, или мисс Лисс выйдет шатаясь из-за кустов, или мистер Шорк с окровавленными зубами набросится из темноты.

Ничего не произошло.

О-370 наступил на крышу, собственным весом пресекая неловкие усилия двоюродного брата.

– Посмотри вокруг, Двести одиннадцатый! Пока Фермер не увидел, что произошло, мы на свободе! Можем делать, что захотим! Запрыгнуть на грузовик! Заставить Гризлера за нами гоняться! Можем даже отправиться в лес и устроить охоту на ящериц! Мы научимся и когда-нибудь схватимся с Булькожаждом!

Крыша соскользнула с морды Н-211. С тревогой в глазах он посмотрел в лес.

– Мы же всегда этого хотели! – воскликнул О-370. – Пройдёт много лун, а лисы на Ферме всё ещё будут говорить о Великом Обрушении Нор. Даже когда мы отправимся в Белый Сарай. Пускай она не такая захватывающая, как старые, но это история!

Двоюродный брат нахмурясь посмотрел вниз на крышу.

– А что скажут наши предки? Вдруг они почуют от нас запах дикости и не позволят войти в Белый Сарай?

– Ну, сам подумай, – ответил О-370. – Они впустили Юли и Мию. А уж у них-то дикости хоть отбавляй!

Н-211 прикусил в раздумьях язык.

П-838 вздохнула.

– Теперь, пушистые колобки, когда ушёл Девятьсот сорок седьмой, я стала за вас в ответе. И должна сказать, Триста семидесятый, что за всю жизнь не слыхала ничего глупее. У меня нет желания смотреть, как вы умираете.

Радость О-370 едва не растаяла… но он догадался, что П-838 по-прежнему заперта в норе и не сможет его остановить, даже если захочет.

Он с надеждой взглянул на брата:

– Ну, что? Приключение?

Н-211 опустил морду.

– Мне… Мне хочется. Только вот… – Его правая передняя лапа дёрнулась вверх и повисла. – Лапа. Заноза. Попала, когда рухнула крыша.

– Дай посмотрю, – сказал О-370. – Может, вытащу.

– Не получится, – сказал, отворачиваясь, Н-211. – Она глубоко засела.

О-370 вдруг заметил, что уши у двоюродного брата прижаты, глаза слезятся, и, хотя в воздухе было прохладно, а сломанные обогреватели валялись под лапами, дышит он тяжело и часто… О-370 всегда считал двоюродного брата храбрее себя. А Н-211 боялся.

О-370 даже помыслить не мог отправиться на поиски приключений в одиночку. Юли и Мия остались в живых только потому, что были вместе. Каждый обладал талантом, которого не было у другого. Когда братья придумывали свои собственные приключения, сочинял всегда О-370, а Н-211 был в этих историях клыками. Но прямо сейчас у Н-211 был такой вид, что он не сможет обидеть даже земляного червя.

О-370 снова посмотрел в лес. Тот казался темнее и даже гуще, чем прежде. Весь мир пугающе распахнулся навстречу. Но всё-таки распахнулся.

– Я пошёл, – сказал О-370.

Н-211 навострил уши:

– Пошёл?

О-370 глянул вниз через край обвалившейся крыши. Широкая лужайка лежала внизу пропасти в головокружительные три хвоста глубиной. В норе ему едва хватало места подпрыгнуть вверх на две лапы.

Он облизал губы и напомнил сам себе, что такая возможность случается только раз в жизни. А то и реже.

– Что если Гризлер тебя поймает? – спросила П-838.

О-370 обвёл взглядом Ферму, отыскивая местечко, где старый пёс бросил на ночь кости. Но Гризлера нигде не было видно. Впрочем, какая разница. Пёс хоть и был в восемь раз больше О-370, но отличался тучностью и косоглазием, да ещё и ходил вразвалку.

– Самое страшное в Гризлере, – сказал О-370, – что он забрызжет тебя слюной, когда будет лаять.

Н-211 не засмеялся.

– А что если там мистер Шорк? Дождётся, когда ты спрыгнешь, и в два счёта тебе перекусит шею!

О-370 едва сдерживался – от злости шерсть на загривке чуть не вставала дыбом.

– Увидишь его – дай знак. Завой.

И, пока страх не пересилил его, он упёрся передними лапами в острый край крыши и покачался на задних.

– Не вздумай, Триста семидесятый! – зарычала П-838.

Он посмотрел на траву внизу. Вот оно. Начало единственного великого приключения.

– Триста семидесятый! – окликнул Н-211.

О-370 обернулся через плечо.

– А вдруг с тобой что-то случится? – спросил двоюродный брат.

– Да… – ответил О-370. – А вдруг со мной вообще ничего не случится?

Н-211 прижал уши.

О-370 прыгнул.


5

ЗЕМЛЯ БРОСИЛАСЬ ВВЕРХ и звонко ударила О-370 по лапам, ткнула его же коленями в живот. Морда лисёныша ударилась о траву, зубы щёлкнули, да так сильно, что, казалось, сейчас рассыпятся. Целое долгое мгновение он не мог вздохнуть и с ужасом думал, что навсегда переломал себе кости.

Наконец лёгкие встрепенулись и жадно глотнули воздух. Шатаясь, О-370 поднялся на лапы и встряхнул головой, чтобы разогнать искры, мелькавшие перед глазами. На негнущихся ногах он обшарил взглядом лужайку – как бы не выскочил из кустов мистер Шорк, как бы не выпрыгнул, извиваясь и чавкая, Булькожажд.

Но, какие бы смертоносные существа ни таились в лесу, никто не показывался.

О-370 попробовал ступить лапами по траве. Щекотно. Он проскакал несколько хвостов вдоль сетчатых нор, повернулся и поскакал обратно.

– Как здорово! – закричал он двоюродному брату.

П-838 посмотрела на него сверху вниз через сетку:

– И как же ты заберёшься обратно, умник?

– А, ну-у… – О-370 смерил взглядом высоту до обвалившейся норы – три хвоста. – Вернусь – что-нибудь придумаю.

– Если вернёшься.

Она растворилась в уютном красном свечении норы, и О-370 внезапно остался совершенно один. Н-211 – вот пугливые лапы! – не отважился даже украдкой выглянуть за край крыши. О-370 ему покажет. Он соберёт целую сотню чешуек Булькожажда и с ликующим видом бросит их двоюродному брату под лапы.

О-370 повернулся лицом к лесу, пытаясь собраться с храбростью. Ночь была всё такой же ветреной и такой же зловещей, что и мгновение назад. Но теперь, когда нора больше не укрывала собой О-370, каждый порыв ветра казался ещё холоднее, ветки, что колыхались под ветром, – ещё острее, а в каждом треске, что долетал из леса, чудилась угроза.

Он уже не чувствовал себя таким смелым, чтобы сунуться в лес хотя бы на ус. Особенно без Н-211 – ведь теперь некому присматривать за его хвостом. О-370 обвёл взглядом Ферму в поиске каких-нибудь других приключений. Он увидел Белый Сарай и сердито запыхтел. Нет, туда он не пойдёт совершенно точно – в этом месте заканчиваются все приключения.

Оставался фермерский дом.

О-370 улыбнулся. Вот оно! Самое лучшее приключение. Он отправится к бочке с едой, принесёт столько, сколько поместится в пасти, и сожрёт на глазах двоюродного брата. Н-211 ещё пожалеет, что выдумал эту занозу!

О-370 потрусил вдоль ряда приподнятых над землёй сетчатых нор.

– Ай-яй-яй! – раздался над головой чей-то голос.

– Набрался дикости, посмотрите-ка! – подхватил другой.

– Вот ему достанется, и по заслугам!

Это были три беты, самки-производители. Их силуэты пламенели в тусклом свечении обогревателей.

– Нельзя этого делать, лисёныш! – сказала одна.

– Если Фермер увидит, он тебя в Сарай не возьмёт!

– Мы с тобой разговариваем! – зарычала третья.

О-370 избегал их взглядов. Если им хочется прожить всю свою жизнь, не испытав ни капельки приключений, это их дело.

А у него будет своя история.


О-370 нацелился носом на бочку с едой и стрелой помчался по щекочущим травам. Лапы то и дело спотыкались на невидимых кочках лужайки. Колени ныли, от холодной росы на лапах немели подушечки. Но он мчался не останавливаясь, чтобы поскорее оказаться в укрытии фермерского дома. Свобода пугающе будоражила все ощущения. Сердце ёкнуло. Это ветер взъерошил травы. Тени по сторонам выпустили когти.

До бочки с едой оставалось ещё хвостов двадцать, как вдруг что-то зарокотало и заставило его остановиться. Он медленно повернул голову. Приподнял переднюю лапу. Там, между домом и грубо сколоченной будкой, стоял грузовик Фермера. На мгновение О-370 показалось, что Фермер забыл выключить двигатель. И тут, в тени грузовика, он заметил лохматую фигуру. Гризлер лежал под грузовиком и громко храпел, точно мотор. Губы у пса тряслись и брызгали струями слюны. В воздухе стоял густой мясной запах собачьего дыхания.

О-370 постоял, глядя на Гризлера – не проснётся ли? Считается, что лисы быстрее собак, да и Гризлер был псом неуклюжим, грузным, однако за всю свою жизнь О-370 никогда не ходил так далеко – на целые полдвора. Колени болели так сильно, что не побежишь, а лёгкие едва не вываливались из пасти.

Гризлер храпел не переставая, но в ушах О-370 гудело сомнение. Он осмотрелся вокруг, отыскивая не такое опасное приключение, и вдруг заметил, что из-за фермерского дома торчит что-то странное.

Это оказалось огромным ухом.

Он пошагал прочь от Гризлера и от бочки с едой, обошёл дом и выскочил на дорогу. Высоко в небе висела картинка – гигантская лисья морда с прищуренными глазами. Морда радостно улыбалась – в точности как человек, – а язык у неё свешивался на подбородок. По низу шли какие-то буквы – в точности как на бирке, торчавшей в ухе О-370, – но прочитать их он не мог.

Там, где заканчивалась дорога, – под лисьей мордой с прищуренными глазами, – его взгляд привлекло ещё кое-что. И когда он понял, что перед ним предстало, сердце лихорадочно заколотилось. Перед ним, сбоку от фермерского дома, стоял Белый Сарай, только развёрнутый к нему другой стороной. Он прошёлся взглядом по доскам, из которых были сколочены стены. Он-то думал, что Сарай углубляется в лес, насколько хватает глаз. Но Сарай обрывался всего в нескольких дюжинах хвостов от входной двери, да и в ширину оказался не больше, чем в длину.

О-370 уставился на Сарай, который был гораздо меньше, чем ему представлялось, и один за другим в голове вспыхивали пламенем вопросы. Как там могли уместиться все их предки? Что хотела сказать Ферн, когда говорила, будто лисы больше никогда не смогут бегать? И почему от их с Н-211 шубок не полетели искры, когда им наконец подвернулась возможность подраться?

О-370 потрусил к Сараю, чтобы всё выяснить. Несмотря на нестерпимое желание приключений, он – надо это признать – будет счастлив снова увидеться с мамой. После щенячьего загона они так и не виделись.

С каждым шагом дорога становилась как будто длиннее и длиннее, а Белый Сарай разрастался всё больше и больше и наконец почти заполнил собой небо. Причудливый домик, что гнездился среди деревьев, теперь нависал башенной громадой, её старый остов скрипел на ветру. Вблизи Сарай выглядел иначе. Белые доски оказались облезлыми и серыми, а из щелей между ними сочилась тьма.

О-370 подошёл к краю лужайки и встал на сухой клочок земли под венцом крыши Сарая. Он принюхался – вдруг почуется запах А-947. Но пахло лишь сыростью, облупившейся краской и чуть-чуть дымом.

Надеясь, что Н-211 смотрит, О-370 неспешно подошёл к огромной двустворчатой двери. Он попробовал распахнуть дверь настежь, как это делал Фермер, но она даже не шелохнулась. Тогда О-370 сунул голову в узкую щель под створками двери.

В Сарае было темно. Бурой, как песок, темнотой. В затхлом воздухе пахло грязью и плесенью. Сквозь них пробивался, покалывая ноздри, ещё один запах – электрический. Ветер, угодив между досок, жалобно подвывал.

О-370 поспешно вытащил голову наружу и повертел ушами, прислушиваясь к лужайке. Гризлер по-прежнему храпел под грузовиком. Листья тихонечко шелестели. Скрипела вывеска с улыбающейся лисой. В фермерском доме стояла тишина. Пристальным взглядом О-370 оглядел норы и увидел Н-211 – пушистое облачко вдалеке.

– Хм, – сказал О-370, надеясь, что двоюродный брат его слышит.

Он снова засунул голову под двери Сарая, ёрзая, распластался на пороге и с трудом втиснул тело внутрь. Он оказался в пыльной темноте. Лунный свет заползал под двери, точно туман.

Воздух внутри был холоднее. Все запахи смешивались между собой. Из-под дерева, плесени и колючести к нему пробивался ещё запах меха, но никаких лис не было видно. Тёмный и пустой, Сарай вытянулся в длину. Лунный свет не проникал далеко.

– Есть кто-нибудь? – прошептал в темноту О-370.

В тишине от натуги сводило уши.

– Девятьсот сорок седьмой!

У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У!

Только ветер просвистел сквозь щели в ответ. Боль сменилась дрожью. Никаких лис внутри не было. Неужели он сам всё испортил, подумал О-370. Украдкой пробрался в Сарай. Ушёл из норы. Сцепился с двоюродным братом. Он даже вдруг пожалел, что вообще начал раскачивать это ведро.

Чем дольше О-370 всматривался, тем яснее проступал изнутри Сарай. Очертания всплывали в темноте, точно кости к поверхности воды. Тонкая полоска лунного света сияла на ведре, забрызганном чёрным, на ручке висели перчатки Фермера. В ведре что-то было. Что-то жидкое и блестящее и пахло солёным.

В углу напротив стоял большой железный ящик. О-370 искоса разглядывал его рукоятки, датчики, длинные тонкие провода. Ящик гудел и пах чем-то тёплым. По бокам у него были прорези, которые выдавались наружу, как рыбьи жабры. В его сердце свивались кольцами черви электричества. Голубые. От них покалывало в носу и сердце колотилось о рёбра.

У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У!

Ветер просвистел между неровных досок Сарая, в темноте над головой закачались тени. О-370 посмотрел наверх. На стропилах что-то висело. Что-то не одно – много.

Он сощурил глаза, вглядываясь в размытые очертания, что колыхались в вышине. Они были красновато-оранжевыми. Тонкими и пушистыми, как одеяла. Одно было рыжеватое, точно жёлудь, с чёрными треугольниками поверху. А снизу свисало что-то длинное, пышное, с белым, как луна, кончиком…

О-370 отступил назад. Лисы. Висят на стропилах. Только внутри у них ничего нет. Ни глаз. Ни костей. Ни языка. Нечем даже позвать на помощь.

От этого зрелища у О-370 сдавило грудь и оборвало дыхание. Вместо лисёныша закричал ветер.


6

– УЖЕ ВЕРНУЛСЯ? Хи-хи-хи.

– Повидал мистера Шорка, лисёныш?

– Не-е-ет, он повидал старину Гризлера. Только посмотрите на белки глаз!

– Забирайся в нору, малыш! Пока Фермер тебя не увидел.

О-370 ковылял назад к разрушенной норе, не обращая внимания на самок. Дойдя до норы, он посмотрел вверх, и сердце ухнуло в пятки. Слишком высоко – не допрыгнуть.

Н-211 свесил через край морду:

– Вернулся!

– Цел и невредим, – поддакнула через сетку П-838. – Повидал предков? Прогнали они тебя из Сарая навеки?

У О-370 иссякли слова. Нижняя губа затряслась.

– Ты попробовал персики и сороконожки? – с любопытством в глазах спросил Н-211. – Как там Девятьсот сорок седьмой?

«У А-947 больше нет тела», – подумал О-370, и вдоль позвоночника пробежали мурашки.

Он посмотрел на Белый Сарай, который сиял в лунном свете, точно безглазый череп.

– Триста семидесятый! – окликнула его П-838.

Его глаза снова обратились к сетчатым норам.

И он вдруг догадался, что это никакие не норы. Это клетки. Сетка нужна не за тем, чтобы оберегать лис. Она нужна, чтобы не дать им сбежать. А на бирках указаны не имена, а порядок, в котором лисы отправятся в Сарай, чтобы Фермер мог…

– Эй, – воскликнула П-838. – Ты теперь такой гордый, что после Сарая не желаешь даже разговаривать с нами?

О-370 посмотрел снизу вверх на неё, на двоюродного брата и на какое-то мгновение с ужасом увидел их перед собой без шкур. Мясо, зубы, глаза, лишённые век. То же самое, что блестело в ведре.

– Они… – выдавил он из себя. – Они выбрасывают остальное.

– Кто что выбрасывает? – спросила П-838. – Мозги тебе выбросили? Говори яснее.

Морда у О-370 словно окоченела. Он хотел, чтобы вся эта история поскорее закончилась.

– Почему у тебя из губы кровь? – спросил Н-211.

Собираясь уходить из Сарая, О-370 обнюхал железный ящик, принюхался к Голубому, что трепетало в железном сердце.

Это, наверное, от него шёл колючий запах, от него стояли торчком усы. Это, наверное, из него вспыхнуло Голубым, когда альфы оказались в Сарае. Что бы то ни было, О-370 теперь знал: это и есть та самая машина, которая отняла жизнь А-947. Точно так же, как у сотен лис до него. У тысяч.

«Живодёр», – подумал О-370.

Он решил уничтожить машину. Но едва он набросился на её железные стенки, острый край разрезал ему губу.

– Нам надо выбираться отсюда, – прошептал О-370.

– Выбираться откуда? – спросила П-838.

– Из клеток, – рявкнул в ответ О-370. – И бежать подальше от Фермы!

– Из клеток? – переспросила П-838.

Н-211 поник головой.

– Нам… – О-370 пытался найти слова. Но слова не шли. Он решительно заглянул двоюродному брату в глаза: – Поверь мне, Двести одиннадцатый. Надо уходить. Сейчас же.

– Я… я не могу, – ответил Н-211, перенося вес тела с передней лапы. – У меня заноза.

– А я бы и рада пойти с тобой, – сказала П-838, выгибая спину и вытянув ноги, – да только моя-то нора всё ещё стоит, так что мне придётся остаться, получать еду два раза в день и ждать, когда я отправлюсь в Белый Сарай, чтобы во веки вечные есть персики и сороконожки со всеми нашими друзьями и родными. Вот досада!

О-370 вдруг догадался, что лисы невольно подыгрывают Фермеру. Они верят, что люди добры, что Ферма – это рай. Они пересказывают молодым истории, чтобы у тех от страха облетела с усов вся дикость, и чтобы они не вступали в драку, когда Фермер придёт за ними.

П-838 поудобнее сложила лапы вокруг живота, и у О-370 сжалось сердце. Скоро ей отправляться в щенячий загон, там она родит, а потом её отведут в Сарай. Её лисёныши станут жить в клетках, пока не отрастят густой мех, и тогда всех недоростков и всех омег уведут, а все альфы и беты станут производителями и рассказчиками, и жизнь так и будет идти по кругу, луна за луной.

О-370 вскочил и упёрся лапами в деревянную подпорку, надеясь, что она опрокинется, и вместе с ней упадут все клетки. Подпорка не шелохнулась.

– Помогай, Двести одиннадцатый! – крикнул он двоюродному брату и снова ударил в подпорку. – Грызи сетку к Восемьсот тридцать восьмой! Надо вытаскивать всех отсюда!

Но Н-211 только сидел, склонив голову, и смотрел, как О-370 вгрызается зубами в деревянный столб и пытается разломать, отгрызая щепку за щепкой.

– Мы не потерпим никакой твоей дикости, лисёныш! – воскликнула самка-производитель из клетки чуть дальше по ряду.

– Ты сам запрыгнешь обратно в нору, когда поймёшь, что так будет лучше, – прибавила другая.

– Давай, малыш! Полезай обратно!

Но О-370 глодал столб и не думал останавливаться.

– Прекрати, Триста семидесятый! – сказала сверху П-838. – Объясни, что происходит.

Дерево не поддавалось. О-370 стало казаться, что зубы вот-вот повыскакивают из дёсен.

Он тяжело плюхнулся на землю и жалобно заскулил. Надо убедить лис, что им грозит опасность. Надо рассказать им правду.

– Люди… – заговорил он, задыхаясь. – Они-они-они… – Он напряг морду и заставил губы выговаривать слова. – Они отбирают у нас шкуры. Вот почему мы здесь. На Ферме. Фермер отобрал шкуру у Девятьсот сорок седьмого. Стянул прямо с костей. Она висит в Сарае – я видел.

П-838 фыркнула. Н-211 слушал, наморщив брови.

– Эй! – крикнула одна из самок-производителей. – Мы не шутим.

– Полезай обратно в нору, пока не навлёк на всех беду!

О-370 сделал вид, что не слышит.

– Не было там ни пира, ни предков, вообще ничего, – прошептал он. – Только большой железный ящик с проводами и трубками. И шкуры. И…

Сдавило горло. Он не мог рассказать им про ведро.

На этот раз П-838 расхохоталась открыто:

– Шкура – это не человеческая одежда. Её просто так не снимешь. – Она укусила себя за ляжку и потянула, чтобы показать. – Видишь? Не слезла.

– Я же серьёзно, к бреху! – рявкнул на неё О-370.

П-838 щёлкнула языком:

– Тебе повезло, что здесь нет Девятьсот сорок седьмого и он не слышит, что ты несёшь.

Да А-947 вообще больше ничего никогда не услышит, вдруг догадался О-370. Его уши сняли со шкурой.

– Но… – заговорил Н-211. – Люди же добрые. Беатрис Поттер приютила когда-то Мию.

О-370 содрогнулся. В первый раз в жизни он задумался: а вдруг эта история страшнее, чем лисы на Ферме себе представляют?

– Полезай в нору, лисёныш! – завопила одна из самок-производителей. – Сейчас же!

– Цепляйся за порванную сетку!

– Так или эдак. Только полезай обратно наверх!

О-370 посмотрел на двоюродного брата.

– Ты веришь мне, Двести одиннадцатый?

Н-211 уставился ему прямо в глаза, словно хотел увидеть то, что видел О-370.

– Сейчас же, малыш!

– Пока не проснулся Фермер!

Самки-производители рявкали не переставая, сыпали угрозами и уговорами, а О-370 смотрел на двоюродного брата умоляющим взглядом. Он был полон решимости убедить его. Даже если на это уйдёт вся ночь.

ЩЁЛК!

Мех на лице Н-211 осветился, и голова О-370 резко повернулась назад.

На веранде зажёгся свет.

– Фермер проснулся, – небрежно бросила П-838. – Видимо, самки-производители разбудили.

И, не сводя от ужаса глаз, О-370 смотрел, как в фермерском доме открывается дверь.


7

ЕДВА ТЕНЬ ФЕРМЕРА вытянулась по траве, как О-370 юркнул за деревянный столб. Раньше, завидев Фермера, О-370 принимался вилять хвостом. Но сейчас Фермер напоминал мертвеца. Скелет, улыбающийся в темноте.

О-370 посмотрел прямо вверх и увидел, что двоюродный брат таращится вниз.

– Прыгай, – шепнул О-370. – Если заболит лапа, пойдёшь на трёх. Я помогу.

Н-211 судорожно глотнул:

– Я не хочу больше играть в эту игру.

– Это не игра! – вспылил О-370.

Завязав на ботинках шнурки, Фермер уже спустился с веранды и шагал по двору.

О-370 посмотрел в чёрную пустоту между деревьями и замер в нерешительности.

Он взглянул вверх на свою нору.

На свою клетку. Будет гораздо проще, если остаться на Ферме.

Получать еду два раза в день, играть с двою родным братом. Верить во всё, во что верил всегда.

– Прошу тебя, Двести одиннадцатый, – сказал О-370. – Идём со мной.

Н-211 уставился себе под лапы:

– Триста семидесятый… истории надо просто слушать, и всё.

У О-370 поникли уши.

Фермер подошёл к клеткам.

О-370, устремив глаза к лесу, жалобно тявкнул ещё разок и выскочил из-за столба. Он почти добежал до деревьев, как вдруг услыхал позади тяжёлое пыхтение и грохот цепи, волочившейся по двору.

– Гризлер, нет! – закричала с веранды Ферн.

Пёс за несколько секунд настиг О-370 и схватил его за голову мощной пастью. Серые зубы сдавили О-370 горло, а широченный язык липко захлопал по носу. Гризлер стоял и тряс своей мощной пастью, а туловище О-370 хлестало взад и вперёд. Шея вытянулась и напряглась так сильно, что голова, казалось, вот-вот отскочит.

Издалека послышался громкий свист.

– Брось!

Это приказал Фермер, и пёс повиновался. Зубы на горле у О-370 разжались, и он упал на траву, жадно заполняя лёгкие холодным воздухом. Гризлер уткнулся носом О-370 в грудь и утробно зарычал. С чёрных собачьих губ на живот О-370 закапала слюна.

– АУ-У-У-У!

Ботинок Фермера ударил Гризлера в грудь, пёс завизжал и отошёл в сторону.

– Шавка тупая! – заорал Фермер. – Этот лисёныш стóит – на месяц хватит! Если испортил такую шкуру, клянусь, заменю твоей! – Он показал на О-370. – Ферн, забери лисёныша!

О-370 лежал, окоченев от страха, когда подошла Ферн и опустилась рядом с ним на колени.

– Бедняжка! – Она сжала его ухо длинными ногтями и тихонечко покрутила. Стало спокойнее.

Глаза у О-370 захлопали и закрылись. Ему вдруг очень захотелось позволить ей взять его на руки и, бережно прижимая к груди, отнести обратно в нору, где П-838 через сетку вылижет ему раны.

Но тут он вспомнил вопрос, который Ферн задала Фермеру: «Можно будет надевать в школу?» И он догадался, что она говорила о лисьей шкуре.

– Тише, тише, – успокаивала Ферн. – Ты со мной.

Не успела она просунуть руки ему под передние лапы, как О-370 клацнул зубами и крепко сжал пасть, на усик не дотянувшись клыками до кожи на её пальцах.

– Ой! – отпрянула с криком Ферн и уронила лисёныша на землю.

Едва лапы О-370 коснулись земли, он неуклюже поскакал к лесу.

– Тащи-ка ружьё, Ферн!

– Нет, папа! Не надо в него стрелять!

О-370 бежал не останавливаясь, пока не добрался до лесной темноты. Бежал и бежал. Обжигало лёгкие, лапы сбились в кровь, и весь мир двоился в глазах. Не в силах сделать ещё один шаг, он повалился на кучу крапчатых листьев. Тяжело дыша, он обернулся и посмотрел из-за деревьев назад. Фермер сердито вглядывался в лес, надеясь отыскать хоть какой-то след сбежавшего лисёныша.

– Он же только ребёнок, – сказала Ферн и обхватила плечи руками. – Он там умрёт.

– Да, – сказал в ответ Фермер. – Плакали пятьдесят баксов.

Он посмотрел на Н-211, который покорно сидел на своей обвалившейся клетке, маленький и беспомощный.

– По крайней мере, у нас есть один послушный лисёныш. – Фермер подошёл к Н-211, взял его за шкирку и прижал книзу. – Пойди-ка, Ферн, отвари немного курицы.

Ферн помедлила, бросив ещё один хмурый взгляд в лес. А потом направилась прямиком к дому.

О-370 заскулил. Двоюродный брат любил старые истории не меньше него самого. Вместе они часто воображали себе великие приключения, которые разворачиваются прямо перед их норами – клетками. Но едва почуялась опасность, Н-211 оцепенел.

Ветер взъерошил мех О-370, напоминая о том, где он оказался. В холодном тёмном лесу. Деревья стонали и трещали. Где-то кричала в когтях совы белка.

Когда Мия и Юли в первый раз очутились в диком лесу, их направляли уроки матерей. А вот мама О-370 никогда ничему его не учила – только рассказывала лживые истории о том, что происходит в Белом Сарае. Она даже вообразить себе не могла, что когда-нибудь ему понадобится знать что-то ещё.

О-370 всмотрелся поглубже в лес. В конце концов при нём были истории Юли и Мии. И он знал, что, если останется здесь, его кто-нибудь да отыщет. Или сова. Или коралловый аспид. Или Снежный Призрак. Надо идти. Надо отыскать еду и приют.

Надо выжить.

И О-370 сделал первый шаг навстречу неведомому.


ПОД СОСНОЙ ЗАКРУЖИЛ снежный вихрь.

Альфа решила этим воспользоваться – ей был нужен предлог задрожать.

Младшие сидели позади не шелохнувшись, словно боялись, как бы эта история не принюхалась к ним. Голова Чужака грузно лежала на коричневых иголках. Он сморщился от боли и ждал, когда возвратится дыхание.

– Чт-что там висело на стропилах? – спросил недоросток тонким, как мышиный писк, голосом.

– Не слушаешь, что ли? – усмехнулась бета. – Это старшие лисы, их шк…

– Молчи! – оборвала её альфа. – Просто… молчи.

Недоросток обиженно заскулил – он был уверен, что из-за его роста им вечно пренебрегают.

– Что это вообще за имя такое – О-Триста семьдесят? – спросила бета.

Собрав последние силы, Чужак ответил:

– Такое… которое люди… дают лисам.

Альфа внимательно осмотрела раны чужака – кровь, кажется, перестала бежать. Если уж в самом начале истории появляется фермер, который крадёт шкуры, дальше может быть только хуже – насколько хуже?

– Иди домой, – сказала недоростку альфа. – Мама, наверное, беспокоится.

– Но… но она ведь любит, когда нас нет! – воскликнул в ответ недоросток. – Она всё время так говорит! И вообще, О-370 ничего уже не грозит, правда же?

Чужак, помолчав, вздохнул.

– Лисы на Ферме, может, и ошибались, когда рассказывали о Сарае… Но это не значит, что они ошибались, когда рассказывали о мире за пределами Фермы.

– Ой, – сказал недоросток и поджал уши.

– Что было в лесу? – спросила бета.

– Ничего, – ответил Чужак. – Он закончился, не успев начаться… полем из поваленных деревьев.

«Земля по ту сторону пней», – подумала альфа. Она её видела: пни тянулись за горизонт, точно обломки зубов. Мама заставила их с сестрой и братом поклясться мехом на животах, что они даже лапой туда не ступят.

– На этом, – сказал Чужак, – мы покидаем О-Триста семидесятого.

– Как? – воскликнул недоросток. – Это ведь ещё не конец!

– Ещё нет, – обессиленно выговорил Чужак. – Лишь начало новой истории. – Он закашлялся, кривясь от боли. – По ту сторону пней лежит земля, закутанная в бетон. Там, где лисы рыли когда-то норы, теперь высятся норы людские. И вся дикая зелень, в которой мог спрятаться лисий мех, выкорчевана и вырублена.

Прерывистыми глотками Чужак втянул в себя воздух, а альфа устремила взгляд в лес, пытаясь представить землю, где не бывает деревьев.

– Лисы приспособились выживать и в таком месте, – сказал Чужак. – Некоторые даже очень хорошо приспособились. Держи ухо востро и береги хвост – и обретёшь там рай, куда не посмеют сунуться ни койоты, ни барсуки. Там и дюжины хвостов не пройдёшь, как учуешь еду. – Затуманенными глазами он отыскал лисёнышей. – Там обитают чудовища, невидимые, как ветер.


Улица Готорна



1

СУМЕРКИ НАКРЫЛИ улицу Готорна и высушили яркие краски неба. Когда весь квартал окрасился в оттенки серого и серебристого, люди заперлись изнутри. Они заперли на замок двери и задёрнули шторы, с грохотом опустили ворота гаражей, словно хотели защитить себя от наступавшей ночи.

И как только антенны наэлектризовали воздух…

Как только окна заплясали колючим светом и загудели приглушёнными аплодисментами…

Со стороны кладбища показались четыре осторожные тени – одна большая, три маленькие.

Они бросились бежать вниз по улице, заныривали в дырки в заборах, крались вдоль вязких от листьев канав, огибали по кругу свет, что проливался конусом от уличных фонарей. Их усы и лапы выучили дорогу вдоль и поперёк – каждая трещина и каждый сломанный столб, каждая ямка и каждый клочок травы были знакомы им, точно шерсть на собственных мордах.

– Какое злодейство скрывается в сером сумраке? – проговорил один из лисёнышей по имени Стерлинг.

– Стерлинг! – рявкнула Дасти, заставляя его умолкнуть.

Лисица останавливалась каждые двадцать хвостов: осмотрись, принюхайся, послушай.

Двор, изгородь, мусорный бак.

Осмотрись, принюхайся, послушай.

Крыльцо, машина, газонокосилка.

Осмотрись, принюхайся, послушай.

Стерлинг заговорил шёпотом:

– Изгнанные из лесов и полей койотами и волками, отторгнутые от Города жестокостью человека, наши герои оказались меж двух миров. Между городом и лесом. Между тьмой и уличным фонарём. Между светом дня и непроглядностью…

– Стерлинг! – зашипела сердито Дасти. – Я не шучу.

Лисица остановилась и подняла переднюю лапу. Лисёныши повторили за ней.

Осмотрись, принюхайся, послушай.

Для Ласки, молоденькой лисички, звуки и запахи ночи были такими же, как всегда – пахло ржавой водой от поливалок, опадала с деревьев листва, гудрон остывал на дороге… Только глаза видели отличие. На улице был припаркован какой-то белый фургон, его железное брюхо пощёлкивало, остывая. Но Дасти не обратила на фургон никакого внимания, и тогда Ласка тоже решила не тревожиться из-за этого.

Лисы бежали дальше сквозь ночь, и шёпот Стерлинга стал едва различим.

– С виду улица Готорна похожа на любую другую. Но кто знает, какое зло прячется в её закоулках и подворотнях?

– В подворотнях! – громко прыснул третий лисёныш, Джулеп.

Дасти вздёрнула губу, и пасть у Джулепа захлопнулась так быстро, что это услышали остальные.

– Если наши бесстрашные лисы утратят осторожность, – вещал Стерлинг, посверкивая в ночи узкими глазами, – если они перестанут ловить каждое движение вокруг, каждый звук, каждый запах, то забредут в места, которые я назову…

Дасти зарычала и резко обернулась. Стерлинг замер как вкопанный.

– Если из-за тебя нас сейчас поймают, помяни моё слово, я сама швырну тебя людям, чтобы спасти остальных, – остро засверкал её единственный клык. – Ясно?

Стерлинг уронил голову, и Дасти продолжила путь.

Не успел Стерлинг увидеть перед собой её хвост, как тут же выговорил одними губами:

– Сумеречная Зона.

Они подошли к дому с чёрно-белой вертушкой на газоне. Лопасти вертушки завораживающе вращались. Дасти юркнула в дыру под забором сбоку от дороги, её задние лапы подвернулись, как осенний лист. Следом, извиваясь и царапая спины о шероховатое дерево, скольз нули мальчишки. Ласка лезла не торопясь, осторожно, чтобы не напороться снова хвостом на гвоздь.

Лисы крадучись пробрались в непроглядной тьме щели между забором и домом и очутились среди растрёпанных теней Мусорного Двора. Люди обычно избавляются от старых вещей, но Беззубая Дама хранила всё. Шины, уложенные в башни, спицы от колёс, напоминавшие гнёзда, манекен и сломанное окно, холодильник, остановившиеся часы и даже скульптуру, изображавшую человеческий глаз. Всё это окружали стопки журналов, распухшие после нескольких месяцев дождей.

Ласка облегчённо махнула хвостом, повела ушами. На улице Готорна Мусорный Двор, с его угощениями и бесчисленными укромными уголками, был редким уютным местом. И всё же Ласка ступала с опаской, внимательно осматривая газон – вдруг там черепки или куски проволоки, готовые ужалить, как муравьи.

Пока Джулеп обнюхивал сокровища двора, что поинтереснее, Дасти проверила заднее крыльцо дома. В воздухе, точно запах увядших цветов, висел призрак духов Беззубой Дамы. Ветерок раскачивал её кресло-качалку. Старая женщина ушла на ночь в дом. Но про них не забыла. Банка с кошачьей едой стояла открытой и ждала.

– Ф-ф! – подала знак Дасти, и Стерлинг бросился к шатким ступенькам крыльца, рассекая ночь своим серебристым мехом. Джулеп, который на что-то отвлёкся, кинулся следом, и синеватые блики будто расплылись у него по шубке. Стерлинг был уже на ус от крыльца, когда Джулеп ухватил его за хвост и дёрнул назад.

– Ай!

Джулеп вскарабкался через спину Стерлинга, но споткнулся на крыльце, не добежав до верха. Стерлинг отскочил в сторону, потом прыгнул на неприколоченную ступеньку и, подбросив другой её конец вверх, ударил Джулепа под челюсть. Тот кубарем полетел с крыльца.

Стерлинг встал над банкой и с ликованием запыхтел.

С нижней ступеньки на него сердито посмотрел Джулеп:

– Я из-за тебя язык чуть не откусил!

– Правильно! – сказал Стерлинг. – С такой скоростью никогда не доберёшься до еды, пока она есть!

Джулеп отряхнул с морды боль и против воли расхохотался:

– Вот погоди – уснёшь…

Из-за этого Ласка всегда ждала, когда можно будет подняться по ступенькам.

– Тут пусто! – воскликнул Стерлинг.

Толкнув носом, он спихнул банку с крыльца, она пусто сбрякала по ступенькам и подкатилась к Дасти.

Лисица, прищурив глаза, посмотрела на улицу:

– Здесь кто-то был.

Стерлинг и Джулеп переглянулись, вытаращив глаза. У Ласки встала дыбом шерсть на загривке. Она больше не чувствовала себя такой уж голодной.

– Все лисы в квартале знают, что этот двор – наш, – сказала Дасти. – Мы его пометили.

– Ещё раз помечу – на всякий случай, – сказал Стерлинг и пописал на шину.

– Значит сегодня кошачьей еды не будет? – грустно поинтересовался Джулеп.

Дасти отпихнула банку подальше:

– Да пропади она пропадом. Не мясо, а мокрые отбросы.

Джулеп повесил уши:

– Не говори так.

Через узкую щель Дасти вывела лисёнышей на газон перед домом.

– Вспоминаем упражнение. Большая тройка.

– Сад, гараж, мусорный бак, – отчеканили на пару Стерлинг и Джулеп.

Но все гаражи в эту ночь оказались заперты. А все до единой крышки на мусорных баках наглухо примотаны эластичным шнуром. Даже садовые заборы и те починили – развесили поверху колючую проволоку, а доски вкопали в землю.

– Придётся переходить улицу, – сказала натужным голосом Дасти.

Ласка заметила, как мальчишки улыбнулись друг другу. Другая сторона улицы была чужой территорией.

В угасающих сумерках лисы перешли улицу и подкрались к дому со скрипучим флюгером.

У забора Дасти остановилась:

– Стерлинг!

Стерлинг кивнул и лапами принялся рыть в траве, да так, словно от этого зависела вся его жизнь. Как только дыра оказалась достаточно глубокой, все четверо юркнули за забор.

ГАВ-ГАВ-ГАВГАВР-Р-Р-Р-Р!!!

Соседний забор гнулся и трясся под натиском старого пса, который пытался ухватить лис через щели между досками. Дасти принялась дразнить собаку, размахивая хвостом, а тем временем лисёныши проскакали по куче перегноя, пробежали по шаткому верху другого забора и спрыгнули через два двора.

Они укрылись в темноте и ждали Дасти. Та прошествовала по шаткому забору, с рычанием посулив смерти гавкающей собаке, и спрыгнула к ним на Куриный Двор.

Куры, чувствуя приближение лис, огласили курятник испуганными трелями, от которых у Ласки потекли слюнки.

– Ласка! – сказала Дасти.

Ласка закрыла глаза и принюхалась, отыскивая в воздухе запахи человеческого пота и перхоти, которые просачивались сквозь щели в домах. Шмг-шмг. Окна и двери дома были заперты наглухо. Шмг. Она не чуяла даже слабого запаха пота. Людей в доме не было уже некоторое время.

– Чисто, – сказала Ласка.

Стерлинг и Джулеп бросились наперегонки по сходне к курятнику. Стерлинг принялся жевать кручёную проволоку сетки, а Дасти обнюхала нижнюю кромку – нет ли прорехи.

Обойдя сетку по периметру, она просунула лапы в ячейки и стала карабкаться вверх под жестяную крышу. Но перебраться через отогнутый край ей не удалось. Она спрыгнула на газон и разочарованно запыхтела.

– Повезло вам, дамы, – сказал Джулеп курам, которые смотрели на него вытаращенными глазами, и у каждой в горле трепетало испуганное сердечко.

– Ух ты! – воскликнул Стерлинг. – А это что?

Возле курятника стоял небольшой проволочный ящик. Ящик был ровно того размера, чтобы внутрь поместилась лиса, и от него шёл восхитительный запах.

Стерлинг сбежал вниз по сходне, живо подскочил к отверстию сбоку ящика, но Дасти схватила лисёныша за шкирку и оттащила назад.

Железный ящик тускло отсвечивал в почти сгустившихся сумерках. Внутри стояла миска, доверху наполненная сухим кормом. Лисы перевидали много ловушек с тех пор, как впервые оказались на улице Готорна. Дасти всегда говорила, что люди готовы обвинять лис за всё подряд. За сломанные заборы. Кошачьи экскременты. Болезни. А уж если дом загорится, и то, говорила она, люди скажут, что это лисьи хвосты подпустили пламя.

– Джулеп! – приказала Дасти.

Джулеп принюхался к корму в ловушке.

– Чисто, – ответил он с немного остекленевшим взглядом. С ним всегда так бывало, когда приходилось вынюхивать запах яда.

Дасти обошла ящик кругом, внимательно разглядывая отверстие из скошенной проволоки и замысловато устроенную пружину внутри.

– «Ловец-2000», – прочитала она на этикетке сзади. – Хитро.

Она юркнула в отверстие ловушки. Дверца чуть было не захлопнулась, но Дасти зажала её своим пушистым хвостом, оставив узкую щель. И, пока хвост удерживал дверцу, Дасти, ухватив миску передними зубами, ёрзая и извиваясь, попятилась назад и выползла наружу.

Клац! – захлопнулась с грохотом ловушка.

Дасти разбросала корм по газону, и лисёныши бросились хрустеть – Джулеп даже с какой-то несравнимой свирепостью. Из-за поливалок на газоне корм оказался мокрым, но Ласка насытилась и таким.

– Ты не хочешь, Дасти? – спросил Джулеп, на мгновение переставая грызть.

Дасти презрительно усмехнулась и посмотрела куда-то в ночную тьму:

– Я бы всё на свете сейчас отдала за кролика.

Ласка проглотила последний кусочек и начисто облизала бороду. Только на носу, сверху, осталась крошка – вот чуть-чуть не дотянешься. Она хотела попросить помощи у Стерлинга с Джулепом, но те оказались заняты – вылизывали друг другу морды и играли в потяни-за-язычок.

Ласка наклонила нос к Дасти:

– Мама!

Р-р-р-р-р-р-р.

Едва Ласка услышала рычание, как тут же сморщила морду и повалилась на бок.

– Я тебе что говорила? – рявкнула Дасти. Её клык на волосок не дотянулся до уха Ласки.

Вместо голоса у Ласки вырвался хриплый шёпот:

– Я нечаянно, – подставила она лисице живот.

Дасти сердито запыхтела, потом резко фыркнула – ф-ф! Ласка вздрогнула.

Лисица решительно направилась обратно к улице, а Ласка, едва сдерживая слёзы, перекатилась на лапы. Дасти терпеть не могла, когда с ней мамкают. Это порой так легко забывалось. Так легко забывалось, что родной мамы у Ласки уже давно нет.

Два языка вдруг набросились ей на морду и принялись вылизывать с обеих сторон.

– Попалась, Лас! – воскликнул Джулеп.

– Заблестишь, как собачий нос! – воскликнул Стерлинг.

Ласка отстранилась. Очень уж у неё защемило сердце. Не до умывания.

Сумерки угасли на горизонте, и ночь вступила в свои права. Звёзды, словно пиявки, высосали последние серые краски, в окнах выключились танцующие огни. И, пока квартал растворялся в темноте, лисы шагали обратно к кладбищу, чтобы успеть домой до Чёрных Часов.


2

НА КРАЮ КЛАДБИЩА дожидалась какая-то тень.

Ласка нырнула Дасти под хвост и выглядывала, стоя между её длинных ног. Это был лис. Они с ним уже виделись. Он и его лисицы жили под садовым сараем в конце улицы Готорна. Лис был огромный, с рыжим, как осенние листья, мехом. Куриный Двор был его территорией.

Взрослые внимательно рассматривали друг друга в звёздном свете. У них не кривились губы, не вставала дыбом шерсть на загривке, но Ласка чувствовала, как напряглась Дасти. Ласка старалась держаться так же храбро, как Стерлинг, но лапы у неё подгибались, как ватные.

– Кто-то убивает лис, – сказал лис. – Прошлой ночью я обнаружил труп возле водохранилища. Свежий.

У Ласки дрогнуло сердце. И не только из-за мёртвой лисы. В жаркий день Дасти водила лисёнышей к водохранилищу остудить языки. Но Ласка всегда держалась в стороне. В пузырьках воды ей слышались голоса – голоса утопленников. В воде ей виделись маленькие мордочки, готовые выскочить и утащить её на дно, стоит только подойти слишком близко.

– От неё не исходило запаха яда, – продолжал лис. – Хвост не раздавлен шинами. Мех сухой, неразодранный. Мне не хватило времени осмотреть получше – я почувствовал, что я там не один. – Лис, сощурив глаза, посмотрел на Дасти. – У меня есть причины полагать, что там была другая лиса.

Дасти обернулась и настороженно посмотрела туда, где остались растрёпанные тени Мусорного Двора.

– Кто-то сегодня украл нашу еду.

– Я держался своей территории, – сказал лис. – А вы?

Стерлинг зарычал и шагнул вперёд, но Дасти отшвырнула его на место. У Ласки перехватило дыхание. Дасти легко оставит позади этого лиса из-под садового сарая, а вот лисёнышам не спастись – он переловит их, как беспомощную добычу, и отгрызёт голову одним жевком.

– Есть ещё кое-что, – сказал лис. – На теле лисицы отыскалась единственная колотая рана. На груди.

Ласка посмотрела снизу вверх на Дасти, на её клык, который выступал изо рта. Неужто эта лисица убила другую, чтобы Ласке с мальчишками доставалось больше еды?

Лис шагнул вперёд.

– Ф-ф! – фыркнула Дасти, да ещё так яростно, что даже Стерлинг забился к ней под живот.

– Тебе ведь выгодна смерть лисы, и больше, чему кому-то другому на улице Готорна. – Лис кивнул на лисёнышей. – Приютив сирот, ты завела себе больше ртов, которые надо кормить.

Дасти попятилась назад, а под ней зашаркали лапами лисёныши.

– Я не собираюсь устраивать драку, – сказал лис и сделал ещё один шаг. – Я хочу понюхать твоё дыхание. – Ещё один шаг. – Если не почувствую запаха крови той лисицы, пойдёте с лисёнышами своей дорогой.

– Повернись, – рявкнула в ответ Дасти, – и ступай, откуда пришёл.

Лис наклонил морду и зарычал со злостью:

– Ты что-то скрываешь.

Дасти рванула вперёд, оставив лисёнышей без прикрытия. Лис налетел на неё в воздухе. Широко разинутые пасти столкнулись, тошнотворно заскрежетали зубами. Лисы рычали и бились, стараясь добраться противнику до горла, а Стерлинг подрыкивал им, как будто и сам участвовал в драке.

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

Незнакомый звук разрезал ночь пополам, словно где-то в стороне ударила молния. Пронзив насквозь воздух, звук оставил позади такую свинцовую тишину, что у Ласки разболелись уши. Дасти и лис рухнули на траву.

Сердце у Ласки лихорадочно застучало. Сощурив глаза, она пыталась разобрать, что произошло. Одна из лис кое-как выбралась из-под другой. Дасти. Цела и невредима.

А вот лис из-под садового сарая лежал на траве, язык у него болтался между зубов, а глаза застыли, глядя на Дасти. Мёртвый. Ласка чувствовала по запаху, как жизнь утекает у него из груди сквозь единственную колотую рану. К этому запаху примешивался другой – похожий на тухлые яйца.

Дасти низко пригнулась, посмотрела в одну сторону, потому в другую – искала, кто же издал этот громоподобный звук.

Ночь обострила у Ласки все чувства. Осмотрись, принюхайся, послушай. Ничто не шелохнётся. Ничто не дыхнёт. Осмотрись, принюхайся, послушай. Запах крови переполнял воздух. Осмотрись, принюхайся… Её взгляд кое-что заметил на краю кладбища. Ветер взъерошил траву в какую-то сгорбленную тонкую фигуру. Словно дерево, только на двух ногах. Словно это сама ночь куда-то шагала. Ласка моргнула, и фигура исчезла. Только ветер обдавал запахом жжёных листьев.

– Рау! – Это Дасти что-то кричала, но из-за звона в ушах Ласка ничего не расслышала.

Лисица помчалась через кладбище, за ней, спотыкаясь, припустили Стерлинг и Джулеп. Обогнув тело, они растворились среди надгробий. На какое-то жуткое мгновение Ласка осталась один на один с мёртвым лисом, с исходившим от него запахом тухлых яиц, с его огромными пустыми глазами.

И она бросилась бежать.


3

ПОДХОДИЛ К КОНЦУ Час Завываний, а в норе, спрятанной в глубине кладбища, лисёныши всё ещё не спали.

– Ты так испугался, – сказал Джулепу Стерлинг, – даже описался, я почуял.

– Это был тактический ход, – гордо возвестил Джулеп. – Никто не захочет кусать лисёныша, который описался.

– Да ну?

Стерлинг укусил Джулепа за ляжку, больно, и оба, щёлкая клыками и чавкая, набросились друг на друга.

Ласка отвернула нос. Когда мальчишки вот так начинали драться, их запах становился сильнее. Джулеп пах, как мыло в Женском Домике. А Стерлинг… ну, а Стерлинг просто пах как мальчишка.

Ласка шуршала красными и жёлтыми листьями, которые служили ей ложем, и пыталась устроиться поудобнее. Уснуть она не могла. Разорванный воздух по-прежнему звенел в ушах. Она закрывала глаза, и всякий раз перед ней появлялся мёртвый лис и таращился на неё.

Мальчишки закончили драку.

– Кто это был, как думаешь? – прошептал Стерлинг.

– Да я вообще никого не видел, – ответил Джулеп.

– Никто выглядит как никто. Если только кто-то не выглядит как никто, потому что невидимый.

Джулеп ахнул:

– Пламуфляж.

– Чего?

– Ну, когда кто-то выглядит, как то место, где живёт, чтоб его нельзя было разглядеть.

– А, – догадался Стерлинг. – Камуфляж.

– Ну, да. Я так и сказал.

Ласка не очень-то разбиралась в камуфляже. Знала только, что он бывает у добычи – не у всякой, а вроде ящериц и насекомых. Но, живя рядом с людьми, которые были бесконечным источником выброшенной еды, она так и не научилась видеть бурую, как листва, шкуру добычи или её зелёные, как трава, крылья.

Ласка повернула голову и присмотрелась к мальчишкам – к серебристым полоскам на шубке Стерлинга, к синим бликам у Джулепа – едва различимым в лунном свете, заливавшем нору. Буроватый оттенок меха помогал лисёнышам сливаться с норой. Это значит, что если сюда заглянет голодный барсук, он увидит лишь кучки слипшейся земли и ничего больше.

Но какое существо носит камуфляж под цвет ночи? Какое существо ходит на двух лапах и пахнет жжёными листьями?

– Заги, – сказал Джулеп. – Наверняка.

Ласка закатила глаза. Заги, как считали мальчишки, обитают на небесах. Они прилетают с бурей, рассекают небо ослепительными белыми вспышками и угрожают смертью от удара электрическим током всякой лисе, которая не найдёт укрытия. Ласка не верила в Загов. В мире и так хватает всякого страшного – зачем выдумывать что-то ещё?

– Это не Заги, – ответил Стерлинг. – Не было же ни одной тучи.

– Только они так могут убить лису, – сказал Джулеп. – Заги могут выстрелить молнией прямо в мозг.

Стерлинг закусил в раздумьях губу.

– А вдруг это призрак?

У Ласки дёрнулось ухо. Она надеялась, что мальчишки не видели.

Давным-давно, когда она была ещё маленькой и жила в Бельевом Шкафу, мама рассказывала ей с братьями о призраках. Призраки, говорила она, – это звуки и запахи. Всё, что остаётся потом, как предупреждение, когда тело животного изгниёт. Если у вас хватит храбрости слушать их шёпот, призраки поведают вам, как не повторить их страшной судьбы.

Но призраки – Ласка знала это – пахнут водопроводными трубами и ваннами. Если бы там, на краю кладбища, она почуяла что-то похожее, она бы удрала прочь от улицы Готорна, поджимая хвост и не оглядываясь.

– Такие звуки призраки не издают, – заявил Джулеп. – Как взрыв. Они издают такие: «У-у-у-у-у-у-у, я пришёл терзать твою душу!»

– Ну, а Заги, – воскликнул Стерлинг, – такие: «Дззт-дззт, Джулеп ручной, как кастрированный пудель, дззт».

Джулеп нахмурился.

– А ты что скажешь, Лас? Кто прав? Я ведь.

– Не трогай её, – сказал Стерлинг. – А то у неё ещё мотылёк изо рта выпорхнет.

Ласка вздохнула. Она не любила много разговаривать. С тех самых пор, как она покинула Бельевой Шкаф, её голос жил где-то в глубине горла. А кроме того, она никак не могла разобраться, что же произошло ночью – взрыв, ходячая зелень, жжёные листья…

– А вдруг это человек? – спросил Джулеп.

– Ха! – усмехнулся Стерлинг. – Откуда у людей камуфляж? У них даже меха нет.

Джулеп помотал головой.

– Он же мог спрятаться где-нибудь. В песке, например. В грязи.

– Нету на кладбище ни песка, ни грязи, – ответил Стерлинг. – Одна трава. А я говорю о том, что людям камуфляж и вовсе не нужен.

– Растолкуй! – непонимающе посмотрел Джулеп.

Стерлинг мельком оглянулся на Дасти, которая лежала у входа в нору. Лисица дышала медленно и ровно.

Голос у Стерлинга притих:

– Зачем людям какой-то камуфляж, когда есть бульдозер?

Джулеп повесил уши:

– И яд.

«И мешки», – подумала Ласка.

Каждого из лисёнышей люди осиротили по-разному. Стерлинг потерял всю семью, когда огромная машина, дыша дымом и копотью, вгрызлась ржавыми зубами в их нору и похоронила заживо. Только Стерлингу удалось выкопаться.

Отца Джулепа отравили. Он решил попробовать тунца в банке, чтобы дать сыну, и умер, пуская ртом розовую пену.

Свою же историю Ласка предпочитала не вспоминать.

– Камуфляж человеку без толку, – говорил Стерлинг. – У них и так много всяких штук.

Джулеп грустно кивнул, а Ласка взмахнула ресницами, пока мальчишки не увидели, как блестят у неё в глазах слёзы.

Когда-то она обожала такие истории. Душераздирающие сказки про Мию и Юли, которые мама рассказывала им с братьями ещё там, в Бельевом Шкафу. Но это было ещё до мешка.

Теперь же, всякий раз, когда Джулеп и Стерлинг заговаривали о своих семьях, Ласка хотела зажать уши лапами, только бы тягостные слова не пробирались в голову, как пауки. Дасти обычно обрывала мальчишек, едва они начинали предаваться воспоминаниям о своём трагическом прошлом, и Ласка всегда была ей признательна за это.

Но лисица крепко спала, и в тесноте норы было невозможно увернуться от обломков и щепок этих чудовищных историй. И невозможно было забыть свою собственную.

– Кто бы это ни был, – заговорил Стерлинг, – нам надо его поймать. – Он посмотрел на вход в нору, за которым кружились осенние листья. – Пока он не поймал нас.

– А как мы поймаем того, кого даже не видно? – спросил Джулеп.

Лисёныши впали в раздумье. Вместо ответов к ним пришёл сон.


4

– Ф-Ф! – ФЫРКНУЛА ДАСТИ, лисёныши вздрогнули и проснулись. Мальчишки вскочили на лапы и с шумом выглянули из норы.

Трава вокруг заливалась рассветным румянцем. Ласка немного отстала – в животе всё ещё холодело, и она не чувствовала голода.

– Держаться моего хвоста! – резче обычного приказала лисёнышам Дасти. – Кто там, мы не знаем, а я одна не могу искать еду всем.

Стерлинг толкнул Джулепа в бок.

– Что? – прошептал Джулеп.

– Скажи ей, – сквозь зубы прошипел Стерлинг. Он наклонил голову и приподнял брови: – Про Загов!

Джулеп собрался с духом и осторожно приблизился к лисице.

– М-м… Дасти, – робко заговорил он. – Мы-мы… мы, кажется, поняли, кто убивает лис.

Дасти смерила его сердитым взглядом. Ласка прикусила язык.

– В общем… ну… – бормотал Джулеп, – мы думаем, это, наверное, Заг убивает.

Стерлинг снова толкнул его в бок.

– И у него ещё камуфляж, – затараторил Джулеп. – Надо обойти все кусты и на каждый напасть, и, может, Заг тогда попадётся нам в зубы. – Джулеп судорожно вздохнул. – Наверное.

Взгляд Дасти не переменился ни на ус.

Джулеп втянул щёки.

– Но теперь вот я думаю, что всё, наверное, не так.

Лёгким шагом Дасти выбежала из норы.

Стерлинг расхохотался:

– И что случилось?

– Я испугался! – воскликнул Джулеп. – Сам-то ты почему молчал?

– Потому что все лучшие идеи – только твои, – насмешливо сказал Стерлинг. – Заги! – захохотал он громче. – Ты как ручной!

– И не ручной я! Это ты ручной!

– Где потерял ошейник, Ручник?

– В конуре у тебя лежит, и имя на нём твоё, потому что он – твой!

Ласка стиснула зубы, чтобы только не пооткусывать им носы. Ошейник носила у неё мама.

Мальчишки опять принялись за драку и не унимались, пока Дасти не сунула в нору голову:

– Идёмте! Или от голода умереть решили?

Джулеп тут же прекратил драться и напоследок получил от Стерлинга ещё один укус.

Лисы выскользнули из норы в утреннюю тень. Все чувства у Ласки обострились – присмотрись, принюхайся, послушай… Вот только глазам она больше не доверяла. Да и как им верить, когда сама ночь вдруг начинает ходить и раскалывать воздух надвое.


Едва первый тёплый ветер взъерошил воздух и растопил ночь, лисы – по опавшей листве, огибая надгробия и перепрыгивая травянистые кочки – двинулись в путь через кладбище. Белки, почуяв их, живо карабкались на тополя, и невдомёк было беличьим умам, что их маленькие жилистые тушки – слишком хлопотная добыча, когда впереди лежит целый квартал, переполненный лакомствами, которые только и ждут, чтобы их стащили.

С высоты холма Ласка видела громоздкие силуэты небоскрёбов, казавшиеся издалека мёртвыми и серыми под зловещим блеском созвездий. При виде Города у неё в груди всё разом переворачивалось от ужаса и тепла. Страх, который приказывал держаться от этого места подальше, боролся в ней с нестерпимым желанием поскорее туда вернуться.

Когда лисы добежали до края кладбища, Ласка прикрыла глаза – ей не хотелось снова увидеть мёртвого лиса. Но тела там больше не было. Кто-то его забрал.

Ласка была рада, что лис исчез. Рада, что не пришлось смотреть, как птицы выклёвывают ему глаза. Только примятая трава ещё сохраняла очертания тела. На её зелени коркой запеклась кровь. И всякий раз, когда Ласка закрывала глаза, ей казалось, что мёртвый лис таращится на неё. Напоминает: здесь кто-то есть.

Лисы бежали дальше привычной дорогой, останавливаясь через каждую дюжину хвостов – присмотрись, принюхайся, послушай. В воздухе даже отдалённо не пахло жжёными листьями, а зелени вокруг уже не хватало, чтобы укрыть существо в камуфляже. И всё же Ласка внимательно оглядывала каждый кирпич, принюхивалась к каждому мусорному баку, прислушивалась к едва различимым людским голосам в домах.

Лисы прошли мимо вертушки, от безветрия неподвижной, и юркнули в растрёпанный уют Мусорного Двора. Запах мёртвых цветов, наполнявший утренний воздух, растопил холод у Ласки в животе. Беззубая Дама сидела на заднем крыльце в кресле-качалке и делала вырезки из газет.

Дасти кивнула, и Стерлинг, мягко ступая, побежал к крыльцу, а за ним по пятам Джулеп. Оба не сводили глаз со старухи – она тихонько жевала дёснами и щёлкала ножницами.

У нижней ступеньки лежала жестяная банка – вверх дном.

Стерлинг протянул лапу и перевернул банку:

– Опять пустая!

– Кто это смеет воровать нашу кошачью еду? – сердито проворчал Джулеп сквозь зубы.

– Опоздали, малыши! – воскликнула Беззубая Дама, отпугнув спотыкающихся мальчишек к краю газона. Старуха захихикала и помахала в их сторону ножницами. – Я вынесла, а вы опоздали! – Она положила газету и, шаркая ногами, пошла в дом. – Опоздали, опоздали.

У Ласки скрутило живот. На пустой желудок все тени казались темнее, а трава острой.

– Джекпот!

Стерлинг кое-что обнаружил – земляной холмик у сломанного окна. Ласка принюхалась – шмг-шмг – из-под земли чувствовался мясной запах.

Стерлинг принялся рыть, а Дасти с другими лисёнышами взялись помогать. Рыхлая земля поддавалась легко. На глубине около фута они откопали труп кошки. Белый мех перемазан грязью. Лапы чёрные, и ещё – надетый ошейник.

– А зачем это Беззубая Дама затолкала её в землю? – удивился Джулеп.

– Может, приберегла на потом, – сказал Стерлинг и, обнюхав мёртвую кошку, отыскал белое копошащееся гнездо.

– Хрустяшки!

– Это опарыши, – сказал Джулеп и с отвращением скривил морду.

– Неважно, – ответил Стерлинг, зачерпнул полную пасть извивающихся личинок и раздавил в зубах. – Обожаю, когда они лопаются.

Лисы принялись за еду.

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

Звук дёрнул Ласку за уши, вскинул ей морду и повернул к забору. Она не могла понять, вправду ли что-то послышалось вдалеке или это слух играет с ней злые шутки.

Мальчишки жевали не переставая. И даже Дасти, похоже, не слышала ничего.

Когда кошка была обглодана до ошейника и костей, лисы отправились назад в нору.

У края кладбища они остановились как вкопанные. Там, возле осыпающегося надгробия, снова лежало тело и смердело кровью и тухлыми яйцами. Это оказалась лисица из садового сарая. В горле зияла сквозная дыра и невидимой болью отзывалась в горле у Ласки.

Мальчишки угрюмо переглянулись. Ласка повертела мордой по сторонам – вдруг что-то покажется. Но утреннее кладбище – и видом, и звуком, и запахом – было такое же, как всегда.

– Бегом! – прошептала Дасти.

И со всех ног лисы помчались к норе.

Ласка была рада, что глаза у мёртвой лисицы оказались закрыты.


5

НА ЗАКАТЕ ЛИСЫ выбрались из норы и в сумеречном тумане побрели по кладбищу.

Стерлинг держался тихо и шёл прищурив глаза, а Джулеп то и дело клацал зубами в воздухе, надеясь схватить Зага. Каждый волосок на хвосте у Ласки был настороже. Уши у неё заострились, усы стояли торчком. Она высматривала в туманной дымке вечера ходячее дерево. Вынюхивала запах жжёных листьев. Прислушивалась к воздуху в ожидании, что его вот-вот разорвёт.

И пока они не добрались до улицы Готорна, её внимание не ослабевало ни на мгновение.

Дасти прошла мимо дома Беззубой Дамы и повела лисёнышей через дорогу. Они юркнули мимо белого фургона, который Ласка заприметила прошлой ночью, и прокрались на задворки дома с флюгером. Потом, проделав весь путь по шаткому забору над гавкающей собакой, спрыгнули на Куриный Двор.

Кому-то ведь надо есть этих кур, раз в садовом сарае не осталось ни одной лисы.

Ловушка снова стояла наготове, миска внутри снова наполнена едой. Дасти прошагала мимо. Она подошла к курятнику, зацепилась когтями за круглые ячейки сетки и стала карабкаться вверх. Наверху она просунула нос между сеткой и жестяной крышей и, упираясь в крышу плечами, стала лапами отгибать сетку, растягивая зазор. Она всё-таки научилась кое-чему у «Ловца-2000».

Дасти проскользнула в курятник. Пернатая еда принялась махать крыльями и голосить. Лисёныши в этот вечер поужинали всё равно что люди.

Наступили Чёрные Часы, и лисёныши с полными животами и липкими от красного мордами отправились обратно на кладбище.

– А что ты любишь в курице больше всего? – спросил Джулеп.

– Крик, – обронил в ответ Стерлинг.

– А вот я лично ножку, – произнёс Джулеп.

ГРАУ!

Послышался чей-то голос голос, заставив их остановиться на полдороге. Они повернули морды к кустам ежевики, что разрослись по западной стороне кладбища.

ГРАУ!

Голос, жалобный и настойчивый, завывал из кустов. Но Ласка никак не могла понять, кто это выл. Она вытаращила глаза, стараясь разглядеть очертания – хоть какие-нибудь очертания. Но шипы ежевики прочно вцепились в ночь, и все тени под звёздами казались непроницаемы.

ГРАУ!

Ласка вздрогнула. Голос звучал как-то жутковато. Как-то сдавленно и странно. Похоже на лисий, но слов совершенно не разобрать.

ГРА-АУ-У-У!

Голос звучал всё отчаяннее. Он так и хотел, чтобы лисы полезли в заросли.

– Ласка! – сказала Дасти.

Ласка принюхалась: не пахнет ли человеческим потом или жжёными листьями. Но ветер дул в сторону ежевики.

– Я… не могу понять, – прошептала она.

ГРАУ!

Дасти склонила нос по ветру.

– Ты кто? – закричала она.

ГРАУ! ГРАУ! ГРАУ!

Голос как будто обрадовался, что ему ответили.

У Джулепа сбилось дыхание.

– Ф-ф! – прошипела лисёнышам Дасти и бросилась наутёк подальше от голоса.

ГРАУ! ГРАУ! ГРАУ!

Ласка и Джулеп потрусили за Дасти, а вот Стерлинг даже не шевельнулся.

– Она в беде, – сказал он, не отрывая глаз от кустов ежевики.

– Ну, не знаю, Стер, – сказал Джулеп. – Странный какой-то голос у этой лисы. Лучше не слушать.

Сердце Ласки глухо забилось. А что если Стерлинг прав? Что если это ходячая ночь поймала лису? Что если её ещё можно спасти?

ГРАУ!

Стерлинг во весь дух помчался по траве к зарослям ежевики.

– Стерлинг! – сердито зашипела ему вслед Дасти.

– А вдруг её где-то засыпало! – закричал в ответ Стерлинг. – Её надо выкопать!

В животе у Ласки похолодело от страха. Джулеп месил лапами траву.

Дасти сердито фыркнула:

– Собрался погибать – его дело.

Она повернулась и пошла прочь. Джулеп заскулил, но двинулся следом.

Лапы у Ласки словно приросли к месту. Стерлинг был уже на полпути к ежевике. Его серебристый мех сливался с ночью. Странный голос умолк.

– Ф-ф! – прошипела Дасти, глядя на Ласку.

Ласка вздрогнула, но так и стояла, не сводя глаз со Стерлинга. Она исступлённо высматривала ходячие деревья, но видела одну лишь шипастую черноту.

– Ласка, живо, – сказала Дасти, – или надо тащить за шкирку?

Стерлинг подбежал к ежевике, и какая-то тень отделилась от самой себя. Дерево склонилось к земле из гущи других деревьев. Ласка вытаращила глаза и заметила, как чернота вспыхнула металлическим блеском, и тут же…

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

Ночь взорвалась. Стерлинг упал и покатился по траве. Где-то вдребезги разбилось надгробие.

Ласка метнулась к другу на помощь, но Дасти схватила её за шкирку.

– Нет! – завопила Ласка. – Стерлинг!

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

Что-то со свистом пролетело над её ухом, и какая-то тёплая жидкость плеснула на затылок, а глаза захлопнулись намертво.

Когда она снова открыла их, она увидела, что её несут обратно на кладбище – зубы Дасти крепко сжимали её загривок. По горлу лисицы стекала кровь. И кто-то ещё без конца выл и выл.

– Ой, – подумала Ласка.

Выла она сама.


6

В НОРЕ ЛИСЁНЫШИ улеглись тесной кучкой на ложе из листьев.

Ласка чувствовала, как лапы Джулепа упираются ей в спину, как хвост Стерлинга свернулся поверх её собственного. Она неотрывно смотрела на Дасти, которая лежала у входа без сознания, точно мёртвая. Дыхание у лисицы было частым и неглубоким. От свежего пореза на щеке, как раз над её единственным клыком, лицо застыло в кривой усмешке. От одного взгляда на рану щеку Ласки пронзала острая боль.

Даже когда воздух разодрал Дасти лицо, она сумела дотащить Ласку до норы. Лисица так сильно вцепилась зубами в загривок Ласки, что выдавила из неё непрерывный вой. Дасти спасла ей жизнь. Но при этом не дала ей даже попытаться спасти Стерлинга. Ласка думала, что никогда ей этого не простит.

– Его надо остановить, – прошептал позади неё Стерлинг. – А то он так и будет на нас нападать, пока мы не станем мертвее мясных консервов. – В голосе у него слышались сердитые нотки. Таким голосом он обычно заговаривал о том, чтобы устроить охоту на бульдозеры и разодрать их ковши на куски. – Он чуть не убил Дасти!

– Я думал, он чуть не убил тебя, когда ты по траве покатился, – сказал Джулеп.

– Это был тактический перекат! – воскликнул Стерлинг. – Ты плакал обо мне?

– Нет!

– Да ну? Дай-ка лизну тебе усы. О-па! По-моему, солёные!

Джулеп набросился на Стерлинга. Ласка дышала медленно и ровно, притворяясь спящей, пока мальчишки не перестали драться.

– Надо открыть на него охоту, – заявил Стерлинг. – Сегодня же.

– Как на него охотиться, когда мы даже не знаем, кто это? – удивился Джулеп.

– Ладно, а что мы знаем?

– Мы знаем, что это лиса, – ответил Джулеп. – Мы же слышали голос.

Ласка вздрогнула. Это мерзкое «Грау!» всё ещё отдавалось в ушах. Ходячую тень будто выжгли в каждом глазу. Она уже перестала доверять своей способности видеть. А теперь вдобавок не может доверять и своей способности слышать.

– А вдруг это не лиса? – сказал Стерлинг. – А вдруг кто-то своровал лисий голос?

– Никто не может своровать чужой голос! – прошипел Джулеп.

– Сороки воруют всё время! – возразил Стерлинг.

Пока мальчишки спорили, Ласка снова припомнила все зацепки и попробовала слепить их в единое существо. Ей привиделось нечто, умеющее сливаться с ночью, сгибать и вытягивать тело, чтобы спрятаться на клочке сорной травы или за веткой. Мех у него из мха. Нос железный с чёрным отливом. Вместо языка дым, а из черепа таращатся мёртвые глаза лиса из садового сарая.

– Значит, договорились, – сказал Стерлинг. – Идём на Мусорный Двор и слушаем, вдруг кто издаст звуки совсем как у лисы, даже если это не лиса.

– Подожди, – сказал Джулеп. – А зачем на Мусорный Двор?

– Ты не понял, что ли?

– Не понял что?

– Кошачья еда!

Дасти пошевелилась во сне, и мальчишки накрепко захлопнули рты.

– Что кошачья еда? – спустя мгновение прошептал Джулеп.

– Она стала пропадать тогда же, когда стали умирать лисы, – ответил Стерлинг. – Скажи ещё – совпадение!

Ласка встрепенулась. Наконец-то Стерлинг сказал что-то разумное. Она представила, как это существо с мхом вместо меха крадётся на задний двор дома Беззубой Дамы и вылизывает банку языком из дыма.

– Беззубая Дама выставляет кошачью еду на рассвете и на закате, – прошептал Стерлинг. – Если выйдем сейчас, успеем, пока этот лисоубийца её не украл.

Ласка тихонечко принюхалась к выходу из норы, за которым всё ещё царили Чёрные Часы. Пока всё снаружи черно как смоль, лисы должны оставаться в норе. Особенно лисёныши.

– Спрячемся на Мусорном Дворе и будем ждать, – говорил Стерлинг. – И как только появится призрак, Заг, лиса – да хоть кто, – вот тогда мы выскочим и разо рвём эту тварь на мелкие кусочки. Мы спасём весь квартал! И уж, само собой, нашу кошачью еду!

– Однозначно, – ответил Джулеп. И заёрзал, толкнув Ласку в спину. – Только… если туда идти, эта тварь ведь может взорвать нам лица.

– Что ты опять как ручной, Джулеп? – воскликнул Стерлинг. – Это тебе не сказочки для лисёнышей.

Шерсть на загривке у Джулепа вздыбилась и уколола Ласку в плечи.

– Я не ручной!

– Докажи.

Шерсть на загривке у Джулепа улеглась.

– Может, Ласку разбудим, спросим?

Стерлинг хмыкнул.

– Да она скажет нет. Она ручнее тебя.

Ласка перекатилась на лапы и встала. Стерлинг тут же захлопнул рот, а Джулеп перекатился на другой бок и съёжился.

Ласка пристально посмотрела на них:

– Идёмте убьём эту тварь.

Стерлинг приподнял брови. Джулеп нахмурил.

– Ха! – усмехнулся Стерлинг. Он двинул лапой Джулепу по щеке. – Понял? Даже Ласка думает, ты ручной.

Морда Джулепа скорчилась от злости.

Стерлинг потрусил к выходу.

– Пошли, – зашептал он. – А то Дасти проснётся.

Джулеп сердито глянул на Ласку.

– Даже не знаю, чего нам вообще слушать девчонку.

Ласка сделала вид, что не слышит, и пошла следом за Стерлингом.

Ласке не нравилось, когда говорили о грустном. От этого в ней начинало клокотать слишком много воспоминаний. Но если всё-таки приходилось слушать о грустном, если она понимала, что лисы попали в беду, она не могла отсиживаться в норе.

И потом, воображение мальчишек бежало впереди них, заставляло рычать на облака и кусать воздух. Может быть, тот, кто убивал лис, и обманул ей глаза и уши ходячей тенью и лисьим воем. Но своему носу она по-прежнему доверяла.

Трое лисёнышей выскользнули из норы и растворились во тьме Чёрных Часов.


Это был долгий гнетущий путь через кладбище. Лисёныши крались сквозь бесконечную тьму, держась хвостом к хвосту. В черноте ночи не слышалось воя. Не поблескивал металл, не ходили деревья. Но от этого Ласке становилось лишь неспокойнее.

Где-то посреди кладбища ей почудилось, что откуда-то слабо веет запахом жжёных листьев, но она никак не могла понять: это нос что-то почуял или страх заговорил в ней? Что бы то ни было, она легко бежала впереди Стерлинга, уводя их с Джулепом прочь от запаха, туда, где висела луна.

Они добрались до улицы Готорна. Уличные фонари не горели. Не светились окна. Лунный свет растянул по крышам тени от дымоходов, длинные и кривые.

Лисёныши миновали неподвижную вертушку, юркнули в щель под забором и выскочили на Мусорный Двор. Стерлинг толкнул носом и распахнул ржавый холодильник. Все заскочили внутрь, спрятали хвосты в пропахшей плесенью тени и высунули морды на морозный воздух.

Они не сводили глаз с заднего крыльца. И ждали.

Луна потускнела. Воздух застыл неподвижно. Сверчки играли колыбельную песню.

Джулеп вздохнул.

– Никогда не думал, что охотиться на лисоубийц так скучно.

Стерлинг вместо ответа навонял в холодильнике.

– Так интереснее?

Ласка задержала дыхание. Мальчишки едва сдерживали смешки.

Вскоре звёзды растаяли в светлеющем небе, и крыша дома обрела очертания. Сетчатая дверь скрипнула и отворилась. На крыльцо, шаркая тапочками на дрожащих ногах, вышла Беззубая Дама. Запах мёртвых цветов расплылся по двору. Лисы, навострив усы, смотрели во все глаза.

Послышался резкий щелчок, а следом металлический хруст – старуха вдавила в банку консервный нож и повернула вентиль. Джулеп облизал губы. Не успела Беззубая Дама открыть банку полностью, как её взгляд упал на что-то с другой стороны двора, возле сломанного окна. Нож и банка выпали у неё из рук и загремели по крыльцу.

– Нет! – вскрикнула женщина. Шаркающей походкой она спустилась по ступенькам и подошла к кошачьим костям, которые лисы обглодали накануне. – Нет, нет, нет! – Она упала на колени, схватила ошейник и крепко сжала в иссохших пальцах. – Бутси! – Она поморгала, смахивая с глаз сырость, и оглядела двор. Губы сердито поджались. – Паразит! – выпалила она.

Что-то бурча под нос, старуха встала и, прижимая ошейник к груди, заковыляла к дому. Сетчатая дверь захлопнулась за ней наглухо.

– Что это с ней? – удивился Джулеп.

Стерлинг пожал плечами.

– Расстроилась, наверное, что не сама съела Бутси. Да, Лас? Ласка?

У Ласки открылся рот. Дыхание перехватило. Мальчишки посмотрели туда же, куда она, и выпучили глаза.

Тварь не явилась с неба. Она не появилась из тени, не спрыгнула с крыши. Она явилась из-под крыльца. Она вылезла из дыры в решётке, размытой и неразличимой в тусклых рассветных сумерках. Тварь была и похожа на лису, и не похожа. Уши у неё болтались. Хвост загибался крючком. А самое странное, что в ухе, у самого основания, торчал кусочек железа.

При виде существа у Ласки отчаянно заколотилось сердце. Она никак не могла понять: от страха или… чего-то ещё.

Лисёныши молча смотрели, как тварь неуклюже запрыгивает по ступенькам.

– Это что… лиса? – растерялся Стерлинг.

– Лисоид, – прошептал Джулеп. – Это Заг! Я же вам говорил!

Лисоид взобрался на крыльцо и оглядел двор огромными, как луна, глазами. Лисёныши попрятали морды обратно в холодильник и высунули снова, когда Лисоид принялся обнюхивать банку. Он облизал губы. Зубы под ними оказались такими тупыми, что, казалось, не могли прокусить даже перо.

– Это не Заг, – прошептал Стерлинг. – Это собака. Посмотрите на морду!

– Заги умеют менять внешность, – настаивал Джулеп. – У них не просто камуфляж.

– У него украшение. Как у собак.

– Собаки носят ошейники, – стоял на своём Джулеп, – а не серёжки. – Он кивнул на подозрительную железную бирку. – Это – технологии Загов. Так он и поранил Дасти. Он стреляет молниями из этой штуки.

– Какие серёжки стреляют молниями! – воскликнул Стерлинг.

– Стреляют, если это серёжки Загов!

Пока они спорили, Лисоид прижимал лапой полуоткрытую банку и, тыкаясь в крышку носом, пытался открыть до конца. Ласка принюхалась, надеясь разобраться, кого же она всё-таки видит. Существо оказалось маленьким мальчиком. Такого красивого меха, как у него, – блестящего, гладкого – она ещё не встречала. На удивление, от него не пахло ничем. И никем. Что-то такое она уже раньше слышала – может, в истории, – только никак не могла припомнить, где именно.

Стерлинг хитро прищурился.

– Если эта железная штука создаёт камуфляж, почему он не пользуется ей прямо сейчас?

– Он ест, – произнёс Джулеп так, словно это всё объясняло.

Лисоиду наконец удалось немного отогнуть крышку. Он засунул язык в банку и принялся слизывать студенистый жир, покрывавший еду. Он ел и поскуливал от голода, а желудок Ласки урчал в полном согласии с Лисоидом.

– Всё равно, кто это, – сказал Стерлинг, – он убивает лис.

– Угу, – прорычал в ответ Джулеп.

Внезапная догадка ухватила Ласку за горло. Неужели мальчишки действительно верят, что это маленькое существо убило лисиц? В этом Лисоиде не было ничего зелёного, или дымного, никакого чёрного блеска. Он ещё не дорос, чтоб его «Грау!» разлеталось по всей округе. И она никак не могла поверить, что железная бирка способна творить такие чудеса.

– Его надо поймать, – заявил Стерлинг. – Сейчас же. Пока не улизнул под крыльцо.

– Ты готов, и я готов, – сказал Джулеп, покачивая задом.

– Стойте… – заговорила Ласка.

Но мальчишки уже выскочили из холодильника. Не успела Ласка выйти следом, как они одолели половину двора. Лисоид дёрнул в испуге головой и съёжился, увидев двух лис, которые опрометью неслись на него. Он скатился по ступенькам и чуть было не ускользнул сквозь решётку, но Стерлинг, опережая, прыгнул и прижал его горло к газону, а Джулеп набросился на хвост.

– Ласка, живее! – закричал Джулеп, наваливаясь всем телом на брыкающиеся задние лапы Лисоида. – Отгрызи ему серёжку, пока он не швырнул нам в голову свою молнию!

Ласка стояла как вкопанная между холодильником и крыльцом. Взгляд у Лисоида был совершенно перепуганный. Он визжал от боли – Стерлинг драл его за шкирку, а Джулеп отгрызал пальцы. Они же разорвут бедолагу на части!

Ласка подыскивала слова, чтобы остановить их:

– Я… я…

БАМ! БАМ! БАМ! БАМ! БАМ!

На какое-то мгновение Ласка с ужасом подумала, что это бирка в ухе Лисоида начала метать молнии и что Джулеп и Стерлинг сейчас упадут замертво, пронзённые насквозь.

Но тут вдруг распахнулась сетчатая дверь, и на крыльцо, волоча ноги, вышла Беззубая Дама с двумя кастрюлями и заколотила ими что было сил.

– Мотаем отсюда! Быстро!

БАМ! БАМ! БАМ!

От неожиданности Джулеп и Стерлинг ослабили хватку. Лисоид вывернулся и пролез в узкую щель между забором и домом. Мальчишки бросились за ним и погнали к улице. Ласка едва успела увернуться от кастрюли, которую со всей силы швырнула в неё Беззубая Дама, и кинулась вдогонку.


7

КЕМ БЫ ЛИСОИД ни был, бегал он не быстро.

Мальчишки гнались за ним до конца тротуара, и там Стерлингу удалось повалить его на траву. Джулеп прыгнул и навалился сверху, и все трое превратились в спутанный клубок меха, клацающих зубов, визгов, рычаний и тяжёлого дыхания.

Ласка беспомощно смотрела, как мальчишки дерут бедолагу за уши и за лапы. Запах страха, который исходил от Лисоида, мутил ей живот.

– Прекратите! – взвыла она.

От потрясения, что она может кричать так громко, мальчишки подняли головы. Ласка и сама немного перепугалась. Но её вмешательство дало Лисоиду возможность выбраться из-под мальчишек и отползти на полусогнутых лапах подальше. Мех у него был растрёпан, из плеча текла кровь.

– Вперёд, Джулеп! – закричал Стерлинг. – А то он уйдёт!

Не давая Джулепу двинуться с места, Ласка кивнула на серебристую бирку, которая болталась возле щеки Лисоида.

– И почему он прямо сейчас не стреляет молнией? – поинтересовалась она.

– Потому что! – глядя на Лисоида, прорычал Стерлинг. – Он знает: если попробует, мы сделаем из него собачью еду.

– Особо гадкую, – кивнул Джулеп.

Лисоид, обессиленный, плюхнулся на живот. Нос повернулся к мальчишкам – на всякий случай: вдруг опять нападут. Ласка взглянула в его необыкновенно большие глаза.

– Может, нам поговорить с ним? – спросила она.

– Балда! Он же не говорит по-лисьи! – ответил Джулеп.

– Я говорю по-лисьи, – дрожащим голосом произнёс Лисоид.

У мальчишек голова пошла кругом.

Стерлинг первым проглотил комок потрясения:

– Ты нас не проведёшь.

– Угу, – сказал Джулеп, – мы знаем, что Заги воруют голоса.

– И собаки могут сказать пару слов, – заявил Стерлинг. – Тупые которые.

– Я не собака, – сказал Лисоид. Он поднял морду и показал кровь, которая запеклась на горле. – Это собака меня укусила.

И в том же самом месте, что у Лисоида, горло у Ласки пронзила боль.

– Я и не говорил, что собаки не дерутся, – сказал Стерлинг. – Им не хватает ума действовать вместе.

У Лисоида дрогнула шея.

Стерлинг шагнул поближе.

– Ты думал, можно убить всех лис на улице Готорна, и это тебе сойдёт. Но ты очень ошибся, когда ранил Дасти.

– И когда сожрал нашу кошачью еду, – подступил на шаг Джулеп.

Лисоид стал пятиться назад, перескакивая глазами со Стерлинга на Джулепа.

– Я… я не знаю никакой Дасти. И я не знал, что это ваша еда. Я проголодался.

Стерлинг остановился и резко осклабился.

– Значит, проголодался?

Лисоид переступил лапами и облизал усы.

– Что же ты не сказал? – спросил Стерлинг. – Мы накормим.

Лисоид навострил вислые уши:

– Правда?

– У нас даже специальная еда есть, только для гостей, – сказал Стерлинг. – Так, Джулеп?

Джулеп заметил коварный взгляд Стерлинга.

– Так.

Ласке стало не по себе.

Стерлинг развернулся и побежал по тротуару назад.

– Пошли с нами!

Лисоид покачался из стороны в сторону и, опустив голову, обречённо пошёл следом. Джулеп наклонил морду, пропуская Лисоида вперёд, а сам встал позади. Ласка шагала последней. Стерлинг пересёк улицу, и только тогда она поняла, куда они направляются.

Она побежала и догнала Стерлинга.

– Не убивал он никаких лис, Стерлинг. Посмотри на него.

Стерлинг остановился посреди дороги и оглядел Лисоида с лап до головы. Ласка видела по его глазам, что он и сам в это не верит. Но им овладел гнев, который нельзя было приручить. С тех самых пор, как погибла его семья, Стерлингу было необходимо убить кого-то – того, кто убивал лис.

– Всё равно он проник на нашу территории и съел нашу еду, – сказал Стерлинг. – И он за это заплатит.

Ласка не успела ничего возразить, как мальчишки завели Лисоида за дом и по куче перегноя, по шаткому забору привели на Куриный Двор. Дом был по-прежнему заперт наглухо. Огни не горели. Людей в доме по-прежнему не было.

– Вон там еда, – сказал Стерлинг, вытягивая морду. – Ешь.

Лисоид увидел ловушку, и вислые уши повисли ещё ниже.

– Это клетка.

– Не-а, – сказал Джулеп, заходя сзади. – Это кормушка. Люди ставят такие для птиц. Она просто так сделана, чтобы другие звери, не лисы, не забирались внутрь.

– Незачем его больше обманывать, Джулеп, – усмехнулся Стерлинг. – Мы уже затащили его сюда. – Он посмотрел на Лисоида и осклабился. – Да, это клетка. И сейчас ты в неё залезешь.

– Но, – растерялся Лисоид, – я ведь только недавно выбрался из клетки.

Стерлинг и Джулеп с гордым видом возвышались над ним, загораживая путь к улице.

Лисоид скорбно вздохнул и сунул морду под скошенную дверцу ловушки. Дзеньк! – захлопнулась за ним дверца с раскатистым дребезжанием.

– Вот так и ловят лисоубийц! – сказал Стерлинг.

Джулеп прыгнул ему на спину и в знак одобрения принялся грызть уши.

Лисоид в клетке вертелся кругами. Запах страха был такой резкий, что у Ласки щипало глаза.

Хс-с-с-с-с-с-с-с!

Мокрое шипение напугало Ласку, и она со всех лап метнулась к кадкам с цветами, оттуда к забору, пока вода из поливалки не закапала ей мех. Мальчишки постояли и, весело хихикая, заскакали под брызгами.

Ласка смотрела, как мех Лисоида промокает насквозь, пока он сам, отчаянно принюхиваясь, пытается найти выход. Лисоид горестно взвыл, и его голос нисколько не походил на голос с кладбища. Мальчишки захохотали и прыгнули на цветочные кадки, оттуда – на забор.

– Он же замёрзнет! – жалобно проскулила Ласка.

– Надо было думать, когда сжирал нашу еду, – сказал Стерлинг и потрусил по шаткому забору.

Ласка не могла оторвать от Лисоида глаз. Даже если он переживёт ночь, люди рано или поздно вернутся. И тогда они его убьют.

Ей уткнулась в бок мокрая морда.

– Либо он, либо мы, Лас, – сказал Джулеп и отправился догонять Стерлинга.

Ласка стояла и смотрела, как Лисоида пробирает дрожь. Ловушку ей не открыть. А если она так и будет стоять и смотреть, как намокает его мех, сердце у неё разорвётся на куски. Это напомнило ей о братьях.

Она повернулась и бросилась догонять мальчишек.


– Дасти! Дасти! – закричал Джулеп, вбегая с торжествующим видом в нору. – У нас получилось!

Дасти ещё только просыпалась. Солнце – яркое, золотое – крадучись ползло по её шубке и окровавленной щеке.

– Мы нашли того, кто съедал нашу еду! – сказал Стерлинг и в один прыжок уселся рядом с Джулепом.

– И поймали убийцу! – воскликнул Джулеп.

И пока они рассказывали Дасти всю историю, Ласка сидела у самого входа, прикусив язык так сильно, что он уже начинал ныть.

Когда история подошла к концу, Дасти нахмурилась, выставив свой единственный клык и растягивая на щеке ужасающую рану. Лисёныши, даже Ласка, съёжились.

– Если вы ещё раз уйдёте из норы без разрешения, – процедила Дасти, – я обратно вас не пущу.

Она показала носом на угол, где было устроено ложе из листьев, и лисёныши поняли. Никаких им отбросов сегодня утром.

– Я-то думал, она хоть спасибо скажет, – прошептал Стерлинг и повалился наземь.

Джулеп вздохнул и лёг рядом.

– Удовлетворение, что больше не будет мёртвых лис, – вот наша награда. И ещё – кошачья еда.

Вскоре оба уснули.

И только теперь, в тишине норы, Ласка вспомнила: тот, кто убивает лис, по-прежнему где-то рядом.


8

ВЕЧЕРОМ МАЛЬЧИШКИ ВЫСКОЧИЛИ из норы в надменной уверенности. Ласка держалась хвоста Дасти. Она внимательно наблюдала за тем, как лисица водит, принюхиваясь, носом, вертит ушами, поднимает переднюю лапу – проверяет каждый шорох, каждый треск. Нигде не раздавалось лисьего тявканья. Нигде не пахло жжёными листьями. Тени замерли, не шелохнутся.

У Ласки монотонно и глухо забилось сердце. А вдруг Лисоид всё же убил других лис своей биркой?

Едва они ступили на улицу Готорна, как вспыхнули уличные фонари. Привычной дорогой лисы пробежали по кварталу – заскакивали во дворы, петляли, ныряя в дыры в заборах, крались по сточным канавам…

Они миновали вертушку – её лопасти завораживающе крутились – и пришли на задний двор Беззубой Дамы, который благоухал умиротворяющим запахом увядших цветов. Здесь лисам была знакома каждая мелочь – и скульптура, изображавшая глаз, и сломанные часы, и газеты, и шины. Джулеп остановился почесать бок о велосипедные спицы.

– Кошачья еда на месте! – воскликнул Стерлинг.

И они с Джулепом, нестерпимо оголодав после пропущенной утром порции, бросились наперегонки к крыльцу.

Что-то было не так. Уши Ласки заполнило тишиной. Усы не переставая подёргивались. Серая сгорбленная фигура старухи сидела в кресле-качалке и таращила слезящиеся глаза в сумерки двора. Она не щёлкала, как обычно, ножницами. И кресло стояло неподвижно.

Не успели мальчишки добежать до крыльца, как Ласка его почуяла. Под ароматом духов скрывался слабый – такой, будто его вовсе даже не существовало, – тошнотворный запах жжёных листьев. Она открыла пошире глаза и увидела блеск чёрного металла – палка, прямая, как у метлы ручка, стояла прислонённой к задней двери.

– Стойте, – сказала Ласка голосом не громче мышиного писка.

Дасти услышала и принюхалась, повернув морду к дому.

Мальчишки уже проскакали половину ступенек. Старуха поднималась из кресла. Она оказалась выше. Она оказалась худощавее. Она стащила с головы волосы, и её лицо исказилось в кривой улыбке. У Беззубой Дамы вдруг отыскались зубы!

«Нет, – подумала Ласка. – Это не Беззубая Дама».

– Скрытый Человек, – прошептала Дасти. – Мальчики!

Джулеп остановился и посмотрел назад, а Стерлинг так и скакал по ступенькам вверх.


Скрытый Человек обманул их глаза. Обманул их уши. А теперь…

Ласка с ужасом наблюдала, как Скрытый Человек, укутанный запахом увядших цветов, хватает чёрную палку и прижимает к себе. На последней ступеньке Стерлинг остановился и медленно поднял голову на человека. Тот вытянул палку книзу и осклабился. Стерлинг не убежал. Он принялся вдруг яростно царапать когтями крыльцо. Будто хотел вырыть нору. Хотел спастись.

СССССШШШШИИИИИУУУУУММММммммм…

Звук оглушил крошечный двор. А Стерлинг обмяк и скатился по ступенькам вниз. Он упал на траву и лежал неподвижно с красным пятном на груди.

– Стерлинг! – закричал Джулеп и бросился к другу.

Скрытый Человек щёлкнул палкой – чк-чк! Дасти рванулась вперёд, схватила Джулепа за шкирку, и, пока палка следила за каждым её движением, проволокла лисёныша через весь двор и заскочила с ним в щель.

Ласка стояла, оцепенев от ужаса и невыносимой боли в груди – там же, куда поразило Стерлинга. И когда Скрытый Человек обвёл палкой двор, высматривая других лис, только тогда она вздрогнула и поняла, что ещё жива.

Ласка тут же спряталась за башней из шин, пока палка не успела проделать дыру и в ней. Не в силах унять дрожь, она затаила дыхание и ждала и, наконец, – бух! – услышала, как металл стукнул о крыльцо. Ласка выглянула из-за шин и принюхалась к неподвижным очертаниям Стерлинга. Она не смогла учуять его дыхания.

На крыльце Скрытый Человек стянул с себя платье Беззубой Дамы, точно вторую шкуру, и остался в одежде, разукрашенной палками и листьями. Одежда обдала Ласку запахом застарелого дыма. Она стояла как заворожённая. Сколько она ни присматривалась, ни принюхивалась, ни прислушивалась, она так и не смогла учуять опасность. А теперь уже слишком поздно.

Сетчатая дверь скрипнула и распахнулась. Беззубая Дама, на этот раз настоящая, вышла из дома, потирая руки при виде бугорка меха, который ещё недавно был Стерлингом.

– Ему хоть не было больно? – осведомилась она.

Скрытый Человек расхохотался.

– Сами-то как думаете? – Он кивнул, глядя на Стерлинга. – Умные, засранцы. – Он залез в карман и вытащил какой-то деревянный цилиндрический предмет. – Обычно хватает пару раз так.

Он приложил деревянный предмет к губам и дунул.

ГРАУ!

От этого звука у Ласки пробежали мурашки от носа и до хвоста. Стерлинг был прав. Скрытый Человек украл лисий голос.

– Эти даже засаду мою стороной обходили, когда узнали мой запах, – проговорил Скрытый Человек. Он достал флакон с золотистой жидкостью и осклабился. – Спасибо, от меня стало приятно пахнуть.

Беззубая Дама выхватила флакон и прижала к груди. Она взглянула на тело Стерлинга и нахмурилась.

– Бедолага. Я бы вас никогда не вызвала, если б они не сожрали Бутси.

– Бедолага? – Скрытый Человек сунул в рот какую-то белую палочку, щелчком вызвал к жизни огонь и поднёс к палочке. Его морщинистые глаза вспыхнули оранжевым светом, а в воздухе удушливо запахло дымом. – Вы каждый день ставите здесь еду, привлекаете этих паразитов, от которых соседям житья нет. А потом, когда лисы сожрали вашу драгоценную дохлую кошку, вам нужен я, чтобы навести порядок. – Он сделал затяжку и расхохотался. – «Бедолага!» Это вы сами его убили, этого лисёныша.

Беззубая Дама закашляла и замахала рукой у себя перед носом.

– Я бы попросила вас не курить у меня на крыльце.

Скрытый Человек выдохнул ей в лицо облако дыма.

– Заплатите мне.

Беззубая Дама ушла в дом, а Скрытый Человек вытащил из-под кресла картонную коробку. Он спустился с крыльца, схватил Стерлинга за хвост и поднял над землёй. Тело Стерлинга начало раскачиваться, и Ласка немедленно отвернулась.

Каким-то чудом лапы сами завели её в щель. Она отыскала Дасти и Джулепа на тротуаре, в самом конце. Джулеп опустил голову и мокрыми глазами смотрел под лапы.

– Ф-ф! – сказала Дасти и направилась вниз по улице.

– Нельзя его так оставлять, – тихо произнёс Джулеп.

Ласка не хотела ему говорить, что видела красное пятно. Похожее на перья. И что тело Стерлинга сунули в коробку.

Дасти обернулась.

– Что мы говорим, когда кого-то теряем?

Джулеп засопел:

– Меньше хвостов – меньше забот.

Дасти посмотрела на Ласку.

– Б-больше еды для нас, – ответила Ласка, сдерживая вой.

Дасти кивнула:

– Побеждает инстинкт.

Ласка ненавидела эти слова. И ненавидела Дасти, когда она заставляла лисёнышей их повторять. Ласка часто представляла себе, как сбежит из кладбищенской норы, подальше от Дасти с её безжалостными правилами. Но разве маленькому лисёнышу выжить в одиночку в мире людей?

– Там, куда мы идём, – сказала Дасти, – копач нам не понадобится.

Она пошагала дальше, а Джулепу и Ласке оставалось только переглянуться. Какой теперь будет жизнь, без Стерлинга? Тихой. И не такой весёлой. И даже, может быть, не такой жестокой. И только одно они знали наверняка. Если бы Джулеп или Ласка оказались с дырой в груди, Стерлинг бы тут же помчался обратно во двор, чтобы спасти им жизнь. И будь что будет.

– Ф-ф! – сердито фыркнула Дасти.

Лисёныши двинулись следом.


В конце улицы Готорна Дасти резко повернула и пошла прочь от кладбища.

– Куда мы идём? – спросил Джулеп. В его голосе послышался страх.

Дасти обернулась и посмотрела на серые крыши улицы.

– Пока Скрытый Человек рыщет по кварталу, нам здесь делать нечего. Куда ни прячься, он всё равно нас выследит. – Она посмотрела вперёд на острые силуэты на горизонте, пурпурные в сумеречном свете. – Надо возвращаться в Город.

Сердце у Ласки встрепенулось. Разом от страха и от восторга. В Город. Туда, где кишмя кишат люди, а укромные места бесчисленны, но ненадёжны. Туда, где мусорные баки полны до краёв едой, но к ней нередко подмешивают яд. Туда, где любая лиса может с лёгкостью обрести рай и с такой же лёгкостью смерть. Туда, где Ласка появилась на свет.

Судя по физиономии Джулепа, в огромных, до самого неба домах ему виделся только ужас. Даже Стерлинг, самый храбрый из трёх лисёнышей, и тот убегал от Города с тех самых пор, как Город протянулся в поля, выгнал его из норы и похоронил заживо всю семью.

Призрак боли вновь пробудился к жизни в груди у Ласки. Защипало глаза. Город всё-таки догнал Стерлинга.

– Может быть, старая нора до сих пор цела, – сказала Дасти. И шагнула навстречу горизонту.

– Подожди! – крикнула Ласка.

Дасти обернулась, и сердце Ласки отчаянно заколотилось.

– Там остался лисёныш, – заговорила Ласка. – В ловушке. Может, он всё ещё там.

– Это собака, Ласка, – сказал Джулеп.

Ласка посмотрела на него с удивлением. Раньше он говорил другое.

– Он разговаривает по-лисьи, – сказала она Дасти. – Его ещё можно спасти.

Дасти на мгновение задумалась.

– Лисёныш?

У Ласки перехватило дыхание. Несмотря на свой крутой нрав, Дасти ведь взяла к себе Ласку, Джулепа, Стерлинга, стала мамой троим лисёнышам, которым больше некуда было податься.

– Да, – ответила Ласка, надеясь, что не ошиблась. – Лисёныш.

Дасти смерила её взглядом, и на какое-то тягостное мгновение Ласка поверила, что для двоих лисёнышей пробил смертный час.

– Веди, – проворчала Дасти.


9

ЛИСОИД ВСЁ ТАК же сидел в ловушке. Мех у него уже высох, но запах страха стал только резче.

Дасти, принюхиваясь, обошла его кругом.

– Уши вислые. Зубы тупые. Глаза большие, унылые…

Лисоид зарычал на неё, но как-то неубедительно.

– Ещё и робкий, – подвела черту Дасти. – Ласка, это собака.

– Говорил же, – пробурчал Джулеп.

– Что с ней будет, это не наше дело, – сказала Дасти и посмотрела на улицу. – Хозяин, наверное, где-то поблизости.

Ласка затарабанила лапами по газону.

– Если это собака, почему она разговаривает? Сама убедись. Говори!

– Чт-что говорить? – спросил Лисоид.

– Видишь? – воскликнула Ласка.

Дасти повернулась к Лисоиду:

– Сидеть!

Лисоид испуганно сел.

– Некоторые шавки, – сказала Дасти, – сохраняют немного дикости, поэтому могут разговаривать с нами. Но они всё равно приучены выполнять человеческие команды.

Ласка расхныкалась. Ей было нестерпимо даже подумать о том, чтобы оставить Лисоида в ловушке – сидеть со сгорбленной спиной, придавленным хвостом, мокрым от поливалок мехом и ждать, когда за тобой придут люди!..

– А может, он нам чем-нибудь пригодится, – сказала она. – Ну, я вот могу обнаружить людей, Джулеп – унюхать яд, Стерлинг – рыть, – ей сдавило горло, – могрыть ходы под заборами.

Дасти вздохнула и хмуро глянула на Лисоида.

– Что ты умеешь? Если умеешь.

– Э-э… – произнёс Лисоид и замер с открытым ртом.

Джулеп презрительно засмеялся.

– Забудь ты про него, Лас.

Дасти и Джулеп побежали к забору.

Ласка бросила на ловушку прощальный взгляд. Лисоида била дрожь.

– Прости, – сказала она ему. – Я не смогла.

И, поджав хвост, побежала вслед за Дасти и Джулепом.

– Я могу разрывать сетки! – выпалил вдруг Лисоид.

Дасти и Джулеп обернулись.

– Я знаю фокус, – робко добавил Лисоид.

– Какой? – поинтересовалась Дасти.

Лисоид коротко помолчал, разглядывая лапы.

– Не скажу, пока не вытащите меня отсюда.

Джулеп закатил глаза. Ласка с надеждой посмотрела на Дасти.

Та на секунду задумалась, потом возвратилась к ловушке и просунула голову под скошенное отверстие. Она ослабила зубами пружину, и Лисоид выполз наружу. У Ласки от облегчения стало покалывать лапы.

Дасти обнюхала кусок железа, который болтался на ухе у Лисоида.

– Тебя зовут Олео?

– Что? – удивился он.

– Так написано на твоей бирке, – пояснила Дасти. – О-Л-Е-О.

Лисоид попробовал прочитать бирку на своём собственном ухе, но не добился ничего, кроме косоглазия.

– Там написано «О-Триста семьдесят». Такое у меня имя.

– Это вообще не имя, – пробурчал Джулеп.

– Мы будем звать тебя Олео, – сказала Дасти. – Так проще.

– Но это же не… – Лисоид тяжело вздохнул и уступил. Он украдкой оглядел уши Ласки, словно ожидал увидеть там бирку. – А вас как всех зовут?

– Не твоя забота, – ответила Дасти. – Ты с нами ненадолго.

Она вывела лисёнышей из двора на улицу, и они продолжили свой путь к горизонту.


Лисы оставили позади пригород и пошагали дальше по бескрайнему полю из пеньков.

Джулеп шмыгнул носом и смахнул последнюю слезинку.

– И вот теперь мы знаем, какое злодейство скрывается в сером сумраке, – заговорил он, старательно подражая Стерлингу.

– Ты хоть не начинай, – проворчала Дасти.

Джулеп ослушался – первый раз в жизни.

– Вынужденные покинуть место, которое они называли домом, лисы и их новая ручная собака шагали прямиком туда, где билось самое сердце не знающего жалости Города. Что ещё оставалось им? Надо было спасаться от зла, которое являлось им то в обличье травы, то лисы, то старой дамы. Зла, которое не увидеть, которое не услышать, которое не унюхать… Того самого зла, которое обитает лишь…

– Джулеп! – рявкнула Дасти.

Джулеп захлопнул пасть. И тогда Ласка шёпотом, еле-еле слышно закончила за него:

– В Сумеречной Зоне.


– ЧТО ЗА БРЕХОВАЯ история! – воскликнула бета.

– О-о-о-о-о-о-о-о! – протянул недоросток. – Мама тебе язык отгрызёт!

– Тише! – осадила их альфа.

Вокруг сосны снова кружили снежные вихри. Альфа внимательно оглядела замёрзший лес и убедилась, что каждый куст – это куст, а каждая покрытая снегом ветка – это ветка. Она старательно принюхалась, но не почуяла ничего, кроме запаха мёртвых иголок, морозного воздуха и крови Чужака.

Она и не думала, что поблизости кто-то прячется. Но разве можно быть до конца уверенной – после такой истории?

– Бедняга Стерлинг, – задумчиво сказал недоросток.

– Да, – прохрипел Чужак. Он закрыл глаза, словно от боли, которую вдруг причинили раны… или воспоминания. – Бедняга Стерлинг.

– А они ещё встретят когда-нибудь Скрытого Человека? – спросила бета.

Чужак вздохнул через силу.

– Не раньше, чем он встретит их.

У альфы сдавило живот. Она ещё раз обежала глазами лес.

– А вы-то сами из этих лис кто? – спросила бета.

– Вы Олео? Что-то не похожи вы, по-моему, на собаку.

Глаза у Чужака даже не приоткрылись. Может, он сделал вид, что не слышал вопроса, а может, пытался одолеть боль. Альфа принюхалась к Чужаку – вдруг есть какие-то зацепки, которые его выдадут, – но пахло от него только ранами. И лежал он так, что она не могла понять – острые у него уши или же вислые.

– Ещё чего! – сказал недоросток. – Это Джулеп. – Он показал носом на мех Чужака. – Видите, у него синие блики.

– Это кровь, – прошептала бета. – Кажется. И вообще, если это Джулеп, откуда он знает про всё, что произошло на Ферме?

С каждой новой догадкой младшие принюхивались к Чужаку всё ближе и ближе, пока не оказались от его морды на расстоянии укуса. Альфа схватила их за хвосты и оттащила назад, одного за другим, только уже не так поспешно, как раньше.

Глаза у Чужака распахнулись, будто он очнулся от дрёмы:

– Лисы покинули длинные ряды человеческих нор и пришли на новую территорию. В место, где всё между собой связано – и дыры в земле, и проточная вода, и тротуары, по которым ступают разом и звериная лапа, и человеческая нога, и птичий коготь. В место с миллионом огней и глаз. В место, где яд может выворотить наружу лисьи кишки, где капканы могут отрезать им лапы, а огромные грохочущие машины раздавят так, что превратят их в плоскую шкуру из Белого Сарая. В место, где непостижимые чудеса могут отвести лису от края смерти… – Чужак судорожно втянул в себя воздух. – …Или с воем утащить её в пропасть.


Гробница ветери


1

В СТАРЫХ ИСТОРИЯХ рассказывалось, что бывает трудно, но чтобы настолько!

О-370 старался не отставать от трёх диких лис, с которыми они шли, казалось, уже по самому краю света. Земляные кручи нависали над огромными ямами, от которых воняло перемолотыми червями и бензином. Перемазанные сажей мотыльки пьяно порхали в воздухе. Как будто сама природа – и даже насекомые – понемногу вырождались во что-то… совершенно другое.

Диких лис нисколько, казалось, не беспокоили ни мёртвая земля, ни огромное расстояние, которое они одолели. Их движения были плавными и осторожными, когда они, будто ручей, огибали земляные кучи, и становились стремительными, когда они выбирались на узкие мостики твёрдого грунта. Они даже не запыхались.

О-370 задыхался, как сломанный мотор. Исколотые занозами лапы хромали. Спина и плечи горели, будто искусанные пчёлами, а ноги были готовы переломиться. Каждая клеточка его тела молила об одном: снова оказаться в уюте его норы, отгородиться сеткой, греться под пылающими обогревателями и засыпать под баюкающее дыхание лис на Ферме.

Но он сам напросился на это приключение и теперь не мог взять и отказаться.

– Олео!

Каждый шаг, который уводил О-370 прочь от сетчатых нор, добавлял ещё немного тяжести его сердцу. Но он не мог заставить лапы повернуть назад. Туда, где оставались Гризлер и Фермер. Где был Живодёр с его извилистым Голубым светом.

– Олео, я с тобой разговариваю.

Всякий раз, слушая истории о Мии и Юли, О-370 представлял себе, что всё это происходит в месте размером с Ферму. А здесь мир бесконечно тянулся всё дальше и дальше. Как тянулся в лисьих рассказах Белый Сарай.

– Олео!!!

О-370 подпрыгнул и чуть не прикусил высунутый язык.

Джулеп, лисёныш-самец, повернулся и смотрел на него. Шубка у лисёныша была усыпана синими бликами, и пахло от него фиолетовыми цветами, которые Фермер приносил дочери к дню рождения. О-370 когда-то любил этот запах.

– Ты не слышишь, когда тебя называют по имени? – спросил Джулеп, не останавливаясь ни на шаг.

О-370 запрыгал, догоняя лисёныша. На клочке твёрдой земли лапы казались неустойчивыми.

– Я… я думал, это просто какие-то странные звуки.

Он не понимал больше половины слов, которые произносили дикие лисы. Пытаться уследить за их разговором было всё равно что пытаться изловить муху, пока она не подлетела к морде.

– Это и есть странные звуки, – ответил Джулеп. – «Олео» звучит очень странно. Поэтому у тебя бирка с именем? Чтобы не забыть собственное имя?

– Меня зовут О-Триста семидесятый, – сказал О-370. Он мотнул головой, дёрнув вислыми ушами, и мельком показал бирку. – Это моё удостоверение личности. Это затем, чтобы мы на Ферме знали, как друг друга зовут, и… – «Чтобы Фермер знал, когда мы уже достаточно подрастём, чтобы отвести нас в Сарай».

Он оборвал свою мысль на полуслове. Пускай эта бирка иногда жутко чешется, но когда чувствуешь её возле щеки, становится спокойнее. Это единственное, что теперь связывает его с Фермой. И с лисами, которые там в клетках.

– Знаешь что, – сказал Джулеп, – хозяин по тебе, наверное, скучает. Может, тебе пойти его поискать?

Ласка, молодая лисичка, неодобрительно оглянулась на Джулепа. Мех у Ласки был светлый, кремово-рыжий, а глаза разные – один зелёный, другой золотистый. Пахла она, как воздух после грозы.

– У меня больше нет хозяина, – сказал О-370. – Я жил на Ферме.

Джулеп расхохотался.

– Лисы не живут на фермах. Фермы – это где водятся куры и овцы. Как бы ты вообще научился говорить по-лисьи?

О-370 склонил голову набок.

– Ну, я же… лиса.

– С вислыми-то ушами и собачьими украшениями? – усмехнулся Джулеп. – Не-а. Ты шавка, яснее ясного.

Лисы подошли к невысокой насыпи. Олео с трудом карабкался за остальными вверх, потом вниз – рыхлая земля так и норовила проглотить его лапы. Это правда: дикие лисы отличались от лис на Ферме. Рыжий цвет на их шубках был не таким ярким. Уши у них были жёсткие и заострённые. Узкие глаза светились золотистыми щепками, а клыки торчали острые, как шипы.

Но ведь это не значит, что О-370 похож на Гризлера… нет ведь?

У него в горле нарастало рычание:

– И никакая я, к бреху, не шавка!

Джулеп презрительно засмеялся.

– От кого это ты услышал такое слово? От бабушки?

У О-370 поникли уши.

– Ручной, – обронил Джулеп и с лёгкостью ускакал вперёд.

Низко опустив голову, О-370 ковылял позади. Любая драка с Н-211 всегда заканчивалась смехом.

Лисы добрались до конца ям и прошли мимо странных машин, которые напоминали грузовик Фермера, только больше размером. Железо на них покрылось по краям ржавчиной, а колёса были связаны вместе – видимо, чтобы ползать, как гусеницы. Перед собой они держали огромные зубастые ковши.

У Джулепа вырвался тяжёлый вздох:

– Так он ни разу и не схватился с трактором.

Ласка отвернулась от машин и зашмыгала носом.

И только тогда О-370 сообразил, что не хватает одного лисёныша.

– Эй, а куда подевался ваш друг? – крикнул он, снова пытаясь их догнать. – Тот, который запер меня там, в клетке?

Джулеп и Ласка уставились в землю прямо перед собой.

– Ой, – грустно произнёс О-370. – А я потерял двоюродного брата. Там, на Ферме. Его звали…

Кто-то сердито зарычал, и не успел О-370 понять, что происходит, как Дасти, лисица, которая шла впереди всех, подскочила к нему и прижала нос к его носу. Рот у неё ощерился, выставив напоказ единственный клык, а рана на щеке растянулась в искажённую гневом гримасу.

– Плевать нам, откуда ты взялся, – сказала она тихо и грозно, пригвоздив его взглядом узких золотистых глаз. – Плевать нам, что случилось с тобой в прошлом. Нам важно только одно: как ты можешь помочь нам выжить.

О-370 пытался справиться с дрожью в бровях и отчаянно желал, чтобы перед ним появилась какая-нибудь сетка и оградила его от страшной лисицы.

– Лисы умирают, – говорила Дасти. – А кто выживает, тот усваивает урок и шагает дальше. И не жалуется.

С этими словами она отвернулась и взмахнула рыжим, как ржавое железо, хвостом.

– Поверить не могу, что мы Стерлинга променяли на шавку, – пробурчал Джулеп.

Они с Лаской бросились догонять Дасти.

У О-370 пересохло во рту. Когда Дасти не дала ему произнести имя Н-211, оно стало комом в горле. О-370 шёл следом за лисами и пытался сглотнуть его, этот ком, снова и снова. За этим занятием он по крайней мере перестал задыхаться.


Край света наконец закончился у подножия бетонного склона. Дикие лисы с лёгкостью поскакали вверх, а О-370 еле тащился следом – лапы на каждом шагу соскальзывали назад.

Дасти с лисёнышами добежали до вершины склона, и свет над их шубками стал другим.

Ласка кивнула в сторону:

– А мы разве не идём в старую нору?

– Пусть Олео сначала проявит себя, – ответила Дасти.

О-370 не понимал ничего вокруг, но то, что поджидало его на вершине склона, было таким ярким, что светились даже облака. Какой-то мощный звук сотрясал воздух, да так громко, что у О-370 завибрировали усы. Он наконец добрался до вершины на своих скользких лапах, но то, что он увидел, чуть не заставило его кувыркнуться вниз.

Его ошеломлённому взгляду явились ослепительные огни и гигантские высоченные тени. Он поморгал глазами, чтобы разглядеть получше. Перед его глазами оказались сотни каких-то сооружений. Некоторые возвышались, точно утёсы из одного лишь стекла, другие торчали, как разъедаемые плесенью пни. А из самой гущи всего этого раздавался непрерывный вой, эхом раскатывался по улицам и убегал далеко в ночь.

О-370 повернулся мордой к умиротворяющей темноте. Ему хотелось стереть из глаз пятна, оставленные слепящими огнями, выдернуть из ушей оглушительный рёв.

– Говоришь, что ты не собака? – спросила его Дасти. – Докажи.

Дасти, Ласка и Джулеп пошагали в сторону Города. О-370 уставился им вслед. Сердце отчаянно колотилось. Лапы болели. В желудке пусто. Надо бы выспаться. Он обернулся и посмотрел с бетонного склона вниз, туда, где за много миль отсюда – так много, что и счёта им не было, – оставалась Ферма. Не может он поджать хвост и убежать. Надо, надо, чтобы дикие лисы выжили.

О-370 сделал шаг к Городу. Ему показалось, будто он падает.


2

ЛИСЫ ДОБРАЛИСЬ ДО первых сооружений Города, приземистых и стоящих на расстоянии друг от друга. Держась тёмных мест, лисы летели по тротуарам с лёгкостью ветерка, крались тихими переулками, подальше от суеты машин. Рыжий мех то вспыхивал ярким огнём на фоне серых кирпичей, то исчезал за ближайшей картонной коробкой, за ближайшим мусорным баком.

О-370 старался копировать осторожные лисьи движения, но чувствовал себя неповоротливым и бросающимся в глаза, как насекомое с оторванной лапкой. Шершавые тротуары натирали до крови лапы. От каменных домов веяло холодом, который пробирал до дрожи, отнимая остатки тепла. Глаза неугомонно прыгали по сторонам, пытаясь понять, для чего все эти мятые и сломанные предметы разбросаны в беспорядке по улице, а другие – новые, яркие, красочные – сверкают за чистыми окнами.

Истории ни о чём таком никогда не упоминали. Где Венцовый Лес? Где Валунные Поля? Уничтожены? Стёрты с лица земли? Выскоблены и выкорчеваны, как срубленный лес на окраине Города? Уж лучше Лиловое Королевство, чем этот бетонный ужас.

– Ф-ф! – сердито фыркнула Дасти.

Дикие лисы растворились среди обломков и мусора, а мгновенье спустя на тротуар вышла женщина. О-370 охватила паника. Он поспешно втиснулся под какую-то газету поблизости, а сердце устремилось в хвост, который остался торчать снаружи, и глухо заколотилось. Женщина, покачиваясь, прошла мимо. От неё пахло дымом и трухлявым деревом. Она что-то бормотала себе под нос.

Когда её каблуки процокали мимо, О-370 осмелился выглянуть из-под газетного укрытия. И немедленно пожалел об этом. На плечах у женщины висела мёртвая лиса. Лисья голова вяло болталась над рукой. Глаза у лисы были крепко зажмурены, словно содрогнулись при виде убийцы и уже не открылись.

Неужто это шкура с Фермы? Может быть, О-370 даже знал эту лису? Неужто это…

– Ф-ф!

Когда шаги женщины стихли за углом, дикие лисы вновь материализовались и продолжили свой путь по тротуару. Задыхаясь от увиденного, О-370 побежал следом.

Дома начали множиться, жались друг к другу всё теснее и росли ввысь по обеим сторонам улицы. Самый большой из них вытянулся к небу колоссальной стеной из стекла и металла. В окнах виднелись чьи-то силуэты. Некоторые двигались.

Прижимаясь поближе к домам, лисы бежали к реке из огней, которые приглушённо мерцали в просветах между каменными стенами. Эта артерия Города горела ярче других. Жидкие огни – белые и золотистые – пронзали ночь насквозь, кромсали на куски. В воздухе кружил обжигающий запах жареного мяса, веяло отбросами и разило потом. Орды людей растекались по тротуарам, бесконечный рой моторизованных чудищ с рёвом катил по улице.

Сердце стучало так громко, что О-370 не слышал даже собственного тяжёлого дыхания. Он и не подозревал, что в мире так много людей. Неужто все они такие же, как Фермер?

Лисы подошли к деревянному забору и протиснулись в щель под обломанной доской в углу. О-370 с трудом успевал за ними. Кирпичные стены в узком проходе между домами были насквозь сырые, жёлтый свет, проникая сквозь сальную дымку, отражался в них. Проход упирался в забор из проволочной сетки. Сверху гудело диковинное сплетение огней, похожих на червяков, – вместе они составляли что-то напоминавшее гигантскую крылатую ящерицу. Туловище у неё было змеиное, а по обеим сторонам морды росли два закрученных уса.

Сквозь забор валил дым и приносил с собой запах одновременно кислый и сладкий – горячего жира и тягучего теста. Стоило его только унюхать, как желудок у О-370 ссохся от пустоты. На Ферме он сегодня поел бы уже два раза.

Ласка облизала губы. Изо рта Джулепа закапала на бетон слюна.

Только на Дасти, похоже, запах никак не действовал.

– Джулеп!

Джулеп сунул нос в одну из ячеек сетки и принюхался к мусорному контейнеру с другой стороны.

– Чисто, как в источнике, – доложил он.

Дасти смерила О-370 свирепым взглядом.

– Ну, давай. Покажи нам, что ты умеешь.

О-370 оцепенел. Она что, правда надеется, что он прорвётся через этот забор?

Джулеп ехидно прыснул.

– Да что этот Олео может сделать без команды хозяина? А его тут нет!

Ласка бросила на Джулепа сердитый взгляд, а потом почти с улыбкой посмотрела на О-370, и у него в груди тихонечко заиграло тепло. Первое тепло, которое согрело его после обогревателей в клетке. Он вдохнул поглубже и потрусил к забору. Проволочная сетка забора напоминала сетку в его клетке на Ферме, только ромбы отверстий были гораздо больше, а проволока в десять раз толще. И на шурупах не висело никаких вёдер.

На О-370 напала паника. Лисы не прогоняли его лишь по одной причине: он уверял их, что может разрывать проволочные сетки. Но на такое он никак не рассчитывал.

Он зацепил проволоку боковыми зубами и укусил. Боль ударила в дёсны как молния, запульсировала в челюсти. Если он надавит зубами сильнее, они разлетятся вдребезги.

О-370 выпустил проволоку и, поджав уши, повернулся к лисам.

– Я… я не могу.

Джулеп ехидно прыснул:

– Балбес!

Ласка помесила лапами. Вид её по-прежнему излучал надежду.

За забором открылась с грохотом дверь, и оттуда – «Тяв-тяв-тяв!» – выскочил с тявканьем рыжевато-коричневый комок меха. От испуга О-370 подскочил и в один прыжок оказался позади Дасти.

Джулеп расхохотался.

– Не бойся, Олео. Вы, поди, с этим мопсом двоюродные братья.

О-370 высунулся из-за хвоста Дасти и увидел косоглазую собачонку, которая, хрипя и задыхаясь, сотрясала забор. О-370 стало неловко, что он испугался такого бестолкового существа.

Дасти вздохнула:

– Идёмте проверим мусорные контейнеры.

Лисы потрусили по проходу назад и протиснулись в узкую щель в деревянном заборе. О-370 шёл за ними, поджимая хвост. Он попытался проскочить через сломанный угол в заборе, но его голова ударилась во что-то пушистое – «Уф!» – и он больно шлёпнулся задом на бетон.

– Ты – нет, – сказала Дасти, загораживая путь.

– Иди ищи своего хозяина, – прибавил через забор Джулеп. – Он тебя, наверное, угостит.

Ласка не проронила ни слова.

Лисы пошагали прочь, а О-370, сунув голову в щель в заборе, смотрел, как они превращаются в силуэты в облаке дыма.

Город кружился перед глазами. Улицы кривились, разбегались в стороны, заводили в тупик. Они взмывали к сияющим огням и погружались во тьму. Дасти столько раз поворачивала и срезала дорогу, что теперь ему ни за что не выбраться назад. Город прожуёт его и выплюнет косточки.

О-370 задрожал.

Гудок повернул его голову к реке из машин. За сплошной стеной выхлопных газов, в доме через улицу он учуял жир – булькающий, золотисто-коричневый.

– Стойте! – крикнул он в облако дыма.

Один из силуэтов остановился.

О-370 повернулся носом на запах:

– Чем это пахнет?

Ласка вышла из дыма и принюхалась к зданию:

– Это стейк.

Джулеп тоже принюхался:

– Самая редкая добыча в Городе.

О-370 уставился на завывающую дорогу и попытался убедить самого себя, что это не самое страшное, что он видел в жизни.

Он сел прямо, стараясь унять дрожь в костях.

– Я перебегу, – сказал он, – и принесу стейк, большой, чтоб хватило всем.

И пока дерзость не успела его покинуть, он помчался к улице.

Джулеп радостно бросился догонять:

– Ух ты, вот будет круть!


3

УЛИЦА ПРЕДСТАЛА ПЕРЕД ним размытым пятном из полос резины и железа, перерезанными ослепительными вспышками белого и красного. Скомканный листок бумаги скатился с бордюра, закружился в воздухе от промчавшейся мимо машины и сплющился под колёсами другой.

Лисёныши забрались под синий железный ящик, который стоял у бордюра на тротуаре. Они подвернули хвосты, чтобы людская река, бурлившая позади, не заметила их.

– Не надо, Олео, – умоляла Ласка, глядя на него разноцветными глазами. – Если тебе не раздавит колесом хвост, значит, раздавит голову.

– И это ещё если повезёт, – сказал Джулеп.

О-370 посмотрел назад, туда, где в переулке виднелся неподвижный силуэт лисицы.

– Если вы меня бросите, – сказал он, – я всё равно умру.

Джулеп презрительно засмеялся.

– Не перебежит, – повернулся он к Ласке. – А то хозяин нащёлкает по носу за непослушание.

О-370 ничего не ответил. Он впился глазами в бордюр на противоположной стороне и сжимал колени от каждой проезжающей машины, готовый прыгнуть, как только появится просвет.

вжух… вжух… вжух-вжух… вжух… вжух-вжух… вжух-вжух-вжух… вжух…

Но едва оказывалась свободной одна сторона дороги, по другой тут же с рёвом проносилась машина. О-370 был совершенно сбит с толку. У него никак не получалось собраться. Густой смог выедал глаза и сжимал горло.

Он вспомнил старую историю, в которой Юли прыгал через овраг. Как только Юли оказался на другой стороне, он понял, что овраг не такой уж страшный. Сама по себе улица была значительно шире оврага. И здесь было полно машин, а не змей.

О-370 собрался с духом, направив взгляд сквозь холодную суету машин прямо на дом с его обжигающим запахом стейка.

вжух… вжух-вжух… вжух…

– Тебе не всё равно, когда двигать? – усмехнулся Джулеп. – Тебя всё равно расплющит…

И тут с обеих сторон дороги образовалась брешь, и О-370 рванул с бордюра.

– Ух ты! – взвизгнул от изумления Джулеп.

Машины оказались быстрее, чем предполагал О-370.

Первая заскрежетала и объехала его стороной; другая провыла над головой, оцарапав горячим животом ему уши. Он проскочил между вращающимися колёсами треть ей, потом резко остановился, заскользив лапами, когда колпачок ступицы просвистел мимо самого кончика его носа. Он прокрался на полхвоста вперёд и съёжился – это грузовик чуть не снёс ему голову. Едва грузовик проехал, О-370 скакнул вперёд, тут же скакнул прямиком назад и на волосок успел увернуться от машины, которая загромыхала справа.

Ещё одна прожужжала мимо. Потом ещё одна. И ещё. И ещё больше машин неслись позади. Он в ловушке. Шаг вперёд – и размозжит морду; шаг назад – и оторвёт хвост.

– Я не вижу его! – закричала Ласка. – Олео!

О-370 почти не слышал её. Его слепили фары, душили выхлопные газы, оглушали ревущие моторы. Осколок гравия угодил ему в нос, и пятно дороги размыло ещё сильнее.

О-370 крепко зажмурил глаза и стал ждать конца. И вдруг у него в голове ожило с улыбкой лицо двоюродного брата: Н-211, навострив уши и помахивая хвостом, выглядывал через проволочную сетку и надеялся услышать историю, в которой О-370 отважно перебежал дорогу.

«Ну так что, как это было?» – спросил Н-211.

О-370 открыл глаза, и весь мир словно замедлился. Машины поблескивали, как панцири у жуков. Слепящие фары ползли еле-еле. Стало видно каждый поворот колеса. Важной походкой О-370 направился вперёд, потом в сторону. Он нырнул, подпрыгнул и одолел первую линию колёс. Взгляд залило белым, он оцепенел, а навстречу грозно летели зажжённые фары.

И-И-И-ИУ-У-У-у-у-у-у-у-у…

В трёх хвостах от его морды машина, налегая на гудок, резко отвернула и проехала мимо, взъерошив ему хвост. О-370 сделал самый последний прыжок и оказался на противоположном бордюре. Он тяжело дышал, а чувствительность тем временем украдкой вернулась в уши, потом в морду и лапы.

На другой стороне улицы, обезумев от радости, визжала Ласка. Потрясённого Джулепа охватила злость.

Дверь в здание отворилась, оттуда вырвалась дымная, пропитанная запахом жира волна воздуха, и О-370 скользнул в темноту под ближайшей скамейкой. Ему оставалось только отыскать стейк и перебраться назад через улицу. У лис не останется выбора, и они его не прогонят.

– Джулеп, нет! – закричала Ласка, перекрывая рёв моторов.

О-370 обернулся и увидел, как Джулеп выскочил на дорогу – его синие блики замелькали в свете фар. Он резво пробежал на один хвост вперёд и тут же дал дёру назад, перепуганный стремительным вращением колёс.

О-370 перестал дышать. Перестал моргать. Он месил лапами тротуар и мысленно наставлял Джулепа, когда надо остановиться, а когда бежать. Джулеп дождался, пока проедет машина, и потрусил вперёд, потом снова съёжился, а потом в один миг одолел оставшееся расстояние. Он запрыгнул на бордюр и скользнул под скамейку.

– Легкотня, – проговорил он, тяжело дыша. – Даже быстрее твоего, по-моему. Гораздо быстрее.

Он ухмыльнулся, глядя через дорогу на Ласку. Она так и стояла, прижимая уши.

Джулеп крадучись выбрался из-под скамейки, за ним следом О-370, они обошли здание и скрылись в узком проходе сбоку. Джулеп ухватил зубами угол пакета с отбросами, прокусил пластик и вытащил кусок мяса больше собственной головы.

О-370 сунул морду в пакет и отыскал кусок размером с его бирку на ухе и почти целиком – хрящ.

Он посмотрел на Джулепа – его стейк был такой большой, что волочился по земле.

– Утащишь?

– Пс! – произнёс Джулеп с набитым ртом. – Да я корову утащу целиком – была б она у них только. – И, спотыкаясь, поволок стейк к улице.

Они с О-370 дождались, пока на тротуаре поредеет людская толпа, и подошли к бордюру.

вжух… вжух…

Пропустив только две машины, Джулеп выскочил на дорогу и поволок стейк за собой по асфальту. О-370 дождался просвета и прыгнул.

Теперь-то он знал, как движутся машины. Он знал, где надо пригнуться и когда остановиться. Стейк таял у него между зубов солью и жиром – позади оставался след из капелек слюны. Если он когда-нибудь вернётся на Ферму, надо будет рассказать Н-211, что еда в мире даже ещё вкуснее, чем говорится в историях.

Джулеп тем временем уже добрался до середины дороги и встал между встречными потоками рычащих машин, чтобы перехватить во рту стейк. О-370, ускоряя шаг, обогнал дикого лисёныша – даже уши закололо от гордости. Пусть Джулеп только отважится называть его после этого шавкой.

О-370 заскочил на бордюр на другой стороне дороги и отыскал Ласку в переулке. Он плюхнул перед ней кусок хряща.

– Стейк – номер один! – сказал он, тяжело дыша.

БАХ!

Ласка ахнула. О-370 оглянулся и увидел, как тело Джулепа перекатывается между летящими на огромной скорости колёсами. О-370 затаил дыхание, надеясь, что это какой-то тактический ход, до которого он сам не додумался. Но Джулеп остановился, и его лапы неподвижно обмякли посреди улицы.

О-370 оцепенел от потрясения. Ласка жалобно завыла.

– Побеждает инстинкт, – сказала Дасти, выступая из облака дыма. – Как мы говорим, Ласка?

Ласка уставилась в землю и крепко стиснула зубы.

О-370 смотрел на пушистый комок посреди дороги и отчаянно хотел увидеть хоть какое-нибудь шевеление. Грудь у Джулепа не вздымалась. Усы не подёргивались. Мех колыхался волнами от пролетавших машин. О-370 заскулил.

– Идём, Ласка, – сказала Дасти. – Справимся и без вынюхивателя ядов.

Ласка взглянула на Джулепа в самый последний раз и пошла следом за лисицей. О-370 стоял и смотрел, как они исчезают в дыму. Город, казалось, сдавил его со всех сторон. Неужто за пределами Фермы жизнь всегда такая жестокая?

Какой-то скрежет заставил его обернуться. Посреди дороги остановилась машина. Из неё под гудки других машин вышла женщина и подбежала к Джулепу. Она сняла куртку, завернула в неё безвольное тело лисёныша и отнесла в машину.

Когда закрывалась дверь, О-370 – он готов в этом поклясться – заметил, как у Джулепа дрогнуло ухо.

– Ухо! – завопил О-370 в переулок. – Оно шевелится!

Ласка мгновенно подскочила к нему и уставилась на дорогу.

– Это ветер, – сказала Дасти из облака дыма. – Машины гоняют воздух.

– Но… но… – заговорил О-370, – его подобрал человек. Если он правда умер, можно ведь просто бросить.

Дасти презрительно усмехнулась:

– Люди не любят, когда трупы воняют на улицах.

Машина отъехала, и О-370 переступил с лапы на лапу, не позволяя надежде увянуть у него в сердце.

Машина повернула налево, и Ласка выпучила свои разноцветные глаза.

– Ветери, – прошептала она.

– Что за… Ветери? – спросил О-370.

– Гробница, – сказала Дасти. – Место, куда раненые звери из Города отправляются умирать.

У Ласки сдавило горло.

– Там обитают проклятия.

– Проклятий, – сказала Дасти, – не существует.

О-370 посмотрел на угол, за которым скрылась машина. Когда Ласка убеждала Дасти вызволить его из ловушки, она говорила, что у каждого лисёныша есть особый дар, который поможет им всем выжить. Ясно ведь, что Дасти не хотела связываться с О-370, если от него нет никакого проку.

Там, на Ферме они с Н-211 всегда говорили друг другу, что если им доведётся отправиться на поиски приключений, они будут спасать каждую лису без разбора, чего бы это ни стоило. О-370 не может разрывать сетки, но, может быть, он станет лисом, который спасает других?

– Я иду за ним, – сказал О-370.

Ласка навострила уши.

– Не нашего хвоста мех, – отрезала Дасти. – Ласка!

О-370 не стал дожидаться, когда они опять его бросят. Он выскользнул из переулка и пошагал по тротуару, изо всех сил стараясь держаться тени. Он даже не догадывался, какие ужасы поджидали его впереди. Но ведь Мия и Юли тоже не догадывались.

Он дошёл до угла, и в ногу ему ткнулась чья-то морда, напугав так, что он даже взвизгнул.

– Ты забыл, – сказала Ласка и положила перед ним кусок хряща. – Тебе, наверное, понадобится.

– Ой, – сказал О-370, – спасибо.

Он схватил в рот весь кусок. Хрящ оказался холодный и солёный и едва мог унять бурю в животе у лисёныша. Он жевал и смотрел на Дасти, которая стояла вдалеке на тротуаре. Ему показалось, что на лице у лисицы проступило страдание, но едва она заметила его взгляд, это выражение сменилось презрительной усмешкой.

– Почему ты хочешь спасти лиса, которого почти даже не знаешь? – спросила Ласка. – Он же называл тебя шавкой.

О-370 посмотрел в её разноцветные глаза и понял, что не может открыть ей правду. Что он делает это лишь затем, чтобы Дасти его не прогоняла. Что если она прогонит, Город его убьёт.

Он пожал плечами.

– Что было бы, если б Мия и Юли бросили друг друга в лесу? Лисы должны прикрывать друг другу хвосты.

Некоторое время Ласка внимательно смотрела на него, и по ней нельзя было сказать, понимает ли она, о чём он говорит. Она взглянула на Дасти, потом повернулась, прошла мимо О-370 и свернула за угол.

Лапы О-370 сами запрыгали вдогонку.

– Ты идёшь со мной?

– Кто-то должен показать тебе, как попасть внутрь, – ответила Ласка. – Или ты вдруг вспомнил, как прорываться через заборы?

О-370 облизал зубы, которые всё ещё ныли от попытки перегрызть проволоку у ресторана.

Ласка ухмыльнулась:

– Идём!


Ласка вела О-370 на окраину Города. Улицы погрузились в успокоительную тишину. Звёзды снова смотрели ясно. Лисы теперь шли не таясь, пересекая пустые участки, где бетон трескался под неопрятными сорняками.

– Мама у тебя злая, да? – сказал О-370.

– Дасти не моя мама, – ответила Ласка.

– Ой. А где твоя?

– Она… умерла.

Он прижал уши:

– Как так?

– Ну, так, – она отвернулась, пряча от него глаза, – обычно.

О-370 подумал, что, наверное, сказал что-то не то.

– У меня мама тоже умерла. Я был совсем маленький, когда…

– Почти на месте, – сказала Ласка. – Теперь надо тихо.

– А, хорошо, – сказал О-370, и у него в горле снова застрял ком. Тепло, которое он почувствовал, когда Ласка ему улыбнулась, растаяло без следа.

Они уходили всё дальше по тёмным пустым улицам. Воздух стал сухим, ветер закручивал мусор и пыль в крошечные торнадо, от которых О-370 жгло глаза.

Ласка остановилась и посмотрела вверх:

– Вот оно.

Дом из песчаника оказался в форме правильного куба. Стены были покрыты яркими цветными символами, бесчисленными и непонятными. На самом верху, возле крыши, гудели большие красные буквы – будто обогреватели на Ферме. Первые несколько букв – ВЕТЕРИ – светились ярко, а те, что были за ними, перегорели.

– Как туда попасть? – спросил О-370.

Ласка закрыла глаза, склонила морду набок и тщательно принюхалась.

– Сюда.

Она потрусила за угол к обнесённому забором двору, откуда доносился тяжёлый запах экскрементов животных. Она подошла к калитке и посмотрела на плоскую щеколду, которая висела в двух хвостах над её ушами. Она подпрыгнула, зацепила щеколду лапами, распахнула со щелчком калитку и опустилась на землю.

У О-370 поднялась бровь:

– Ты где этому научилась?

– Тс-с!

Маленький двор лежал в тени дома, но О-370 всё же смог разобрать неясные очертания урчащего кондиционера возле светло-коричневой двери. Ласка показала носом на чёрный прямоугольник, встроенный по центру в самом низу – как раз по высоте лисьих ушей.

– Собачья дверь, – прошептала она.

О-370 ничего не понял, но потрусил вперёд, разбрызгивая лапами неожиданную лужу, такую же тёмную, как земля вокруг. В одной из трубок, которые подходили к кондиционеру, оказалась крошечная дырка, и оттуда с шипением капала на землю вода.

Он уставился на собачью дверь: всего-навсего пластиковая доска, которая немного вздулась из-за воздуха в доме. Он толкнул доску носом – только на один усик, чтобы заглянуть внутрь. В Ветери было темно. Влажно и холодно. Стены дышали вентиляционными клапанами – сссвсссс сссвссс сссссс – и гнали порывы спёртого воздуха в длинный чёрный коридор. Оттуда мерзко воняло мочой и хворью.

О-370 выдернул голову из-под доски. Ласка не двинулась от забора ни на шаг. Она не сводила глаз с лужи, которую он расплескал мимоходом.

– Ты идёшь? – спросил он.

Она проглотила застрявший в горле комок и отвернулась от лужи.

– Не могу. Проклятия.

Её голос звучал точно так же, как у Н-211, когда он врал про свою занозу.

– Нельзя же оставлять Джулепа там! – воскликнул О-370.

– Ты такой смелый, Олео, – проговорила Ласка. – Готов пойти туда в одиночку!

Он повесил уши. Он ведь говорил совсем не об этом.

– Будь осторожней, – сказала Ласка.

У него сдавило дыхание. А каким же ещё ему остаётся быть?

Он закрыл глаза, представил себе улыбку на лице Н-211 и шагнул в гробницу.



4

ЩЁЛК!

О-370 подскочил. Это за ним захлопнулась собачья дверь. Тёмный коридор тянулся вперёд. Осколок лунного света, что проникал сквозь полупрозрачную занавеску, тускло брезжил во тьме. Дом шипел – сссс ссвсс сссссс.

– Джулеп! – прошептал О-370.

Никто не ответил.

Он прошёл дальше по коридору – пол оказался скользким из-за тонкого слоя мыльной воды. Когти цокали, звук эхом разлетался от стен, и, казалось, кто-то невидимый идёт сзади. Каждые пару шагов он озирался через плечо, чтобы убедиться: эхо не сгустилось ни в какое живое существо. Он попробовал ступать тише.

Сердце отчаянно колотилось в груди, говорило: «Повернись! Уходи!» Лёгкие тянули воздух маленькими глотками, чтобы тлетворный запах мочи и хвори не закрадывался внутрь. Усы подсказывали, что за ним наблюдают. Он только не понимал, откуда. Здесь было негде прятаться. И он сомневался, что сможет кого-то опередить в этом длинном и скользком коридоре.

Он повернул за угол и увидел по обеим сторонам два ряда дверей – их слабо освещал какой-то знак с зелёными буквами, который висел в конце коридора. Он сунул нос в щель под первой дверью и принюхался, отыскивая цветочный запах Джулепа. Воздух там был сухой и едкий. В следующей комнате пахло чем-то землистым и тошнотворным. Из третьей слышались звуки – перепуганный писк и стремительный шорох. Что-то живое. Оно учуяло его запах.

Четвёртая дверь была чуть-чуть приоткрыта. О-370 затаил дыхание и носом отворил дверь. Первым, что он увидел, оказался ряд стеклянных бутылок, аккуратно расставленных высоко на полке. Бутылки были заполнены прозрачной коричневой жидкостью, в которой плавали тела жуков и лягушек, глаз, свёрнутый в спираль кишечник и ещё много такого, что боязно называть.

Взгляд О-370 привлекла какая-то тень, которая корчилась в углу комнаты. Пушистое белое туловище извивалось и дёргалось, словно хотело завязать себя в узел. О-370 отступил на шаг, и липкие розовые глаза существа заметили его.

Гр-р-р! Бам!

О-370 кинулся бежать, но лапы поскользнулись на мыльной пене. С глухим стуком он шлёпнулся на пол и живо пополз прочь, то и дело оглядываясь: не бросится ли существо вдогонку? Он увидел знакомый рисунок переплетённой проволоки, и дыхание успокоилось. Это существо его не поймает. Оно в клетке.

О-370 принюхался. Кролик. Только вид у кролика был совсем не привычный. Перекошенное лицо. Розовые от крови глаза отекли и сузились. Из-под оттянутых назад губ торчат длинные свирепые зубы. Движения дёрганые, непредсказуемые, маленькую голову резко сводит мучительными спазмами.

Всякий раз, когда О-370 видел кроликов через проволочную сетку, они казались ему кроткими пугливыми существами, которые удирали с Фермы, только учуяв лис.

А этот кролик его не боялся.

– Гр-р-р! – Бам! – Гр-р-р! – Бам! Бам! – Кролик с липкими глазами рычал и колотил по клетке передними лапами. – Гр-р-р! – Бам! – Гр-р-р! – словно хотел до него добраться.

От кроличьего запаха сводило лицо. Дыхание у кролика было горячее и странное и немного отдавало грязной соломой под проволочными клетками. Или, может, плесенью. Или… О-370 и сам не знал чем. Нос никак не мог распознать запах. Не об этом ли говорила Ласка? Неужто на кролике проклятие?

Взгляд упал на другую белую фигуру, которая висела над клеткой. Ещё один кролик, подвешен за задние лапы. И без головы.

О-370 быстро пополз из комнаты задом наперёд и не останавливался, пока хвост не упёрся в противоположную стену коридора.

– Джулеп! – прошептал он с нарастающей тревогой.

Молчание.

Следующие две комнаты пугали ничуть не меньше, каждая по-своему. Из одной так сильно пахло собакой, что он решил даже не заходить. Другая была забита стопками полотенец и тканей и пахла матерчатой пылью. Там оказалась полка, уставленная в ряд шприцами с коричневой жидкостью – она пахла так же, как кролик, только едва заметно. В углу валялась куча перепачканного тряпья, от которого разило, точно от мяса, забытого Фермером на гриле.

Ни в одной из комнат Джулепа не было.

В конце коридора под светящимся зелёным знаком оказалась тёмная лестница. Она вела по лестнице. Стоя лапами на верхней ступеньке, О-370 вглядывался в подземелье дома. Сердце чуть не выскакивало из груди.

Ему представился силуэт Дасти, и он начал спускаться.

Ступеньки скрипели под лапами – скри-и-ип, скрп, скри-и-ип, скрп. Он спустился вниз и пригнулся на ледяном кафеле. В подвале стояла кромешная темнота, но усами он чувствовал коридоры, узкие и тесные. Воздух внизу был неподвижный. Затхлый. Трудно дышать.

Мр-р-ря-я-яу-у-у-уру-у-уа-а-ар-р

Хс-с

Мр-р-р-р-р-р-р

Подземелье ожило шипением и воем. Звуки становились всё громче и громче и наконец переполнили собой уши О-370, утопили стук его сердца и вынудили опорожнить мочевой пузырь. В темноте скрывались живые существа, и они знали, что он тут, рядом. Он был готов поджать хвост, броситься вверх по лестнице, по коридору, через собачью дверь, мимо Ласки, прочь из этого Города без оглядки…

И вдруг перед глазами снова возникла переплетённая проволока. Эти существа тоже заперты. Они были с обеих сторон, целые дюжины, занимая стены от самого пола до самого потолка, каждое существо за своей проволочной дверью. О-370 никогда таких даже не встречал. Уши у них были короткие, а морды ещё короче. И мех странных расцветок, покрытый странными же рисунками. Одно было замотано в белое и дышало медленно и скрипуче. Другое сползло на бок, и его клочковатый мех топорщился в ячейках сетки. От третьего пахло струпьями.

Дюжины глаз смотрели на лисёныша сверху вниз. Существа говорили скрипучими бессвязными голосами.

– Ой, а это ещё кто?

– Скажи лучше, что это ещё?

– Вот загадка!

От любопытства их острые зрачки стали огромными.

– Это не загадка. Это щенок. Посмотрите на уши.

– Посмотрите на глаза! Это кот.

– Сверху покров. Моя хозяйка ходит в таком по всему городу.

От этих сверлящих глаз по всей шкуре О-370 поползли мурашки. Пришлось даже напомнить себе, что эти существа сидят взаперти и не могут ему ничего сделать.

– Как это ему удалось сбежать из клетки?

«Ведро помогло», – сказал про себя О-370. Он, конечно же, понимал, что существо говорило совсем не об этом.

– Я… я… я не местный, – забормотал он. – Я ищу друга.

Мр-р-ря-я-яу-у-у-ур-р-р

Мр-р-р-р-р-р-р

Хс-с

Лица у существ покрылись складками и заурчали. Они, похоже, смеялись.

– Вы это слышали? Он думает, мы тут местные.

– Тут никто не местный.

– Мы здесь, потому что плохо себя вели.

– Некоторые царапали диван.

– У некоторых было слишком много котят.

– Поэтому нам удалят когти.

– Или другое.

О-370 поджал пальцы на лапах, проверяя, на месте ли когти.

Он прочистил горло:

– Да, но мой друг…

– Её Шипейшество, разумеется, дело другое, – пере било одно из существ.

И все как один они повернули носы к угловой клетке, где, укрывая лицо хвостом, лежало рыжее полосатое существо.

– Бедолага.

– Лучшие лапки на этом берегу реки.

– А как она сидит на заборе! Прелестна, словно сфинкс!

– Поначалу мы все, разумеется, её невзлюбили.

– У неё глаз ведёт себя плохо.

– Несчастный случай из-за пылесоса.

– Ужас!

О-370 попробовал сморгнуть внезапную боль со своих собственных глаз и с удивлением подумал, как они вообще могут вести себя плохо.

– Вот что говорят слова на её клетке, – сказало одно из этих существ.

– Они говорят: «Гнилой глаз».

– Они говорят: «Пожалуйста, вырвите его. Мы люди, и нам уже надоело о нём беспокоиться».

– Её Шипейшество была такая красавица.

– Лучшие лапки на этом берегу реки.

– Ужас!

– Она не заслуживает подобного обращения.

– Она заслуживает свободы.

О-370 взглянул на рыжее существо и начал пятиться назад.

– Хорошо, ладно… удачи во всём!

– Возвращаясь к нашему вопросу, – сказало существо в одной из клеток и впилось зелёными глазами в О-370. – Если это не щенок, и не кот, и не покров, тогда что это?

– Какое это имеет значение? – спросил кто-то ещё.

– Он маленький, точно кот.

– Мр-ряу-у. Морда довольно короткая.

– И мех у него рыжий.

– Вполне себе кот, если вы понимаете, о чём я говорю.

Одно из существ подняло лапу и резко взмахнуло, забрызгав морду О-370 чем-то мокрым. Он принюхался. Кровь. Это существо забрызгало его кровью.

Хс-с

Мр-р-р-р-р-р-р

Мр-р-ря-я-яу-у-у-уру-у-уа-а-ар-р

Существа шипели и выли не переставая, и О-370 поспешил уйти. Он вошёл в другой коридор, где темнота поглотила весь свет.

Пол сделался липким – на каждом шагу приходилось отрывать лапы.

– Джулеп! – прошептал О-370.

Кто-то ответил.

– Ммм-хмм-хмм – хмм-хуммм!

Он навострил уши.

– Ммм-хмм-хмф!

Джулеп.

О-370 бросился вперёд, и из темноты материализовалась железная дверь. Он подпрыгнул и зацепил лапами ручку – так, как делала у калитки Ласка. Дверь распахнулась, и его чуть не стошнило. Запах мочи и страха перекрывало густым резким запахом застарелой крови. Изнутри дверной проём был весь исцарапан. Какие-то животные пытались сбежать отсюда, из этой комнатки.

В глубине у стены стоял стол. На столе виднелась какая-то фигура, замотанная в белое. Клочки синевато-рыжего меха торчали из-под белых полос, и ещё два острых уха, липких от крови.

– Джулеп! – крикнул О-370, запрыгнул на мусорное ведро и оттуда на стол.

– Мррф-мрф-ммф, – пробормотал Джулеп накрепко завязанным ртом.

О-370 начал перегрызать полосы. Голова Джулепа оказалась замотана так туго, словно люди хотели выдавить до последнего всю жизнь, которая в нём ещё оставалась. О-370 сжал зубы в последний раз, и белые полосы упали с морды Джулепа.

– Молокоссос, хвосстовёрткин ссын, ссобачье дерьмо на жжёлуде!

– Тс-с! – прошипел О-370, мельком выглянув в коридор. Он с облегчением прыснул. – Ну, вот тебе и проклятия, о которых говорила Ласка.

Джулеп приподнял одурманенную голову и, приоткрыв один глаз, косо посмотрел на О-370:

– Папа?

Усы О-370 дрогнули от смущения.

– Э-э… нет. Это я. Триста семидесятый.

– Олео? – скривил лицо Джулеп. – Фу. Хуж-же не придумаешь.

Его голова бухнулась обратно на стол. Разговаривал он очень смешно. Он жевал слова, язык свисал набок, а голос тёк медленно, как древесная живица.

– Я тут, чтобы пасти тебя, – прошептал О-370.

– Пф-фр-р-р! – Джулеп брызнул слюной. – С-с-смотри-ка! Шавка будет сспасать меня! Да я ссам ссебя сспасу! Проссто прямо ссейчас неохота.

О-370 стиснул зубы:

– Я не шавка.

– Ой, да ладно, – прыснул ехидно Джулеп. – Я проссто тебе усы круччу. О-чее-виид-ноо же. Что ты вяжжешь поводок уз… э-э… уз… э-э, да, узлом?

О-370 слегка разжал зубы.

В коридоре сдавленными голосами нашёптывали существа:

– Он в потрошительной.

– Он ранен.

– У него кровь на морде.

– Подмени им, и мы отдадим тебе нашу еду.

О-370 понюхал кровь, которая засыхала коркой на ушах Джулепа.

– Голова болит?

– Нет! – вскрикнул Джулеп. – Я ССИЛЛЁН КАК ПЯТЬДЕССЯТ ЛЛУНН!

– Тс-с! – прошептал О-370, бросая взгляд на дверь. – Ты стоять можешь?

– Не-а, – ответил Джулеп. Он неуклюже качнулся, перекатываясь на живот, и снова плюхнулся на бок. – Проссти. Ног большше ннет.

О-370 ткнулся носом в переднюю лапу Джулепа.

– Всё у тебя есть. Они просто замотаны.

– Не-а! Их выбросили. В мусор.

О-370 укусил Джулепа за лапу. Сильно. Джулеп даже не дрогнул.

– Что эти люди с тобой сделали? – в недоумении спросил О-370.

Услышав какой-то скрип, он резко повернул голову. Дверь, кажется, отворилась шире? Нос принюхался к запаху, который доносился из темноты коридора. За дверью виднелась куча перепачканного тряпья, от которого разило горелым мясом.

Шерсть у О-370 встала дыбом. Разве там было это тряпьё, когда он сюда заходил? Или это то же самое, что попалось ему наверху?

– Надо выбираться отсюда, Джулеп.

Отяжелевшие веки Джулепа тотчас открылись.

– О, да! Ещё бы! Дай ммне толлько… – Веки затрепетали и снова закрылись.

О-370 вцепился в белые полосы на теле Джулепа и сдёрнул его со стола. Джулеп плюхнулся животом на пол, но, кажется, ничего не почувствовал.

– Ты стоять можешь? – спросил О-370.

– Пф-фр-р-р! Да я бегать могу! – заявил Джулеп и, шатаясь, поднялся на хлипких, как земляные черви, лапах. – Когда меня ссбила машина, я впитал в ссебя вссю её… вссю её, м-м, бысстроту. – Дурман снова овладел им, и он свалился без сил.

За порогом что-то зашелестело. Краем глаза О-370 заметил – и готов был в этом поклясться, – что куча тряпья пошевелилась.

Дрожащей пастью он схватил Джулепа за белые полосы и развернул его головой к двери. Шагая задом наперёд, он короткими рывками подтаскивал Джулепа к выходу. Когда они поравнялись с кучей тряпья, О-370 попробовал убедить себя, что это вовсе не пара влажных глаз таращится на него из складок.

Вытащив Джулепа в коридор, О-370 набрался смелости и посмотрел вверх. Из темноты комнаты высунулись чёрные пальцы и, скрипнув дверью, открыли её шире. В воздухе повеяло запахом горелой плоти.

О-370 стал тянуть быстрее.

Джулеп вдруг захихикал:

– Ходить – это для с-с-слабаков!

– Тс-с! – прошипел О-370 с марлей в зубах.

– Ланно, – проговорил Джулеп. – Я проссто хочу ссказать, что отныне передвигаюссь только так.

Они выбрались в коридор, заставленный клетками. Обитавшие там существа молча наблюдали за происходящим. О-370 даже слышал их влажные улыбки.

Не успел он коснуться хвостом нижней ступеньки, как куча тряпья зашаркала по коридору. Она ковыляла на двух коротеньких толстых ножках с негнущимися голяшками, а позади волочился призрачный шлейф. Сделав пару шагов от порога, она остановилась и скрючилась, замерла, дробя темноту рваным дыханием.

– Бя-а! – скривил морду Джулеп. – Кто нассал?

Возле самого носа Джулепа тускло блестела жёлтая лужа, которую оставил О-370, когда на него зашипели существа из клеток.

– Не обращай внимания, – сказал, задыхаясь, О-370. – Вверх по лестнице мне тебя не затащить. Придётся лезть самому и как можно быстрее.

– Пс! – фыркнул Джулеп. – Да мне эти лестницы проще простого!

Он прислонил морду к нижней ступеньке и захрапел.

– Джулеп! – окликнул О-370.

Джулеп не шелохнулся.

О-370 посмотрел назад. Из конца коридора на него таращилась куча тряпья. В лёгких проснулась паника. Надо как-то заставить Джулепа шевелиться, и заставить немедленно.

– М-м, м-м, м-м… – заговорил О-370. – А давай наперегонки!

Джулеп с ворчанием проснулся и начал карабкаться вверх по лестнице, точно лягушка без костей.

О-370 подталкивал Джулепа в хвост:

– Вот так… Умница. Ещё только дюжину…


Джулеп карабкался и пыхтел:

– К-нешшно я умницсса. Я бысстрее тебя.

О-370 поставил его лапу на нижнюю ступеньку и посмотрел через плечо: не движется ли за ними куча тряпья… И его нос почти упёрся в чьё-то лицо. Все мышцы у О-370 одеревенели. Сердце замерло. Запах горелого мяса окутал со всех сторон. Лицо было замотано бинтами, оставались только узкие щели, в которых виднелись влажные чёрные глаза и тупые нижние клыки. Клыки выступали из массивной челюсти, которая выдавалась вперёд между почерневшими губами.

Лицо осклабилось.

Рука, похожая на человеческую, схватила лисёныша за хвост и сдёрнула с лестницы. О-370 не успел даже взвизгнуть. Он больно ударился подбородком о краешек нижней ступеньки, и рука поволокла его по коридору, мимо клеток с неведомыми существами, и утащила во тьму.

Мр-р-ря-я-яу-у-у-уру-у-уа-а-ар-р…

Хс-с…

Мр-р-р-р-р-р-р…

Джулеп остановился посреди лестницы, посмотрел назад и невнятно пробормотал: – Покааа, Оллео!


5

ТРЯПИЧНЫЙ КОШМАР тащил О-370 по коридору и шлёпал по кафелю босыми ногами.

Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп.

О-370 цеплялся когтями и скрежетал ими по полу. Без толку. Тряпичный оказался сильнее. Он был в половину человеческого роста, сгорбленный, с короткими толстыми ножками и длинными руками. Он был замотан в белое с ног до головы и ходил вразвалку. Пучки чёрного меха прорывались на нём буйными заплатками, а из-под ссохшихся в корку белых полос сочилась тёмная жидкость и проглядывала розовая сморщенная плоть.

Тряпичный приволок О-370 в угол и отпустил его хвост. О-370 попробовал выскочить, но Тряпичный схватил его сильной рукой и за шею придавил к полу. О-370 повернул морду к лестнице и чуть было не взвизгнул, подзывая Джулепа, но Тряпичный крепко прищемил ему рот другой рукой. Потом отнял руку от его горла и взял ею рулон белой ткани. Помогая себе клыками, он оторвал от рулона полосу и обернул ею морду О-370.

Виток. И подвал исчез. Виток. И все звуки сделались тише. Шея, грудь, лапы, хвост. Виток. Виток. Виток.

Вскоре О-370 оказался замотан так туго, что мог лишь судорожно дышать носом. Повязка на груди давила на лёгкие. Воняло горелой плотью, и от этого дышалось ещё тяжелее.

В щель между полосами он видел, как Тряпичный клыками отрывает ткань от рулона. Тряпичный запыхтел и прижался уродливым лицом к лицу О-370. Не в силах пошевелиться, О-370 лишь содрогнулся, когда чёрный палец Тряпичного потянулся к его морде. Он даже подумал, что кошмарная тварь сейчас вытащит у него глаз, или мозг, или всё разом.

Но Тряпичный только поковырялся в носу у О-370 и съел всё, что там отыскал.

О-370 почувствовал, как его взяли за перемотанный хвост и поволокли по коридору назад. Скрипнула проволочная дверца. Тряпичный осторожно достал из клетки хрупкое тельце рыжего существа, швырнул внутрь О-370 и захлопнул за ним дверцу.

Тряпичный поковылял прочь, а существа в клетках восторженно зашипели.

– Её Шипейшество спасена!

– Милостью фараона!

– Да здравствует фараон!

О-370 не мог даже пошевелиться. И даже взвизгнуть. Он мог только жалобно скулить носом.

– Тише ты, – сказало существо из клетки наверху.

– Бояться нечего.

– Ты совершаешь добрый поступок.

– Героический поступок.

С завязанной накрепко мордой О-370 не мог даже спросить, что же именно он совершает. Сквозь щель между намотанными полосами его глаза неистово искали ответа и увидели табличку, которая висела на проволочной дверце клетки. Ответ треснул в мозгу, точно кость.

«Гнилой глаз, – говорили существа. – Вырвите его».

У О-370 короткая морда и туловище довольно маленькое – можно принять за существо с таким же, как у него, рыжим мехом. А все другие отличительные черты, и даже бирка на ухе, крепко замотаны. Он заёрзал. Но чем больше он извивался, тем туже затягивались путы.

Наверху в доме раздались звуки. Открылась дверь. Зазвенели ключи. Существа притихли. В Ветери кто-то вошёл.

По лестнице, преломляясь на ступеньках, спускалась чья-то тень. Сойдя с лестницы, она щёлкнула выключателем, и с громким гудением вспыхнул отвратительный свет и завесил клетки с существами болезненной пеленой.

Человек с головы до ног был одет в бледно-голубое. У него были два стеклянных глаза – круглые, как у совы. Ткань покрывала ему рот и волосы, а его запах тонул в чём-то настолько чистом, что у О-370 жгло в носу.

Он всё так же бился, пытаясь освободиться от пут, а человек шагал от клетки к клетке и внимательно изучал таблички глазами из стекла. Человек наклонился у клетки О-370 и снял табличку с проволочной дверцы.

Отовсюду светились широкие зрачки – существа наблюдали, как человек переводит взгляд с таблички на О-370 и снова на табличку. О-370 пытался унять содрогающееся дыхание. Он мог только лежать и надеяться, что человек обнаружит ошибку. Это не его клетка. Это не его глаз ведёт себя плохо. Он вообще не отсюда.

Скрипнула проволочная дверца, пальцы скользнули ему под передние лапы и достали из клетки.

Существа заурчали, когда его проносили мимо.

– Прощай, щеночек!

– Прощай, покров!

– Котёночек.

– Вполне себе кот.


6

О-370 КАК МОГ выворачивался из пут, пока человек нёс его в комнату, где он отыскал Джулепа. Человек положил его на холодный железный стол и щелчком включил свет, такой яркий, что выглядывать в щёлочки между полосами стало почти непереносимо.

Человек превратился в размытый силуэт, движения сделались странные, как у скелета. Он выдернул из коробки пустые резиновые руки и натянул на свои – Хлоп! Хлоп!

«Резиновые Руки» – с содроганием подумал О-370.

Резиновые Руки взяли шприц, наполнили прозрачной жидкостью, пощёлкали по корпусу и выдавили из кончика несколько капель. Потом схватили ещё какую-то острую штуку. С одного края у неё было крошечное лезвие.

О-370 тужился в путах что было сил, надеясь откусить человеку пальцы, пока тот своими серебристыми инструментами не украл у него жизнь. Пока не искромсал его на куски и не затолкал его по частям в банки наверху.

Резиновые Руки взяли дрожащую жёлтую трубку и перевязали О-370 заднюю лапу, да так туго, что лапа онемела. Потом раздвинули белые полосы на сгибе его задней лапы, и из перемотанной морды вырвался стон. И пока шприц – холодный, металлический – прокладывал себе путь у него под шкурой, глаза залило слезами.

БАМ!

Наверху в доме что-то разбилось, и стеклянные глаза Резиновых Рук в смятении выглянули в коридор. Над потолком раздавались глухие удары, а эхо разносило по лестнице грохот и хрипы. Выдернув шприц из лапы О-370, Резиновые Руки метнулись из комнаты.

О-370 попробовал встать, но задней лапы как будто не стало. Неужто Резиновые Руки её отрезали? Неужто человек понёс её в банки?

Нет. Джулеп тоже думал, что у него нет лап. Это всё жидкость, которую вкололи ему Резиновые Руки, это из-за неё кажется, что нет лап. И всё равно задняя лапа О-370 сейчас бесполезная, как овсянка. И он даже пасть не может открыть, чтобы перегрызть путы.

Он сосредоточился что было сил и приказал задним лапам толкать – и – раз!.. И – РАЗ! И вскоре он заскользил по железному столу, мало-помалу приближаясь к краю. Почувствовав плечом угол, он соскользнул вниз, и его перемотанное тело шлёпнулось на пол. Больно. Но от удара путы на шее ослабли.

Раскачиваясь, О-370 перекатился на живот и тряс головой, пока белые полосы на морде не размотались сами по себе. Он растянул пошире затёкший рот, а потом разодрал путы на передних лапах и на груди. Он только не смог размотать всё до конца из-за резиновой трубки – она была завязана крепко и не давала освободить от пут задние лапы и хвост. И чем больше он дёргал за трубку, тем сильнее сдавливало лапу. Надо выбираться отсюда, пока не вернулись Резиновые Руки.

На передних лапах О-370 медленно дотащил свою заднюю половину до двери. В коридоре он впился глазами в лестницу и устремился к ней, дёргаясь и извиваясь.

Наверху раздавались крики человека:

– Нет, нет, нет! Да куда ж он делся?

О-370 дополз до клеток, и воздух раскалился сердитым шипением.

– Вернись!

– Ты всё испортишь!

Существа вели себя, как лисы на Ферме, когда приказывали О-370 вернуться в клетку. Волоча за собой задние лапы, он всё быстрее полз к лестнице.

– Фараон!

– Фараон, сюда!

– Побег!

В конце коридора послышалось скрипучее дыхание.

Шлёп-шлёп бах-бах шлёп-шлёп бах-бах!

Мокрыми от страха глазами О-370 посмотрел назад. Тряпичный бежал к нему на кулаках.

Перебирая быстрее некуда передними лапами, О-370 добрался до лестницы. Он едва успел затащить лапы на две нижние ступеньки, как Тряпичный схватил за полосы, которые тянулись за хвостом лисёныша, и дёрнул. О-370 бахнулся грудью на ступеньки и щёлкнул зубами. Он бился и извивался, пытаясь стряхнуть белые полосы с онемевшей лапы, но Тряпичный подтягивал его всё ближе к себе.

БА-БАХ… грмф!

О-370 услышал позади глухой стук. Дымное бормотание. Полосы вдруг ослабли. Не оглядываясь, он в исступлении бросился вверх по лестнице – карабкался, соскальзывал, жалобно скулил и обдирал об углы колени.

Он добрался до верха и только тогда осмелился обернуться. Тряпичный лежал на полу. Из-под него растекались тонкие струйки. Лужица мочи, которую оставил О-370. Тряпичный поскользнулся. Он пытался подняться на ноги и снова падал, рычал, пыхтел и вопил так, что кровь стыла.

УХ-УХ-УХ-АЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ!

Из коридора наверху гулким эхом отозвались приближающиеся шаги. О-370 живо затащил задние лапы за дверь, которая вела на лестницу, и в тот же миг из-за угла показались Резиновые Руки и заторопились по ступенькам вниз.

О-370, не смея пошевелиться, выглянул в щель под дверью и стал наблюдать. Резиновые Руки наклонились над Тряпичным, схватили его замотанные запястья и с силой прижали к полу. Когда вопли наконец стихли, пальцы Резиновых Рук начертили в воздухе какие-то странные фигуры. Изуродованные чёрные руки Тряпичного ответили похожими знаками.

Резиновые Руки осторожно подняли запястье Тряпичного и стали медленно разворачивать засохшие коркой полосы. О-370 подумал, что было бы хорошо удрать, пока эти двое его не хватились, но человек так бережно обходился с обожжённым чудовищем, что лисёныш не мог оторвать глаз.

Размотав полосы, Резиновые Руки достали из кармана оранжевый тюбик и выдавили на ладонь что-то вязкое с резким запахом. Тряпичный сидел с несчастным видом и дышал еле-еле, пока Резиновые Руки натирали его изуродованную плоть, розовую и беззащитную. О-370 почти даже слышал, как сухая кожа впитывает вязкое вещество без остатка.

Резиновые Руки заметили что-то в углу и вздохнули:

– Ну, что ещё?

О-370 навострил уши. Резиновые Руки говорили голосом женщины.

Она подошла к клеткам с существами и вернулась, держа в руках рулон бинта. Она хмуро взглянула на Тряпичного:

– Ты опять бинтуешь моих пациентов?

Тряпичный закрыл глаза и засопел.

Резиновые Руки наклонились к нему и стали разматывать полосы на другом запястье.

– Я уже говорила: тебе можно бинтовать только мёртвых. – Она проговаривала все слова медленно, а пальцы снова чертили в воздухе. – Живых я бинтую сама. Понятно?

Тряпичный изобразил пальцами какую-то фигуру, и Резиновые Руки снова принялись мазать его кожу.

Напряжение в мышцах О-370 понемногу растаяло. Мех потерял колючесть. О-370 догадался, что в стенах Ветери за ранами Джулепа ухаживали – точно так же, как Фермер ухаживал за порезами и царапинами, от которых страдали на Ферме лисы, когда в клетках лопалась в сетке проволока.

Там, на Ферме, О-370 думал, что история про Беатрис Поттер – это просто скука. Но теперь, когда он оказался в Городе, ему страшно хотелось верить, что на свете и правда есть люди, похожие на мисс Поттер, – они берут лис к себе, заботятся и ухаживают за ними и только потом отсылают обратно в жестокий мир.

Может быть, думал он, Ласка и Дасти ошибаются. Неужто Ветери – место, куда звери приходят умирать? Или это всё-таки место, где их спасают?

Он тихонечко выбрался из-за двери и двинулся по коридору. Задние лапы плавно скользили по полу. Он добрался до собачьей двери и вылез под ласковый покров звёздной ночи.

– Олео, берегись! – закричала Ласка.

Она сидела сверху на кондиционере. Джулеп лежал рядом. Чокнутый кролик, который неведомо как вырвался из клетки, скакал под кондиционером, кашлял, плевался и норовил вцепиться Джулепу в лапы.

Щёлк!

За О-370 захлопнулась собачья дверь, и кролик тут же устремил на него отёкшие розовые глаза. Задыхаясь и взбрыкивая, кролик помчался к нему. О-370 попробовал увернуться, но оступился на полуразмотанных белых полосах. Кролик рванул вперёд и вонзил передние зубы ему в ляжку…

О-370 не почувствовал ничего. Кроличьи зубы зацепились за резиновую трубку, и чокнутая тварь принялась яростно дёргать за неё. О-370 пнул кролику по морде, и трубка – хлоп! – лопнула, распустив остатки белых полос и освободив лисёнышу лапы. Кролик, не переставая раздирать трубку, проскакал по двору непредсказуемыми зигзагами и исчез в открытой калитке.

О-370 испуганно наблюдал за кроликом. Заднюю лапу покалывало – чувствительность возвращалась.

– Такой, – проговорил Джулеп и плюхнулся с кондиционера, разбрызгивая из лужи воду, – такой мерзсской крошки я в жиззни ссвоей не видел.

Ласка, перелетев лужу, спрыгнула на сухую землю. Все трое уставились кролику вслед.

– Как эта тварь выскочила из клетки? – ужаснулся О-370.

Ласка нахмурилась и посмотрела на Джулепа.

– Он был такой хоррошшенький! – огрызнулся с улыбкой Джулеп. – Я хотел поохотиться на него.

Кролик исчез в ночи, и О-370 подумал… Неужто они выпустили на волю проклятье?

Джулеп ехидно прыснул:

– Пускай Олео боится каких-то кроликов. Ты бы видела его там, Лас. Его иззбила куча белья. В жиззни ничего ручнее не…

Он повалился на бок и захрапел.


7

ЛИСЫ ДОЛГО И медленно обходили Город по краю.

Они шли полем, усеянным мусором, а потом оказались в коротком тоннеле, что пролегал под дорогой. Они балансировали на скользких стальных балках, уложенных поперёк занозистых досок, а потом подошли к мосту, испещрённому голубиным помётом. Мост выгибался дугой над грязной, усыпанной листьями рекой, от которой веяло дикой жимолостью.

– Куда мы идём? – спросил О-370.

– Уже пришли, – ответила Ласка.

Они помогли Джулепу спуститься с насыпи к реке. В тени моста кверху дном лежал грузовик. Белую краску изъела ржавчина, а четыре спущенных колеса безвредно торчали в небо. Передняя часть была целиком разбита, а бока разрисованы голубыми символами.

– Что там написано? – спросил О-370, когда они шагали по вязкой слякоти берега.

– Это молочный фургон, – ответила Ласка. – Люди, когда вырастают, не перестают пить молоко. И берут его из бутылок, а не из сосков.

Джулеп ехидно прыснул:

– Люди такие с-странные.

– Береги лапы, – предупредила Ласка и, толкнув носом, открыла двойную дверь позади фургона. Дверь возмущённо заскрежетала.

Джулеп запрыгнул внутрь, разлёгся на пороге и мгновенно уснул. О-370 пришлось через него переступить.

Всё вокруг показалось О-370 смазанной тенью, но вскоре глаза привыкли. Стены изнутри были серебристые, как туман. Пол – крыша фургона – как попало уставлен деревянными ящиками. Воздух пропах молочным дыханием новорождённого лисёныша. И всюду разбросаны бутылки – разбитые и запечатанные.

– Я уж думала, вы мусор какой-то тащите, – проговорила Дасти.

Она высунула нос из пещеры, сложенной из ящиков, и внимательно смотрела на Джулепа. От путешествия тряпичные полосы на нём покрылись грязью и листьями.

– Дасти, послушай, – начала Ласка, – Джулеп жив. Олео его спас.

Дасти вышла из своей ящичной пещеры и обнюхала окровавленные тряпичные полосы на Джулепе. Он не пошевелился.

– Он ранен, – сказала она без всякого чувства. – Видимо, скоро умрёт.

Ласка расхныкалась.

«Неужто правда?» – подумал О-370. Неужто он всё делал зря?

– Олео можно остаться? – спросила Ласка.

Дасти уставилась на О-370. Он даже не мог взглянуть ей в глаза – боялся: вдруг увидит, что он спасал Джулепа только затем, чтобы Дасти не дала пропасть ему самому.

– Кажется, у меня нет выбора, – ответила Дасти. – Он ведь знает теперь, где Молочный Фургон.

Она вышла через заднюю дверь и ускользнула в ночь.

Ласка помогла Джулепу подняться на лапы и устроиться в углу на тонком слое соломы, колючей, как опавшие иголки в лесу. Не успела его голова коснуться соломы, как он снова захрапел.

О-370 оглядел Молочный Фургон, подыскивая место для сна.

– Эй, Олео!

Он повернулся к Ласке:

– Чего?

– Спасибо.

Он кивнул, и внутри что-то коротко отозвалось теплом обогревателя.

Он обнюхал один из ящиков и, ткнув носом, перевернул на бок. Он шагнул в ящик, трижды повернулся кругом, убеждаясь, что не придётся лежать на занозах, потом свернулся в клубок и накрылся хвостом. Звёздный свет проливался сквозь щель в неплотно закрытых дверях и сквозь решётчатый бок ящика. Это, конечно, не ячеистый уют его проволочной норы, но ничего, сойдёт.

О-370 опустил морду на лапы, глубоко вздохнул и стал ждать, когда сон унесёт его прочь из этого места. Где-то вдалеке рокотал Город. Его звуки всё ещё вибрировали в усах. Его смог всё ещё покрывал шубку.

Он никогда себе даже не представлял, что проживать историю будет так страшно. Что все раны окажутся глубже. Все кошмары хитрее. А до смерти всегда будет ровно одна ошибка. Истории, догадался О-370, происходят не потому, что тебе так хочется. И вообще, похоже на то, что они происходят, когда ты меньше всего к ним готов.

Пока ресницы трепетали, смыкая глаза, он представил себе, как будет рассказывать Н-211 историю о Ветери. Никогда им не доводилось слышать о таком громадном, таком душераздирающем приключении. Что, интересно, скажет двоюродный брат? Что, интересно, подумает он об имени Олео?

– Олео, – прошептал себе под нос О-370, погружаясь в сон. – Олео, Олео, Олео.


Ржавый скрежет расшевелил Олео ото сна. Это Дасти крадучись возвращалась в Молочный Фургон с белоснежной добычей в пасти.

Выглянув между реек ящика, Олео вытаращил глаза. Он узнал ощеренный рот, и отёкшие розовые глаза, и жёлтые зубы.

Это был кролик из Ветери.

Олео захотелось вскочить, рассказать Дасти о вони и о рычаниях, предупредить, что на кролике, возможно, лежит проклятье… Но ведь Дасти не верит в проклятья. И её клык уже вонзается в кроличье брюхо, отрывает полосу влажной плоти, заливает кровью белую шкуру.

С потрохами наружу этот кролик ужасает ещё сильнее, и странный запах от его внутренностей залезает Олео в нос: от них воняет грязной соломой. Истории не умеют описывать запахи. Чтобы по-настоящему. Умение различать запахи приходит с опытом.

И это был тот самый запах, который нос Олео никак не мог опознать…


АЛЬФА ПОМЕСИЛА ЛАПАМИ мёртвые сосновые иголки – хотелось убедиться, что лапы всё ещё при ней. Она заметила, что младшие делают то же самое.

Пурга улеглась. Можно выбраться из-под сосны и продолжить охоту. Разве что добыча погребена под слоями снега. Выслеживать станет легче, как только лес немного оттает под солнцем.

А кроме того, младшие явно умирали от любопытства – так не терпелось услышать, что было дальше.

– А кто всё-таки этот Тряпичный? – спросила бета.

– Да! – подхватил недоросток. – Может, это человек, который усох, как старая ягода?

Чужак не ответил. Он снова лежал с закрытыми глазами и, казалось, ждал, когда дыхание успокоится.

– Олео ведь больше ничего не грозит, раз у него появились друзья? – спросил недоросток. – Они ведь могут объединиться, пойти на Ферму и искусать Фермера, пока от него не останется один скелет!

И чтобы показать, как это будет, недоросток схватил в зубы сломанную сосновую ветку и затряс ею из стороны в сторону. И вдруг выплюнул ветку и заскулил – из губы торчала иголка, словно коричневый ус:

– Ой-ой-ой-ой-у-у-у-у-у!

– Не шевелись, – сказала альфа, прижимая к земле извивающегося брата, чтобы осторожно выкусить у него из губы иголку.

– Нашёлся тоже – охотник на Фермера! – усмехнулась бета.

Недоросток проворчал в ответ что-то сердитое.

– Уж лучше сосновые иголки, чем стеклянные осколки, – проговорил Чужак.

Альфа стиснула зубы.

– Звери в Городе совсем не такие, как в лесу, – продолжал он. – У них стеклянные глаза, шестерни вместо зубов и чёрная кровь, обжигающе горячая…

Альфа не могла поверить, что такие звери существуют на свете. И всё же наклонилась вперёд, когда история началась.


Та-да бах! Та-да бах!

1

ОЛЕО ВЗДРОГНУЛ И ПРОСНУЛСЯ.

Он поморгал глазами, чтобы взгляд снова обрёл ясность. Он не мог понять, почему стены в его норе сделаны из дерева и почему над головой железное небо.

Шмг-шмг.

Запах кислого молока тут же возвратил его к событиям последних дней. Он был в Молочном Фургоне.

Олео перекатился на живот, подождал, когда проснутся лапы. За ночь фургон сделался холодный как лёд. Полоска утреннего света, пробивавшегося сквозь задние двери, была узкой и серой. Наступала зима. Но снега пока ещё не было.

Олео вздохнул чуть свободнее. Фермер говорил, что не поведёт недоростков в Белый Сарай, пока зима не настанет по-настоящему. Значит, с Н-211 ничего не случилось. Пока.

– Так удобнее? Будем надеяться. – Напротив, в другом углу фургона, что-то не давало Ласке покоя. Джулеп. Замотанный в белое.

Олео подошёл к ним. Джулеп был такой слабый, что не мог поднять головы. Он похныкивал тихонько и будто издалека, словно его забыли на дне в глубокой яме. Резиновые Руки что-то ему вкололи, но действие ослабевало, и тело лисёныша начинало осознавать: его сбила машина.

Ласка без конца поправляла ему голову и лапы, пытаясь унять стоны.

– Я дюжину раз уже вылизала ему раны, – грустно сказала она. – Я не знаю, что ещё для него сделать.

Олео принюхался. Кровь, которая сочилась сквозь матерчатые полосы на Джулепе, пахла как-то не так. Густо. Лисёныш, конечно, дразнил его, называл шавкой, но Олео не хотел его смерти.

– Ф-ф!

Голова Олео повернулась на шумный выдох у задней двери. В тусклом утреннем свете виднелся силуэт Дасти.

– Пора искать пропитание, – сказала она и исчезла.

У Олео от голода скрутило живот. Кусочек стейка, который он съел прошлым вечером, был просто крошечкой в сравнении с тем, сколько он ел на Ферме. Но после ужасов Города ему совсем не хотелось выходить из Молочного Фургона.

– Ты иди, – сказала Олео Ласка, не отрывая глаз от Джулепа. – А то ему надо поправлять голову. Расчёсывать зуд.

Олео вздохнул. Он почему-то надеялся, что Ласка придумает оправдание для него.

– Ладно, тогда я пошёл один…

Ласка не ответила, и он высунул голову из двери в зябкое утро. Небо висело едва уловимой тенью над чернотой. Отяжелев от мороза, поникла жимолость.

Дасти уже ушла вниз по берегу на сто хвостов, и он потрусил вдогонку. Под лапами захлюпала холодная жижа. Каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, живот завывал. Морозным ветром защипало уши до онемения. А там, на Ферме, Н-211 и другие лисы скоро будут завтракать. Ему страшно захотелось вернуться к ним, валяться в неге и спокойствии под горячим обогревателем.

Олео наконец поравнялся с хвостом Дасти. Она сердито обернулась к нему и сверкнула клыком.

– Где Ласка?

– Она, м-м, – проговорил он, задыхаясь, – решила остаться с Джулепом.

– Хм-м, – хмыкнула Дасти и пошагала быстрее.

Олео дал ей немного уйти вперёд. Её дыхание всё ещё разило прóклятым кроличьим мясом.

Дальше по реке Дасти припустила по берегу вверх, и Олео изо всех сил пытался не отставать.

Они вышли на открытую дорогу, и какой-то пронзительный вой поднял их носы вверх.

Э-э-э-э-э-э-э-эн-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н…

Волны толстых гудящих проводов протянулись в небе между громадными железными башнями. Олео даже съёжился от этого звука.

– Куда мы идём?

– На фабрику собачьей еды, – ответила Дасти так, словно её тошнило.

– Собачьей? – Олео чуть не поперхнулся. Синяки от клыков Гризлера ещё не зажили у него на горле.

– Нету там никаких собак, – раздражённо сказала Дасти. – Одни машины.

Олео остановился. Боль в горле сменилась колющим страхом. Живодёр – тоже машина.

Дасти заметила, что он отстал, и обернулась.

– Машины опасны, но они не для того, чтобы убивать лис.

Олео весь затрясся. Он ведь знает одну машину, которая убивает. Стаскивает шкуры прямиком с мышц. Но Дасти ясно дала понять, что не желает слышать о его прошлом.

Лисица двинулась по дороге дальше.

– Лисе надо знать о машинах три вещи.

Олео посмотрел назад, откуда они пришли. Молочный Фургон уже пропал из виду. Он бросился догонять Дасти.

– Во-первых, – сказала она, – никогда её не кусай.

У Олео закололо на губе под коростой. Это правило он уже уяснил.

– Их железная шкура тебе обломает зубы. А если укусишь их чёрный хвост, их проволочные жилы прострелят тебя Голубым. Оно изжарит твою плоть, и она отвалится от костей. Я видела, как это случилось с енотом.

Э-э-э-э-э-э-э-эн-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н…

Олео с содроганием взглянул на повислые провода. Их зловещие вибрации пробирались в уши, и в голове начинали мелькать висящие шкуры. По этим проводам расползалось Голубое. А проводов там были целые дюжины.

– Во-вторых, – говорила Дасти, – машины послушны. Они не работают, когда людей нет рядом. Вот поэтому мы идём на фабрику до первой сирены. – Она кивнула на Город, который виднелся вдали, на его тихие улицы, на фонари, сиявшие тускло в утренней серости. – Мы должны уйти раньше, чем солнце покажется над горизонтом.

– А чт-что в-третьих? – спросил Олео, сомневаясь, что хочет слышать ответ.

– Когда ты внутри машины, – сказала Дасти, – береги хвост. Там везде шестерёнки. У каждой сотни зубов. Если какая-то тебя схватит, она заглотит тебя вовнутрь и разжуёт на кровавые кусочки. И она тебя ни за что не отпустит, ори – не ори.

Олео едва удержался, чтобы не заскулить. Назад уже не повернуть. До Молочного Фургона чересчур далеко. На онемевших лапах он шёл следом за Дасти и думал о том, зачем вообще надо лисе забираться внутрь машины.


2

В ГРЯЗНОМ ОТ дыма утреннем воздухе электрические кабели привели Дасти и Олео в сердце железного леса. Серебристые туловища тянулись высоко над головой, рычали языками пламени и рассыпали тучи дымных листьев. Их тошнотворная копоть застила небо и забивалась в лёгкие.

Олео не отставал от Дасти, которая обнадёживающе размахивала хвостом, но его по-прежнему неудержимо трясло, когда они проходили мимо масляных луж и залежей битого стекла. После долгого пути сквозь падающий пепел они подошли к огромному деревянному зданию с облупившейся фиолетовой краской. Гудящие провода склонялись с неба прямиком в угол здания. Усы Олео чувствовали, как по проводам ползёт Голубое, чтобы накормить собой обитателей фиолетовой громады.

Дасти принюхалась к стене фабрики, а затем спрыгнула в колодец, окружавший подвальное окно. Олео подошёл к краю колодца. Окно было такое грязное, что в нём виднелись одни лишь размытые силуэты. Через треснутое стекло густо воняло сырым мясом и застаревшей смазкой, пылью и сухим зерном, и особенно остро – мочой. А под всем этим – внутри железа – извивалось Голубое.

Дасти прижалась мордой к низу оконной рамы, надавила, с окна посыпалась ржавчина, и оно открылось.

– Подожди! – воскликнул Олео, у которого отчаянно заколотилось сердце. – Чт-что там, говоришь, за правила?

Дасти подняла на него глаза.

– Уж кому-кому, а тебе-то бояться машин не стоит.

У Олео пересохло в горле.

– Что ты хочешь сказать?

– Тебя ведь тоже сделали люди.

Он почувствовал, как напряглись плечи.

– Откуда, по-твоему, взялась эта бирка у тебя в ухе? – сказала Дасти. – Ты принадлежишь им. Может, ты и похож на лиса, но люди переделали тебя под свои нужды. Зубы, уши, даже инстинкты – они у тебя все притупились, чтобы служить людям.

Олео прижал свои вислые уши, надеясь, что так их не будет видно. Он вспомнил, как Фермер говорил дочери, что они разводят только самых ручных альф – чтобы лисёныши не кусались. Лис на Ферме кормили, ухаживали за ними, приручали их потихоньку – год за годом, поколение за поколением… Всё ради того, чтобы люди носили их шкуры.

– В этом есть даже какая-то радость, – сказала Дасти не так уж радостно. – Собаки – существа хоть и глупые, хоть и тупые, людям-то они кажутся симпатичными.

От этих слов Олео захотелось отгрызть бирку на ухе. Но он испугался, что, если отгрызть, он начнёт забывать Ферму. И Н-211.

Дасти взглянула на небо, которое медленно наливалось розовым.

– Идём. Это место скоро будет кишеть людьми.

Она ткнулась носом в открытое окно и исчезла внутри. Олео попробовал стряхнуть с усов электрический гул, но ничего не вышло. Он вздохнул, спрыгнул на камешки в колодце и протиснулся в окно.

Под лапами раздалось пыльное «ПУФ!»

Он стоял на высокой платформе, откуда открывался вид на помещение, похожее на пещеру и гораздо больше Белого Сарая. Свет с трудом пробивался сквозь стеклянный потолок, погружая фабрику в коричневые тона. В центре стояла какая-то громадная фигура, но разобрать из-за темноты было невозможно.

В ушах застучало. Олео принюхался к потолку – не висят ли шкуры? Потом к углам – нет ли вёдер, откуда сочится чёрное? Никаких запахов, кроме мяса и масла, мочи и Голубого.

Перепрыгивая с полки на полку, Дасти спустилась вниз. Олео за ней. Не успели их лапы коснуться бетонного пола, как с дикими воплями ожили тени. Глаза-бусины сбились у стены в кучу. Ворсистые туловища, горбатые и серые.

Крысы.

Дасти двинулась прямо на них, и ворсистое скопище разбежалось от лисицы, точно тень от пламени. Олео резво скакал, пытаясь не отставать от хвоста Дасти, а ему вслед принюхивались мокрые носы, таращились немигающим взглядом пустые глаза. Он заметил в углу маленькую ловушку; проволочная перекладина защёлкнулась на ворсистом теле, кишки взрывом разлетелись по стене.

Они вышли в центр, и громадная фигура обрела очертания. Шерсть у Олео встала дыбом. Машина занимала собой всю фабрику. Со всех боков высовывались трубы. Дюжины стеклянных глаз смотрели безучастно. Квадратная глотка разверсто застыла спереди в вечном вое. Казалось, будто Машина спит, но Олео чувствовал, как Голубое потрескивает внутри.

Дасти принюхалась к баку с ингредиентами сбоку от Машины и фыркнула.

– Лошадиный жир.

Она подбежала к Машине спереди и запрыгнула на длинную чёрную полосу, которая тянулась по валикам прямиком в разверстую глотку, – язык Машины.

– Ну? – обронила Дасти.

– Я… – голос застрял у Олео в горле. – Я туда не могу.

– Значит, не будешь есть. И Джулеп тоже.

Лапы Олео словно прилипли к бетону. В глазах расплылось. Лёгкие не могли набрать воздуха.

Он кивнул на длинный чёрный язык Машины.

– Мне туда не запрыгнуть, – соврал он. – Высоко слишком.

Дасти вздохнула.

– Собаки не прыгнут вверх даже ради собственной жизни. – Она прищурилась и подняла взгляд к стеклянному потолку, который становился всё розовее. – Я вытащу весь корм, который нападал между шестерёнок, а потом каждый из нас наберёт полный рот и отнесёт в Молочный Фургон. Ясно?

Олео не успел даже воскликнуть: «Нет, не ясно, совсем ничуть», – как Дасти юркнула в разверстую пасть, и её хвост растворился в сальной темноте. Олео заглядывал в стеклянные глаза Машины, опасаясь, что они сейчас вспыхнут и оживут, что её внутренности зашипят Голубым, что шкура Дасти выедет с хвостового конца.

Пока он дрожал в промозглом воздухе фабрики, к нему со всех сторон подбирались ворсистые тени. Пустые глаза. Мокрые носы. Тонкие голые хвосты. Олео отступил назад.

КХРМ!

Он подпрыгнул. Звук раздался внутри Машины. Голову заполонили картины, как шестерёнки сотнями зубов схватили Дасти за хвост, провернули внутрь и размололи на кровавые кусочки.

– Дасти? – прошептал он, не выпуская из виду подкрадывавшихся крыс. – Ты жива?

Из машины послышались рвотные звуки:

– Как собаки едят эту гадость?

«Сухой корм», – с облегчением догадался Олео. Дасти разгрызла в пустом брюхе Машины подушечку сухого корма – вот и весь хруст.

Олео пятился от крыс всё дальше и дальше и надеялся, что Дасти скоро уже закончит.

Хк! Кха! Из Машины опять послышались рвотные звуки, а потом раздался отчётливый мокрый всплеск. Гщщ!

Олео навострил уши. Дасти, кажется, вырвало?

БУМ!

Звуком продырявило цех, подменило один страх другим и разогнало крыс врассыпную.

– Добро пожаловать на золотые копи! – скрипуче произнёс человеческий голос.

Дверь на фабрику отворилась, и вошли двое мужчин. Олео замер. Дасти ведь говорила, что рабочие не появятся, пока солнце не покажется над горизонтом. Откуда они взялись?

Один из них нажал на кнопку у двери, и на потолке зачихали и ожили светильники. Олео стал пробираться к полкам, которые вели к окну, но понял, что оказался на виду, живо развернулся и юркнул под чёрный язык Машины. Крысы разбежались по углам и снова превратились в тени.

– Закончилась ваша смена, погань ползучая! – крикнул им вслед тот, что был с усами.

Другой – в шляпе – расхохотался.

Пока они шли к центру фабрики, Олео сильнее вжимался в темноту под языком. Он поднял морду к масляному брюху Машины. «Дасти!» – хотелось ему позвать, но страх взял его за горло, и вместо имени вышел просто воздух.

Усатый поднёс к хвостовому концу Машины какой-то мешок и повесил его под гнездом на странном железном дереве.

– На этой работе платят гроши, – сказал он. – Вот я и гребу сверху корм помаленьку да продаю друзьям. Они платят меньше. Я получаю больше. И никто не в накладе.

– Дасти! – опять попытался дозваться Олео, надеясь, что она услышит звук его дыхания. – Вылезай оттуда!

– У нас полчаса до сирены, – сказал усатый и подошёл к столу, усеянному кнопками. От основания стола к Машине бежали медные волосы. – Смотри. Пока не пришли рабочие, у меня будет полный мешок.

Он треснул кулаком по большой красной кнопке, и от оглушительного гула задребезжала вся фабрика, а у Олео треснули уши.

РРРРННННТТТТТ!

Машина начала просыпаться. Ржавая шкура затряслась, стеклянные глаза вспыхнули, оживая. Язык дрогнул и покатился, изнутри железные части со скрежетом набирали темп.

ТА-ДА… БАХ ТА-ДА… БАХ… ТА-ДА… БАХ…

Машина утробно завыла, густо наполняя воздух горячим железным ветром. Ритмичный стук превратился в лязгающий рёв.

ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ…

– Ай!

– Ты ничего не слышал? – спросила шляпа.

– Машина старая, – ответил усатый. – А владельцу плевать.

Олео съёжился под бегущим языком. Это ведь Дасти кричала. Машина схватила её шестерёнками, это точно. Ему надо выбираться отсюда. Удрать, пока Машина не слизнула его языком и не укатила в разверстую глотку.

– Ну, порадуемся утречку, а машина всё сделает сама, – сказал усатый, уводя шляпу к выходу.

Олео не раздумывая метнулся за людьми, к свету в открытой двери, где лёгкий ветерок обдавал прохладой, а воздух не рассыпал оглушительные ритмы. Прямо сейчас эти ритмы переваривали Дасти…

ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ…

Не добежав до выхода и половины, Олео пустил лапы юзом и остановился. Потом оглянулся и посмотрел на разверстую пасть Машины, на её крутящийся язык, на пылающие глаза. Когда он покидал Ферму, у него не было выбора. Лисы не хотели его слушать.

Дасти думает, его сделали, чтобы служить людям? Что ж, он себя покажет.

Олео побежал назад, запрыгнул на движущийся язык, и его унесло внутрь Машины.


3

ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ!

ОЛЕО С ШУМОМ нёсся в железную глотку, в путаницу проводов и тьмы. Ритм наступал на него отовсюду, вибрировал даже в костях.

ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ!

Он прижал уши, подвернул хвост и смотрел только вперёд. Со всех сторон от него скрежетали, грохотали и лязгали шестерёнки. Он проехал мимо того места, где вытошнило Дасти.

ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ!

Чёрный язык катил его всё глубже и глубже, серый свет в пасти Машины всё тускнел, и скоро уже почти ничего нельзя было разглядеть в двух хвостах перед собой.

Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

Та! Та! Та! Та! Та! Та!

Какие-то твёрдые капли хлынули сверху, замолотили по ушам. Олео даже взвизгнул. Он скосил глаза на высуну тый язык и увидел, что это сухие кукурузные зёрна, твёрдые, как град.

ВР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!

В темноте впереди закружилось что-то острое. В угасающем свете Олео разглядел два железных полена, усеянных сотнями крошечных серебристых зубов. Они вращались внутрь, срубаясь друг с другом, и перемалывали кукурузу в тончайший порошок. Язык катил Олео прямо на них.

Олео повернулся и бросился назад к разверстому рту, но язык под лапами двигался слишком быстро. Спрыгивать было некуда – стены окружали со всех сторон. Расстояние между ним и вращающимися зубами мало-помалу сокращалось, пока…

– Ай!

…пока мельница не вырвала у него клок меха из кончика хвоста. Он поджал хвост между лапами и попробовал бежать быстрее, но колени уже горели, а в лёгкие будто набились иголки. Он оглянулся на секущие зубы – не в них ли угодила Дасти… но вокруг, он заметил, не было крови. Одна лишь кукурузная пыль.

Это препятствие Дасти, выходит, проскочила. Но как?

Олео мчался на месте. Он уже задыхался, лапы тряслись, он отчаянно искал выхода. Он потихоньку проигрывал конвейеру в беге, задние лапы съезжали всё ближе и ближе к зубам, готовым стереть его в порошок.

Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

Та! Та! Та! Та! Та! Та!

Сверху пролился ещё один водопад кукурузы, и Олео увидел ответ. Собрав последние силы, он скакнул вперёд. Когда железные створки дозатора кукурузы начали закрываться, он взлетел вверх по золотистому водопаду и вцепился лапами в края створки.

Морщась от потока зёрен, сыпавшего на лицо, он карабкался вверх, подтягиваясь на лапах, в самую гущу золотого озера. Едва лишь хвост успел проскользнуть мимо закрывающихся створок, как они – дзеньк! – сомкнулись. Подминая под себя зёрна, он забирался всё выше и наконец оказался на поверхности в чане с кукурузой. Он зашевелил лапами вбок и, рассыпая с шубки зерно, выбрался на край чана.

Он был теперь не внутри Машины. А на самом верху. Её железо дрожало под лапами. Дасти нигде не было видно.

Ступая по краю чана, Олео перешёл на другую сторону. Внизу, на летящем со свистом языке, двигались кучки тончайшего золотистого порошка.

«Там ведь мог оказаться я», – подумал Олео.

– Ау-у-у-у!

Глубоко в брюхе Машины снова кричала Дасти.

– Я иду, Дасти! – перекрывая грохочущий вой, подал голос Олео.

ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ ТА-ДА БАХ

Он сделал вдох и потом снова спрыгнул на ленту конвейера в столбиках кукурузной пыли. Шестерёнки здесь оказались грязнее. Стены покрыты налётом.

С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С-С!

Бегущий язык с грохотом мчал его к железной трубе, которая шипела обжигающим паром. Желудок Машины. Даже за несколько хвостов от трубы пар был такой горячий, что можно ошпарить нос. А если Олео попадёт в трубу, его сварит.

Ещё ус, и его бы накрыло паром, но Олео заёрзал задними лапами и вскочил на трубу. Железо обожгло лапы. Он скакал по трубе, поскальзываясь и едва не падая, подушечки на лапах, казалось, вот-вот расплавятся. Добежав до конца, он кубарем – не пойми, где нос, а где хвост, – свалился с трубы и – ПЛЮХ! – упал на горячий слой кукурузной пасты.

Язык грохотал, разрывая на куски густую, как глина, пасту и нёс его к пропасти, где варёная кукуруза переливалась через край дымящимся золотистым водопадом. Внизу поток резало чем-то острым.

ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ!

Пока язык не сбросил Олео в пропасть, он откатился в сторону на узкую полосу железа между несущимся языком и крутым обрывом во тьму. Он собрал лапы вместе, одну перед другой, едва умещаясь на полосе. Осторожно, стараясь не потерять равновесия, он подкрался к краю языка и заглянул вниз.

Там, сжимая в зубах цепь, висела Дасти. Под ней зияла яма, в которой крутились лопасти ножей.

ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ!

Лопасти кромсали на куски водопад из варёной кукурузной пасты и плевали ошмётками в мех Дасти. Она крепко зажмурила глаза. Из уха текла кровь. Хвост подпалило. И она соскальзывала. Если упадёт, то прямиком на ножи.

ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ!

Олео потянулся к ней. Он щёлкал зубами, пытаясь схватить цепь и вытащить лисицу из ямы.

Дасти услышала и открыла глаза.

– Ырни хо! – завопила она сквозь зубы.

– Чего? – насторожился Олео.

– Хо! Хо! Ырни эо!

Олео только покачал головой.

– Я не понимаю!

Дасти тяжело засопела носом. Челюсть задрожала. Единственный клык скользнул по цепи ниже.

ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ!

Глазами она снова и снова показывала в сторону, на заднюю часть Машины.

– Выдернуть хвост? – догадался Олео.

– Гха!

– Ртом?

Дасти зарычала.

– Ты же сама говорила не кусать Машину! С меня свалится шкура!

– Э кысай сийно!

Олео напрягал слух, пытаясь разобрать слова за режущими ножами.

– Что ты сказала?

Дасти закрыла глаза и крепче сжала на цепи зубы. И соскользнула ниже.

– Я иду, иду! – вскрикнул Олео. – Только… держись!

По другую сторону ямы с ножами он заметил ровную железную поверхность. Он упёрся лапами и перепрыгнул, на мгновение почувствовав животом тёплый ветер от вращающихся ножей.

ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ!

Лапы коснулись железной поверхности и разъехались на слое жира. Олео треснулся головой о железо, упал, отскочил от края ямы с ножами и опять свалился на бегущий язык.


Не успел он подобрать лапы, как его тут же унесло в другую шипящую трубу. Сверху булькали и плевались форсунки. Олео сморщился в ожидании, что его сейчас сварит. Но форсунки всего лишь покрыли его мех тёплым слоем жидкого жира.

Вместе с блестящими подушечками корма его вынесло из шипящей трубы в барабан, который вращался и завывал, поднимая ледяной ветер. Олео швыряло и хлестало кормом, и наконец барабан провернулся книзу и вывалил их с едой в гнездо на странном железном дереве.

Он попытался выпрыгнуть, но сверху ему на лицо посыпалось ещё больше подушечек корма, а корм снизу заглатывал его лапы, потом колени, потом туловище и хвост.

– Даст… – закричал он, и его тут же накрыло с головой.

Олео не мог вздохнуть. Не мог пошевелиться. Корм набивался вокруг, точно оползень. И вдруг что-то подалось внизу под лапами, и он снова провалился – прямо в мешок усатого.

Олео из последних сил подтянулся вверх, выскочил и шлёпнулся на бок. Он лежал не шевелясь, тяжело дышал и ждал, когда фабрика перестанет вертеться. Он снова был на полу. Он выбрался из внутренностей Машины целый и невредимый.

Но дело ещё не сделано.

Шатаясь, Олео поднялся на лапы и стал принюхиваться, пока не обнаружил толстый провод, который, извиваясь, высовывался из хвостового конца Машины и вёл к затычке в стене. Теперь-то Олео понял. По проводам в небе Голубое летело на фабрику и здесь питало собой пылающие глаза Машины, её стрекочущие шестерёнки и лязгающие зубы. Если выдернуть хвост из стены, Машина встанет и не сможет переварить Дасти. Если только от Голубого с него самого сперва не свалится шкура…

Олео открыл рот над толстым хвостом Машины. Он почти чувствовал, как Голубое пульсирует внутри, щиплет ему язык и гудит на зубах. Он закрыл глаза и попытался сомкнуть зубы…

Не смог. Челюсть заклинило. Он сморщил бровь и напомнил сам себе, что Дасти нужна помощь. Что она погибнет, если он не выдернет хвост. Но рот отказывался кусать.

Тихий стремительный звук заставил Олео открыть глаза. Вокруг него опять собирались ворсистые тени. Какая-то крыса выскочила вперёд. И ещё одна. И ещё. Голые хвосты скручивались кольцами, а торчащие спереди зубы ходили ходуном, словно уже распробовали его плоть.

Олео выпустил хвост и скакнул через крыс. Те подпрыгнули и укусили его за грудь. Он бежал к Машине, а за ним с визгом и воплями катила волна теней. Он запрыгнул на железное дерево, промчался над барабаном, мимо форсунки с жиром и соскочил на бегущий язык. Он бросился против движения к яме, где орудовали ножи.

ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ! ВЖИГ!

Крысы ринулись следом – толкались, по швам Машины забирались наверх и кусали его за хвост. Олео добежал до конца языка и прыгнул. Он ухватился зубами за верхушку цепи, ляжкой ударил Дасти, и в то же мгновение волна крыс хлынула через край в яму с ножами.

ВЖГ!скрии! ГВЖ!иип! ВЖЛП!скриии!

ВЖГВРТ!ииии! ВЖЛГ!

Железо пережёвывало мясо и кости, пронзительно булькало и скрежетало – лисёныш в жизни не слыхал ничего хуже этого звука. Оставшиеся крысы, заслышав, как умирают их соплеменники, помчались по языку назад на спасительный пол.

Зубы Дасти возле хвоста Олео соскользнули с цепи, и она сорвалась в яму. Олео покрепче зажмурился, думая, что сейчас услышит то самое мокрое чавканье вперемешку с криками Дасти.

Но лопасти молчали.

А Машина…

та-ДА… БаХ тА… ДА брх та…

дА-бХ… БХ… бх…

…затряслась и закачалась из стороны в сторону. Язык у неё застучал. Суставы застонали.

– Отпускай, Олео, – сказала снизу Дасти.

Олео разжал на цепи хватку. Тем, на что он приземлился, оказались даже не лопасти, а полосы толстого железа, замершие и покрытые запёкшейся кровью. Крысы оказались Машине не по зубам.

та… ДА… бх БаХ ТА… да…

Пока Машина, останавливаясь, подрагивала вокруг, Дасти с рычанием набросилась на Олео, словно хотела разорвать его на куски.

– Ты зачем это сделал? – прижала она окровавленную морду к его носу.

Он посмотрел налево, потом направо – куда бы удрать?

– Нельзя было сюда запрыгивать! – процедила она. – Ты нас обоих чуть не лишил жизни.

– Я… – забормотал Олео. – Не мог же я допустить, чтобы ты стала собачьей едой. Ты ведь ненавидишь собачью еду.

Сердитый оскал на губах Дасти потихоньку растаял.

БУМ!

Дверь фабрики резко распахнулась, и чьи-то тяжёлые ботинки с топотом забежали внутрь. Сидя в сердце Машины, Дасти и Олео сжались и затаили дыхание.

– Никогда я не слышал от неё таких звуков, – проговорил усатый.

та… да… БррХ!

Машина ещё раз вздрогнула, что-то проскрежетала, издала последний сальный вздох и умолкла.

– Мотаем отсюда! – сказал усатый. – Пока начальство не объявилось.

Его шаги приблизились к хвостовому концу Машины, и Олео услышал, как мешок соскользнул с железного дерева. И он вспомнил про мокрый всплеск, который услышал, когда Дасти залезла Машине в рот.

– Дасти, – прошептал Олео, – а в этом корме нет, чем тебя вырвало?

– Ф-ф! – фыркнула Дасти, заставляя его притихнуть.

Они подождали, пока человек завяжет мешок – с кормом, рвотой, кусками крыс и прочим, – и вместе с другим уйдёт с фабрики, захлопнув за собой дверь.

Дасти прыснула. Едва не расхохоталась.

– Шавки, поди, всё равно не заметят разницы между блевотиной и обычным кормом.

Олео отважился чуть-чуть улыбнуться. Он вдруг почувствовал, что шутка предназначалась ему. И что сам он уже не шавка.

Пока Машина остывала и щёлкала, лисы выскочили из ямы и по мёртвому языку пошагали в хвостовой конец. Дасти учуяла корм, который рассыпался в покрытых налётом кромках трубы.

– Он здесь уже давно. В нём не должно быть рвоты или крысиных кишок.

Она набрала полный рот. Олео сделал то же самое. Корм лежал на языке тёплый и скользкий.

Вслед за рыжим, как железо, хвостом Дасти Олео выбрался из Машины и побежал по фабрике к полкам возле светлеющего окна. Теперь ворсистые тени шарахались и от лисёныша – словно хвост у него был из пламени.


4

ХРУМ! – ОЙ! – ХРУМ! – Ай! – Хрум! – Ой!

Джулеп ел корм, и эти звуки эхом разлетались по Молочному Фургону. Облизав губы, Джулеп сердито взглянул на Олео.

– Притащить твёрдой еды тому, у кого болит лицо, – вот спасибо, шавка!

Олео вздохнул. Джулеп, который спотыкался и заговаривался, нравился ему больше.

Ласка наклонилась к Олео и прошептала:

– Он обожает собачью еду.

Олео ухмыльнулся. Так вот зачем Дасти отправилась в такую даль на фабрику собачьей еды!

– Хочешь? – спросила Ласка. – Ты заслужил.

Олео понюхал корм. Он подхватил языком подушечку и разжевал. Она поразительно захрустела. Мускусный горько-сладкий вкус – совсем не такой, как у куриных обрезков или рыбьих кишок, которые он ел на Ферме.

– Ты есть не будешь, Дасти? – удивился Джулеп. – Эта кучка по вкусу не как слюни Олео.

Дасти глумливо усмехнулась из своей ящичной пещеры:

– Да я лучше поперхнусь. Но кто-то из вас может слизать эту гадость с моей шкуры, пока мне не пришлось самой.

Пока Джулеп хрустел и морщился, Ласка и Олео забрались в ящичную пещеру и вылизали Дасти. Жир и кукурузная пыль оказались на вкус сладко-солёными. Под их слоем мех у лисицы пах малиной. И теперь, когда из неё вывернуло всё содержимое желудка, её дыхание уже не воняло прóклятым кроличьим мясом.

Дасти не рассказывала историй, как рассказывала когда-то мама Олео. Она не была доброй, не учила многому, как мамы Юли и Мии, и не была весёлой, как П-838. Но в ней чувствовалось что-то надёжное. Поступь Дасти была такой же уверенной, как её единственный клык. Она показывала на примере, что глаза надо держать открытыми, нос – прямо, уши – начеку, и тогда ты сумеешь выжить в Городе.

Олео вдруг захотелось, чтобы Н-211 познакомился с Дасти.

Снаружи над небоскрёбами показалось наконец слабое солнце, и в воздухе на ус посветлело. Разве только не стало ничуть теплее, и мир оставался холодным, бесцветным. Ещё немного, и снег заполонит небо.

Но эта мысль уже не страшила Олео так, как раньше, когда надо было впервые уйти из Молочного Фургона. Теперь, когда его протащило сквозь маслянистые потроха машины, он знал, как она работает. И не мог перестать думать…

Интересно, у Живодёра тоже есть хвост?


КОГДА ЧУЖАК ЗАМОЛЧАЛ, альфа, неожиданно для самой себя, принялась, точно подушку, подталкивать носом сосновые иголки ему под голову. И лишь когда её нос оказался возле его клыка, она опомнилась и отскочила.

– Спасибо, – в смутном облегчении сказал Чужак. Он опустил голову на подушку, и дрожь в глазах унялась.

Снег уже перестал. Под ветки сосны вкралась тревожная тишина. Словно буря бросала вызов – ждала, что лисы выберутся из укрытия.

У альфы появилось беспокойное чувство, что надвигается что-то огромное. И не только в истории.

– Почему вы не говорите нам, кто вы? – спросила она у Чужака.

Он не открыл глаза, но дыхание его сделалось неглубоким и неестественным. Похоже, он притворился, будто не слышит.

– Значит, теперь лисы вернутся на Ферму, да? – спросила бета.

– Да, – подхватил недоросток. – Значит, теперь Олео возьмёт провода Живодёра и заполнит Фермера Голубым, пока вся его шкура не о…

– Ф-ф! – сказала альфа и устремила слух из-под веток.

Уши вдруг услыхали, как крохотные коготки стремительно несутся по снегу. Как пыхтят маленькие лёгкие. Иголки раздвинулись, и между ними просунулись кисточки беличьих ушей.

Белка, увидев лис, застыла на месте, поджала лапы и затрясла хвостом.

Альфа прыгнула.


ЛИСЁНЫШИ РАЗОДРАЛИ БЕЛКУ натрое – Чужак вежливо отказался от предложенной ляжки. От свежей добычи усы у младших встали торчком, а в животе у альфы растеклась капля солёного тепла.

– Это машина вас так? – спросила у Чужака бета, слизывая с бороды кровь. – А то мы можем её убить, если хотите.

– Да! – подхватил недоросток. – Я её не боюсь. Меня все называют Клык.

– Никто его так не называет, – отчеканила бета.

– Это не… – с трудом произнёс Чужак, – …не Машина.

Недоросток глянул разочарованно и понюхал вокруг – не осталось ли ещё белки.

– Так что было дальше? – спросила бета.

– Как все хорошие лисы, – заговорил Чужак, – Олео учился выживать в новых условиях. Но ему только предстояло узнать, как глубоко всё связано в Городе. Так же, как в каждом лесу. От огромных зданий до улиц, и тротуаров, и до воды, которая бежит под землёй. От людей с их собаками до тайных обитателей трещин. Олео предстояло узнать, что даже самый незначительный поступок способен низвергнуть целый город.


Бешеные собаки


1

СОЛНЦЕ ВСТАЛО ТЁМНОЕ, красное и разожгло моросящий дождь. Этот странный свет закрался в Молочный Фургон, окровавил пылинки, хмурым проблеском лёг на молочные бутылки.

В приступе раздражения Джулеп сорвал с себя все бинты и впервые за несколько недель встал на лапы, прошёлся из одного конца фургона в другой. Во всяком случае, попытался. Он поджал переднюю лапу, покачал ею и поставил на пол. Потом поднял заднюю лапу, покачал, поставил. Каждые пару шагов его туловище костенело и грозило опрокинуться, но Ласка, подталкивая носом, помогала удержать равновесие.

– Я справлюсь, – рычал Джулеп, морщась от боли.

– Я знаю, – с мордой наготове отвечала Ласка.

Олео лежал в своём ящике и через заднюю дверь наблюдал за погодой. К дождю примешалась ледяная крупа; она звонко барабанила по фургону и сыпала в реку с маленькими взрывами. Это ещё не снег. Но оставалось уже недолго.

Теперь-то Олео знал, что способен себя спасти. И даже спасти других лис (и неважно, оценят они или нет). И ещё он знал, как победить машину. Но даже если он сумеет вернуться на Ферму, украдкой проскочить мимо Гризлера, не попасться на глаза Фермеру и выдрать из стены хвост Живодёра, как ему разорвать проволочную сетку клеток? Как убедить лис уйти с Фермы?

– Если я хоть на минуту ещё останусь в этом фургоне, – прорычал Джулеп, – я сам себе повыдергаю усы. Мне надо уже погулять!

Ласка сморщила брови.

– Я справлюсь, – заявил ей Джулеп. – Если станет опасно, я убегу. Смотри!

Он вперился взглядом в покрытую плесенью молочную бутылку, которая лежала в углу, качнулся и заковылял к ней. Он опрокинул два ящика, сбил три бутылки, треснулся головой о стену и скулил всякий раз, когда лапы касались пола. Однако он дошёл до конца и не упал.

– Видела? – сказал Джулеп, задыхаясь и загоняя обратно слёзы.

Брови Ласки не распрямились.

Он кивнул за дверь.

– Посмотри, дождь. Люди не любят дождь. Можно пойти в парк, и он будет весь наш.

Ласка бросила взгляд на ледяной дождь и скривилась. За несколько недель, что Олео провёл с лисами из Города, он не раз видел, что Ласка избегает воды любой ценой. Её передёргивает от каждого всплеска, и через канавы она перепрыгивает преувеличенно большими прыжками, чтобы не замочить лапы. С первым грохотом грома она остаётся в Молочном Фургоне.

Ничего этого Джулеп, кажется, не заметил.

– И-дём, – говорил он ей. – Пороемся в мусоре, найдём «горячих собак»!

– Горячих… собак? – с отвращением переспросил Олео.

– Издеваешься? – удивился Джулеп. – Ты ни разу не ел «горячих собак»?

Олео покачал головой.

– Приглашаю на угощение! – покровительственно изрёк Джулеп. – Если будет попкорн – вообще круто.

– Что такое «попкорн»?

Глаза Джулепа озарил мечтательный взгляд:

– Представь, что все облака плывут в сливочном масле.

– Что такое «сливочное масло»?

– О-хо-хо! – вздохнул Джулеп.

Ласка беспокойно перебирала лапами:

– Может, позовём Дасти?

– Нет, постой…

– Дасти! – крикнула Ласка в ящичную пещеру. – Хочешь пойти с нами в парк?

Какое-то мгновение в пещере стояла тишина.

– Идите! – резко ответила из темноты Дасти. – Всё равно вам уже пора учиться не рассчитывать на меня.

Джулеп осклабился, глядя на Ласку, – он явно был рад тому, как всё обернулось.

Ласка вглядывалась в моросящее утро.

– Пообещай, что мы вернёмся, как только дыхнёт опасностью.

Джулеп восторженно закивал и тут же зажмурил глаза от головной боли.

Ласка посмотрела на Олео:

– Сможешь поддерживать Джулепа с другого бока?

Олео поднялся из ящика. Всё, что угодно, казалось лучше, чем сидеть в фургоне от носа до хвоста в своих мыслях.

– В последний раз! – прорычал Джулеп. – Не нужна мне помощь! – Он ухмыльнулся, глядя на Олео. – Особенно от шавки. Все люди повыскакивают из домов, чтоб его погладить, а нас убить.

Олео нахмурился. Джулеп его так и не поблагодарил. Ни за спасение из Ветери. Ни за корм из Машины. В старых историях Мия и Юли всегда были друг другу признательны, когда один приходил другому на выручку. А Джулеп был крепколобый, как орех.

– Ладно, – ответил Олео. – Я тогда остаюсь.

Он улёгся обратно в ящик.

Ласка горестно вздохнула. И может быть, Олео показалось, но Джулеп, похоже, удивился. Возможно, даже обиделся.

– Ручной! – опомнился Джулеп, закатывая глаза.

Он похромал к задней двери и выскочил под дождь.

Ласка взглянула на Олео и пошла за Джулепом.

Олео положил подбородок на неструганное дерево ящика. Он смотрел, как ледяной дождь прогрызает небо, и пытался убедить сам себя, что паршивая погода отняла у него аппетит.

Раздался скрип, и Дасти выползла из пещеры. После драки с Машиной она всё ещё ходила растрёпанная. Уцелевший мех торчал клочками, лапы при ходьбе волочились. Слюна собиралась хлопьями в углах губ, а липкие слёзы наливались вокруг глаз в красных прожилках.

Дасти подошла к задней двери, схватила зубами петлю из ткани, потянула и закрыла. Она повернулась к пещере и застыла, увидев Олео.

– Я думала, ты ушёл.

– Джулеп не хочет, чтобы я шёл с ними, – ответил Олео. – Зачем ты закрыла дверь?

– Терпеть не могу звук дождя.

– Я тоже, – сказал Олео.

Его уши страшились минуты, когда холодный приступ ледяного дождя превратится в мягко пролетающий снег.

Дасти шагнула к пещере.

– И это всё, что мы делаем в Городе? – спросил Олео и чуть не подавился. – Просто… выживаем?

Дасти не обернулась.

– У тебя есть идеи получше?

Слова снова застряли у Олео в горле. Он всегда думал, что истории Юли и Мии, которые то и дело роились в голове, подготовят его к настоящей жизни – сделают храбрым, умным, способным справиться с любым ужасом, который встретится на пути. Что это будет похоже на приключение.

Но, видя, как лисы добывают еду где только могут – на улицах, в мусорных баках, у ресторанов, – и как, чтобы не погибнуть, им приходится остерегаться людей, машин, яда, Олео начал понимать, что в старых историях не так уж много пользы, как он надеялся. Город – это не лес. Его чудовища ничуть не похожи на мистера Шорка, или на Булькожажда, или на Снежного Призрака. Городские чудовища чересчур быстрые, чересчур жестокие, чересчур маслянистые и громадные, и шкура у них из железа. Чересчур уродливые, со злобными глазами, с обожжёнными и забинтованными руками и ногами.

Дасти сделала ещё один шаг к пещере.

– Почему нам нельзя говорить о прошлом? – выпалил Олео и напрягся.

Он ждал, что Дасти сейчас зарычит на него, запугает, загонит воспоминания о Ферме глубоко в пещеры его памяти, где они затеряются навсегда.

Но лисица лишь опустила голову.

– Мама когда-то рассказывала мне истории. О двух молодых лисах, которым довелось испытать ужасы лесной жизни.

Олео сидел тихо, опасаясь спугнуть это мгновение.

– В одной из них, – продолжала Дасти, – молодая лисичка попала в капкан. В своих приключениях она кое-чему научилась, и вместе с другом, мальчиком-лисёнышем, они нашли способ освободить её. Она поранила лапу, но осталась жива.

В сердце у Олео засиял огонь. Он знал эту историю.

Дасти крепко зажмурила глаза. Голос у неё зазвучал сдавленно.

– Когда моя дочь попала в капкан – с приманкой из собачьей еды, – я испробовала всё, что знала из этой истории. – У неё затряслись губы, задрожала на щеке розовая рана. – Но капканы меняются. Люди меняют их. В старых историях об этом не говорят.

У Олео сдавило в груди.

– Я сломала клык, когда пыталась открыть капкан. А моя дочь всё кричала: «Мама, мама, мама», – снова и снова, пока за ней не пришли люди. – Дасти посмотрела на Олео и хлюпнула ртом, проглатывая слюну. – Жизнь – это не история, Олео. А если ты думаешь, что это не так, жизнь раздавит тебя.

Она растворилась во тьме пещеры. На этот раз Олео её не остановил.

Теперь о Дасти многое стало понятно. Её ненависть к собачьей еде. Знание ловушек и капканов. Презрение к историям и чрезмерная опека Ласки, единственной девочки-лисёныша.

Олео уставился на свои лапы. За несколько недель лицо Н-211 незаметно потускнело за проволочной сеткой памяти. Лучше, наверное, не вспоминать больше о двоюродном брате. Постараться навсегда позабыть о Ферме. Думать только о том, как выжить в Городе.

Он поднялся, подошёл к дверям, толкнув носом, открыл их и выскочил в промозглое утро. Пока он бежал за другими лисёнышами, ледяной дождь насквозь промочил ему шубку. Ласка шагала с несчастным видом, с носа и ушей капало, но, увидев его, она всё равно улыбнулась.

– Вот так так, – пропыхтел Джулеп, – неужто шавка?

– Вот так так, – сказал Олео, – неужто лисёныш, который эту шавку не может догнать?

Он помчался, разбрызгивая лужи, к парку, а Джулеп с рычанием поскакал за ним.

Если только Олео не ошибся, это рычание больше напоминало смех.


2

НА УЛИЦАХ В ЭТОТ ДЕНЬ было безлюдно. Никто даже не спал под навесами, завернувшись в тряпьё с резким запахом.

И всё равно под барабанную дробь ледяного дождя на пустых улицах Олео и Ласка держали усы востро. Взгляд Джулепа был прикован к тротуару – на ус впереди неустойчивых лап.

– Как ты? – спросила Ласка.

– Как будто… могу… ходить… целый день, – задыхаясь, ответил Джулеп. – Я только… беспокоюсь… за вас, детки.

Когда они добрались до парка, дождь уже ослабел до измороси. Было ещё только утро, но из-за облаков казалось, что позже.

Парк оказался маленький, прямо угольный, затенённый высокими домами, которые окружали его вместо забора. Лиса пробежит через всю длину за пару минут. Дальняя половина была скрыта деревьями – их ветки сплетались в чёрное месиво.

Студёный ветер сметал траву и листья, такие же бесцветные, как небо.

Джулеп заковылял к маленькому пруду, а Ласка остановилась, не доходя дюжины хвостов, и держалась от воды на расстоянии.

– Я… не голодная, – сказала она.

– Дело твоё, – хмыкнул Джулеп.

Они с Олео двинулись дальше вдоль бетонного берега пруда к маленькой тележке на колёсах, которая стояла под сверкающим от дождя красно-белым зонтиком. Под зонтиком, затолкав под крыло клювы, отыскала убежище стая голубей. Лисы подошли ближе, и голуби рванули ввысь. Они опустились на берегу и своим дурацким маршем прошествовали к дальнему краю пруда, где принялись пушить перья и ворковать, надеясь вскоре увидеть, что затеяли лисы.

– Готов? – спросил Джулеп.

– Кажется, да, – сказал Олео.

Морщась от боли, Джулеп поднял передние лапы, упёрся ими в урну для мусора, стоявшую возле тележки, и принялся раскачивать взад и вперёд, пока урна не опрокинулась, вывалив на землю обёртки, чашки и странный бумажный ромб с изогнутым хвостом. Под всем этим отыскалось несколько недоеденных булочек и толстые розовые трубки мяса.

«Горячие собаки», – мечтательно подумал Олео, и его нос будто родился заново.

– Не отравленные? – спросил он у Джулепа.

– Неф! – ответил Джулеп с набитым уже ртом.

Олео осторожно откусил маленький кусочек от ближайшей «горячей собаки». Мясо оказалось мягким и солоновато-сладким, с маленькими жиринками, которые взрывались во рту, и привкусом угля, от которого язык мучительно истекал слюной. Он жадно проглотил остальное и принюхался, нет ли ещё. Он решил, что с этой минуты станет есть «горячих собак» каждый день, какие бы опасности ни грозили. И если можно будет съесть шесть, он съест шесть.

Он старался не думать о том, что Н-211 они тоже наверняка понравились бы.

Джулеп заметил одинокую «горячую собаку» и набросился на неё. Он отбросил её к пруду, а сам кинулся следом и поймал, пока она не упала. Он тряс ею туда и сюда, разрывая розовую плоть на мелкие кусочки.

Олео рассмеялся. Он и сам заметил «горячую собаку», тут же прыгнул и с рычанием разорвал. Раньше он никогда не играл в охоту. Лапы стали пружинистыми, а мех приятно встал дыбом. Одно было плохо: когда он мотал головой туда и сюда, бирка на ухе хлестала его по глазу.

– Надо отгрызть у тебя эту штуку, – сказал Джулеп и проглотил остатки «горячей собаки».

– Ни за что! – возразил Олео. – Зубы сломаешь.

Он старался ничем не выдать, что его сердце ещё не готово расстаться с ней.

– А если вообще быстро дёрну? – спросил Джулеп, подходя ближе. – Ну, то есть, если она не стреляет молнией даже…

Олео рассмеялся:

– Подожди, что?

– Когда мы со Стерлингом тебя в первый раз увидели, мы подумали, что ты Заг.

– Какой ещё, к бреху, Заг?

Джулеп вытаращил глаза:

– Заги живут в облаках. Они швыряют в лис молнии и убивают; остаётся лишь кучка тлеющего меха. Они – офигеть вообще!

Олео улыбнулся, хотя в сердце чуть защемило. Такие разговоры они когда-то вели с Н-211.

– А куда… подевался твой друг? – спросил Олео. – Тот, который меня засадил в ловушку?

– Стерлинг? – Джулеп отвернул морду и шмыгнул носом. – Его забрал Скрытый Человек.

От этого имени у Олео похолодело в животе.

– Кто это – Скрытый Человек?

– Это здесь самое опасное существо, – сказал Джулеп. – Яд можно унюхать. Собак обдурить. Даже от машин увернуться, если хватит прыткости. – Он подмигнул Олео, и у того внутри вспыхнуло искоркой тепло обогревателя. – А Скрытого Человека не видно. Голосом он бывает какой захочешь и обликом тоже бывает какой захочешь. Он охотится на лис.

Олео внимательным взглядом обвёл окружающие дома и проулки между ними. Неужто Скрытый Человек выслеживает их прямо сейчас?

– Мальчики! – позвала Ласка с другой стороны пруда.

Олео и Джулеп повернулись к ней. Ласка стояла, поджав переднюю лапу, а нос смотрел куда-то в дальний конец парка.

Олео проследил за её взглядом и упёрся в спутанные ветки плачущих деревьев. Между стволов обозначились две фигуры. Высокая красная и маленькая чёрная.

– Что там случилось? – прищуриваясь, спросил Джулеп.

Олео тряхнул головой, чтобы с бровей перестало капать в глаза.

Высокая фигура превратилась в женщину, которая бежала между деревьев. За ней, волоча поводок, бежала собака. В дымке непогоды было тяжело рассмотреть, но женщина, похоже, чем-то размахивала перед собачьей мордой. Зонтиком, кажется.

Джулеп расхохотался:

– Смотри-ка, нашлась шавка, которая не ручная.

– Ага, – прыснул Олео. – Разве не люди обычно водят собак?

– У вас всё задом наперёд! – крикнул Джулеп женщине и её собаке.

Мальчишки расхохотались.

И в этот миг женщина споткнулась и сильно ударилась о землю. Собака прыгнула сверху. Судя по всему, собака рычала. Судя по всему, женщина стала кричать.

– Это что, собака… на неё нападает? – спросил Олео.

– Не может быть, – заявил Джулеп. – Собакам нельзя. Они же по мрут от стыда.

Собака трясла мордой. Женщина кричала не переставая.

Джулеп вытаращил глаза:

– Ого!

Олео вспомнил о боли в горле. О сокрушительных клыках Гризлера. Он перестал бояться собак в Городе, когда понял, что они всё время на поводке. Но эта…

Женщине удалось наконец сбросить с себя собаку и подняться на ноги. Она с силой метнула зонтик через плечо и припустила к ближайшему дереву. Собака преследовала её по пятам – странными, неустойчивыми прыжками по мокрой траве – и хватала за каблуки.

– Такое надо видеть, – сказал Джулеп. – Идём поближе.


Олео не шелохнулся. Он не мог оторвать глаз от этой картины.

Женщина запрыгнула на нижние ветки и схватилась за одну руками. Собака прыгнула тоже и зацепила клыками юбку женщины. Женщина с криками стала карабкаться выше, а под деревом рычала и драла юбку собака. Оторвав кайму, собака прыгнула снова и схватила зубами туфлю. Потом с сердитым рычанием упала на землю и, тряся мордой, разодрала туфлю на куски.

Женщина вскарабкалась ещё выше, крепко прижалась к ветке и зарыдала. Собака бросила туфлю и стала прыгать на ствол, снова и снова, и гавкала, и заходилась в кашле, как будто намеревалась убить. И вдруг собачье туловище свело судорогой. Лапы оторвались от дерева. Мускулы корчились и бились в конвульсиях. Шея дёргалась из стороны в сторону, будто кто-то невидимый тянул за ошейник. По щекам густо капала пена.


Олео охватил страх. Шерсть на загривке встала дыбом. Пальцы на лапах поджались. Хвост спрятался между ног. Джулеп молчал.

Припадок у собаки вдруг прекратился, и она обвела парк своими липкими чёрными глазами. Взгляд упал на лис. Собака, дёргаясь и спотыкаясь, понеслась на них.

– Бегите! – крикнула через пруд Ласка. – Живее! Назад в Молочный Фургон!

У Олео онемели лапы. Ширина парка не позволяла обойти собаку по кругу, и, чтобы добраться до переулка, который привёл их сюда, им придётся бежать ей навстречу.

– Как? – закричал он Ласке.

Но она уже бросилась навстречу рычащей собаке.

– Ласка, нет! – во весь голос закричал Олео.

– Ик! – заикал Джулеп и заюлил вокруг Олео. – Я-я не могу бегать. Я ещё слабый. Я… Ик! Пожалуйста, не… ик!.. бросай меня!

Олео испытал странное облегчение, когда вдруг понял, что Джулеп напуган больше него.

– Не брошу, – сказал он ему.

Олео повернул нос к ближайшему переулку, но его преграждала другая собака с такими же дёргаными, непредсказуемыми движениями. А на следующей улице какой-то старик упал на спину и ручкой швабры отбивался от собаки, которая вцепилась зубами старику в руку.

– М-м, м-м, м-м, – бормотал, задыхаясь, Олео и вертел мордой от улицы к улице. Почти отовсюду эхо доносило рычание и крики.

Единственный путь уводил прочь от Молочного Фургона.

– Туда, – сказал Олео и двинулся к небоскрёбам.

Джулеп пустился за ним хромой походкой и скулил на каждом шагу. Олео хотелось идти быстрее, но не мог же он бросить Джулепа! Не успели они сойти с травы на тротуар, как вдруг…

– Эй!

Олео взвизгнул от страха, когда к нему подбежала Ласка.

– Я думал, ты принесла себя в жертву, – содрогнулся от облегчения Олео.

– Не-а, – сказала она, еле переводя дыхание. – Не себя. Голубей.

Олео обернулся и увидел, как в глубине парка чёрная псина раздирала одну из птиц в пух и перья. Ласка, видимо, бросилась прямиком в стаю, спугнула птиц, их крылья взметнулись, как взрыв, и собака получила с дюжину новых мишеней.

Лисы передвигались так быстро, как только могли, Ласка и Олео подпирали Джулепа за плечи, не давая упасть, и всё время озирались назад и по сторонам.

На боковой улочке, тяжело дыша, мелькнула какая-то тень.

– Сюда, – прошептала Ласка.

Она привела их к коричневому мусорному контейнеру, который стоял переполненный возле одного из домов, и все трое, упав на живот, забрались под контейнер. Джулеп плюхнулся на бок и захрипел. Ласка и Олео, задыхаясь от страха, не сводили глаз с лоснящейся от дождя улицы.

Мимо проехал грузовик, шшшшшшшшш – шуршали по мокрому асфальту шины. Из громкоговорителей на грузовике ревел треснутый голос: «Грыждне, вниманне! Пррсьба не пкедать пмщений! Пвтряю. Пррсьба ыстваца домы!»

Мимо контейнера, преследуя грузовик, проскакала вприпрыжку свора собак. Глаза у всех были опухшие и слезились. Дыхание прерывистое, щёки в пене. Ласка и Олео отползли поглубже в тень и теснее прижались к Джулепу. Но мусор перебивал лисий запах, и собаки пробежали своей дорогой.

Заслышав их, откуда-то из-за мусорного бака выскочила крыса. Собаки набросились на неё в ту же секунду и стали перетягивать, точно палку. Крыса визжала, пока её не разорвали надвое.

– Что такое творится? – спросила Ласка.

Олео покачал головой. Вопрос напугал его. Обычно это она объясняла ему загадки Города. Он всматривался в дёрганые движения собак, вслушивался в их безумное рычание, внюхивался в густое дыхание, которое пропитало отмытый дождём воздух, и… в голове что-то щёлкнуло.

– Мисс Лисс, – прошептал он.

Ласка отвернулась.

– Это из старых историй, – сказал он ей. – Она заразилась жёлтым зловонием. Потом напала на учеников и тоже заразила их жёлтым. Так это происходит. Лиса кусает другую лису, и та меняется. Я думал, только лисы могут его подцепить, но… – он впился взглядом в моросящую серость улицы, – собаки, видимо, тоже.

И кролики, догадался он.

Воздух окрасился тем же запахом, который он почуял в Ветери. Плесени и грязной соломы. Тогда он не знал, как называется этот запах. Старые истории описывали его как жёлтый, но нельзя же выучить запах по словам. Такое познаётся только на собственном опыте.

Олео задумался о том, что стало всему причиной. Джулеп выпустил кролика из Ветери. Дасти его поймала и съела, а потом выблевала прóклятое мясо внутри Машины, которая делает собачью еду. Кто знает, сколько собак съело тот заражённый корм. Кто знает, сколько других собак они перекусали.

Шшшмг.

Ласка закрыла глаза и старательно принюхивалась.

– Ты чего? – спросил Олео.

Ресницы у неё задрожали, и глаза открылись.

– Я… принюхиваюсь, нет ли призраков, – смутилась Ласка. – Они умеют подсказывать, как избежать плохого.

Олео посмотрел на неё с недоверием.

Она повернулась к Джулепу, который лежал в забытьи, точно мёртвый.

– Надо отвести его назад в Молочный Фургон.

У Олео упало сердце.

– Как? Он едва ходит.

– Не знаю, – ответила она.

Джулеп заскулил, задёргал во сне лапами. С тех пор как Олео сбежал с Фермы, ничего лучше охоты на «горячих собак» в его жизни не было. Нельзя ему потерять Джулепа.

– Кирпичные Норы! – вдруг воскликнула Ласка.

– Что такое Кирпичные Норы? – не понял Олео.

– Тоннели, – пояснила она. – Они ветвятся под брюхом Города и уносят от людей старую воду и какашки. – Она показала носом на улицу, на тёмный прямоугольник, который виднелся вдалеке в сточной канаве. – Норы соединяют все водостоки и выплёвывают воду в реку. Надо отвести туда Джулепа, а дальше мы найдём дорогу домой. А там Дасти уже решит, что делать.

Олео прищурился, глядя, как дождевая вода исчезает в тёмном прямоугольнике.

– Ты что, Лас, правда хочешь пойти туда? Там же сыро.

Ласка глубоко вздохнула и легонько толкнула Джулепа в рёбра:

– Джулеп! Пора просыпаться.

Он застонал и медленно открыл глаза. Он вспомнил, где они оказались, и сдержался, чтобы не заскулить.

– Ты идти можешь? – спросила его Ласка.

Джулеп уставился в землю.

– Бросьте меня здесь.

– Нет! – воскликнули в голос Ласка с Олео.

Джулеп посмотрел на одну лишь Ласку.

– Ничего не случится. Я буду здесь прятаться, пока не пройдёт голова. А потом дохромаю до Молочного Фургона.

– Я думаю, собаки никуда не сбегут, Джулеп, – сказал Олео.

Джулеп стиснул зубы.

– Я же сказал. Ничего не случится.

– Да скоро эти собаки унюхают нас! – зарычала сердито Ласка. – И убьют меня тоже, потому что я тебя не оставлю.

Джулеп упрямо отвернулся.

Олео не переставая думал о том, что Ласка говорила о призраках. Он не верил, что их можно унюхать в воздухе или что лисы из Подземного Леса могут разговаривать с живыми. Но он знал несколько историй про мёртвых лис. Историй, которые могут помочь.

Как Роа удалось спастись от мисс Лисс в Венцовом Лесу? Ответ прост: никак. А ведь ему даже не надо было оберегать раненого лиса. Но когда Мия вспоминала этот ужасный день, то жалела, что не догадалась пустить в ход собственный хвост, не отвлекла заразную учительницу от сестры и братьев, не дала им шанса спастись.

– Джулеп пойдёт один, – сказал Олео.

– Чего? – дёрнул головой Джулеп. – Я не собираюсь приносить себя в жертву, чтобы вы двое…

– Я не закончил, – перебил Олео. – Мы с Лаской пойдём на двадцать хвостов позади. Если какая-то из этих собак бросится к тебе, мы пробежим между вами, и она будет преследовать нас. – Он посмотрел на Ласку. – Пока мы вдвоём отвлекаем собак, Джулеп должен добраться до водостока. – Олео смерил взглядом расстояние от них до спасительного прямоугольника – несколько сотен хвостов. – А потом мы втроём соберёмся в Кирпичных Норах.

– Ты ужасно бегаешь, Олео, – сказал Джулеп. – Собаки схватят тебя.

Олео заглянул ему прямо в глаза:

– А ещё ты говорил, я даже улицу не перебегу.

Джулеп насупился. Потом запыхтел и медленно поднялся на лапы.

– Что бы ни случилось, смотри, чтоб не укусили, – сказала Ласка.

– Спасибо, – прорычал в ответ Джулеп.

Превозмогая боль, он выбрался из-под мусорного контейнера на открытую улицу.



3

ЛАСКА И ОЛЕО внимательно следили за Джулепом, который хромал к водостоку. Его тёмный прямоугольник будто отодвигался всё дальше и дальше. Олео тяжело дышал, выглядывая то влево, то вправо, то вниз по улице, высматривая собак.

Ласка легонько толкнула его в нос:

– Я беру первую.

– Спасибо, Лас, – стихло до шёпота тяжёлое дыхание Олео.

Джулеп едва успел проковылять с десяток хвостов, как пронзительный визг разорвал воздух. По улице стремительно перебирал ножками рыжевато-коричневый комок меха. Мопсик из ресторана. Только глаза у него теперь были навыкате и налились кровью. Кровь капала и с маленьких острых зубов в распахнутой пасти.

Джулеп оцепенел, когда собачонка, дёргаясь и пыхтя, бросилась к нему. Ласка выскочила из-под мусорного контейнера и пробежала между Джулепом и собакой. Мопс погнался за ней, она стала носиться возле него кругами, выматывая собаку бесплодной гонкой, – «Очень близко», – подумал Олео, – а потом стрелой умчалась в переулок. Тявкая каплями крови, собачонка кинулась следом.

Олео смотрел, как причудливая завитушка собачьего хвоста исчезает за углом, и не мог отделаться от мысли, что лучше бы коротконогая тварь досталась ему. Ещё неизвестно, кто выскочит следующим.

– Иди дальше! – прошипел он Джулепу.

Джулеп обессиленно запыхтел, но всё-таки заковылял дальше.

Олео подождал, когда он отойдёт хвостов на двадцать, а потом выскользнул из-под мусорного контейнера. Лёгкие трепетали. Колени тряслись. Глаза метались то влево, то вправо, то назад. Каждая тень будто сверкала клыками, в каждом звуке чудилось дыхание пены.

На полпути к водостоку Джулеп замедлил шаг и пополз еле-еле. Олео встревожился. Если Джулеп чуть-чуть поторопится, они успеют добраться до решётки водостока, пока их не заметила какая-нибудь псина.

– Ты как, нормально? – прошептал Олео, надеясь придать лапам Джулепа немного прыти.

– Мне просто… надо… передохнуть малость, – сказал Джулеп и резко осел на асфальт.

Олео сморщил усы и остановился. Лучше бы он ничего не спрашивал. Он переминался с лапы на лапу и всматривался в опустевшие улицы. Что-то хлюпнуло в переулке. Олео подскочил на месте. Какой-то человек всего лишь выплеснул воду из окна наверху.

– Хватит, наверное, отдыхать, Джулеп, – сказал Олео.

Джулеп обиженно запыхтел.

– Ну, извини! Просто кое-кто заставил меня перебегать дорогу, и меня сбило машиной.

В груди у Олео вспыхнула ярость. Он хотел ответить, что не заставлял Джулепа перебегать дорогу. Что Джулепу самому вздумалось покрасоваться. Только Олео не хотел, чтобы эти слова стали последними словами, которые он скажет Джулепу.

Джулеп с трудом поднялся на лапы, и Олео задышалось чуть легче.

Они продолжили путь, всё ближе и ближе подходя к месту с переулками в обе стороны. У Олео дрогнули усы, и мгновение спустя он услышал тяжёлое дыхание. Джулеп застыл среди улицы, а Олео вертел ушами в один переулок, потом в другой и, напрягая слух, пытался определить, откуда доносится звук.

Дыхание становилось ближе и вдруг задвоилось в ушах. Олео похолодел. Звук шёл с обеих сторон.

Джулеп затрясся:

– Ой, н… Ик! Ой, нет! Ик!

Из переулка слева появилась собака с серым мехом, покрытым от ледяного дождя сосульками, голова её моталась из стороны в сторону. Из переулка справа показался золотистый пёс. Мех у него лоснился. Пёс был меньше собаки слева, но более мускулистый. Из открытой пасти лилась пена, и он кашлял жутко и сухо, словно хотел выплюнуть кусок шкуры, засевший в горле.

Олео захотелось перескочить через Джулепа, броситься к водостоку, юркнуть туда и бежать без остановки по тёмным тоннелям, пока он не окажется под защитой Молочного Фургона.

Но когда серая с рычанием подскочила к Джулепу, Олео понял, что летит вперёд и бьёт собаку по морде. Он тут же развернулся в воздухе, перепрыгнул Джулепа и ударил головой золотистого, который, кривясь от судорог, подскочил с другой стороны. В глазах у Олео потемнело, и он больно ударился об асфальт, соскабливая мехом мокрую от дождя шероховатость. Учуяв над горлом горячее жёлтое дыхание, он откатился в сторону – клыки золотистого пса только хрупнули над лицом.

Не успел он вскочить на лапы, как серая снова напрыгнула на Джулепа. Тот едва успел увернуться. Олео не раздумывая скакнул на спину золотистому, оттолкнулся, с силой ударив пса в бок, и по инерции полетел на серую.

Джулеп рычал и пятился – золотистый пришёл в себя и снова подбирался к лисёнышу.

– Нет! – Олео схватил золотистого за кончик хвоста и дёрнул.

Серая забежала сбоку и, щёлкнув зубами у самого носа Олео, выдрала у него несколько усов. Крепко держа в зубах золотистый хвост, Олео шаркал лапами, пятился задом и тащил пса по кругу. Он даже не представлял, что делать дальше. Челюсти будто ободрало до крови, а когти поскальзывались на мокрой улице. Долго ему не выдержать.

Он кружил до тех пор, пока нос золотистого пса не развернулся к серой собаке… Олео выпустил хвост. Золотистый прыгнул на серую, и на мгновение оба сцепились в ожесточённой схватке, до крови рассекая морды один другому.

– Беги! – крикнул Джулепу Олео.

Джулеп, дрожа, поднялся и заковылял к водостоку.

Собаки, заметив движение, перестали драться. И, пока они снова не бросились на Джулепа, Олео кинулся прямиком между ними, махнул хвостом, навлекая на себя их морды, и припустил вниз по улице, сам не понимая куда.

Собаки гнались за ним по пятам, клацая зубами и обжигая горячим дыханием лапы. Олео в беспамятстве искал спасения. В старых историях Роа сумел ненадолго ускользнуть от мисс Лисс, когда спрятался в зарослях ежевики. Но в Городе зарослей ежевики не было.

Он увидел впереди железный мусорный бак, который стоял закрытый на углу боковой улочки, убегавшей под уклон. Он вспомнил, что говорила на фабрике Дасти: «Собаки не прыгнут вверх даже ради собственной жизни». Олео собрался с силами и попытался заскочить на мусорный бак. Но его морда только чмокнула крышку, опрокинула бак и пустила его вниз по улочке.

На какое-то мгновение собаки запутались и бросились догонять кувыркающийся бак. Олео выскочил на угол и внимательно посмотрел в ту сторону, откуда бежал. Улица лежала длинная и пустая. А лапы и лёгкие переполнились огнём. Если бежать назад к водостоку, собак ему не опередить.

Мусорный бак кувыркнулся, остановился, и собаки снова обратили свои липкие глаза на Олео. И тогда он увидел спасение. Он помчался прямиком на собак, юркнул под их клацающие морды и запрыгнул в бак. Быстро перебирая лапами внутри бака, точно в колесе, он покатил его вниз по уличному склону.

Серая псина неслась рядом с отверстием бака, хрипела и брызгала пропахшей жёлтым слюной. Серая поймала взгляд Олео и сбоку запрыгнула в бак, опрокинув лисёныша и вместе с ним пускаясь кувырком под откос. Олео ударился в панику: лапы круг за кругом бились о железные стенки бака, собачьи клыки мелькали возле груди, возле хвоста, возле глаз. Мир снаружи без конца опрокидывался – улица, небо, улица, – невозможно понять, где верх, где низ. Олео упёрся задними лапами в дно бака, оттолкнулся и кувырком вылетел на асфальт.

Бак укатился по холму вниз, серая жалобно взвизгивала, не в силах отыскать выход. Олео лежал на боку, грудь тяжело вздымалась. Он ждал, когда Город перестанет кружиться.

«Одной меньше», – подумал он.

Золотистый не дал ему времени праздновать – пёс уже нёсся по холму вниз. Олео, шатаясь, поднялся на лапы и снова побежал не разбирая дороги.

– Олео! – тявкнул вдалеке Джулеп.

– Мы в водостоке! – звонко крикнула Ласка.

Олео, заскользив, остановился, развернулся и из последних сил помчался вверх по холму. Золотистого занесло, и он неуклюже кинулся догонять. Олео добежал до вершины холма и свернул в большую арку, срезая угол на пути к водостоку, где его ждали друзья.

– Ай!

Тело пронзила острая боль. Это золотистый дёрнул его за хвост и выдрал клок шерсти. Всё-таки догнал. У Олео не осталось сил бежать дальше. Он выдохся. Голова не переставая кружилась. И лапы горели так сильно, что становилось страшно – не переломятся ли.

И в это мгновение из переулка вышла какая-то фигура. С ног до головы одетая в голубое, она внимательно оглядела улицу большими стеклянными глазами. В одной руке фигура держала шприц, а в другой – железный шест. На конце шеста висела проволочная петля.

Это были Резиновые Руки. Человек из Ветери. Олео вспомнил, как осторожно она втирала мазь в обожжённую кожу Тряпичного. Вспомнил окровавленную голову Джулепа, которую она замотала, чтобы из него не вытекла жизнь.

С собакой на хвосте Олео бросился к Резиновым Рукам, надеясь, что она его спасёт. Едва он успел проскочить у женщины между ног, как она взмахнула шестом и одним ловким движением поймала проволочной петлёй собаку за горло и крепко затянула. Собака по инерции пролетела вперёд, качнулась назад и рухнула на асфальт. Резиновые Руки тут же кинулись на собаку и погрузили шприц ей в горло.

Олео стоял в стороне и видел, как рычание умерло на губах золотистого, как обмякла напряжённая шея и голова глухо стукнулась об асфальт.

Олео подбежал к водостоку, пролез внутрь, насквозь пролетел темноту и бултыхнулся в холодную, в палец высотой, воду. Через решётку наверху, между тёмных перекладин, пробивался серый свет. От дыхания лисёныша в воздухе подземелья появлялись призраки.

Ласка дрожала и с несчастным видом вытаскивала из сточной воды лапы, одну за одной. Джулеп лежал на сухой кочке и щурил глаза, отгоняя головную боль. Перепуганные лисёныши, тяжело дыша, посмотрели друг на друга, убедились, что никто не покусан.

Чувствительность растеклась по телу Олео, запылали ободранные усы и хвост, порезы на лапах от асфальта.

– Ни за что не поверите, что там произошло, – задыхаясь, проговорил он. – Человек. Из Ветери. Она поймала одну собаку какой-то проволочной штуковиной. Она спасла мою жизнь!

Джулеп расхохотался, глотая ртом воздух:

– Просто, наверное, хотела опять надеть на тебя ошейник.

Олео прижал уши.

– Ничего подобного. Может, она хорошая. Как… мисс Поттер. «Или как Ферн», – добавил он про себя.

Ласка на него даже не взглянула.

– Ты бы видела меня там, Лас! – воскликнул Джулеп. – Я рычал так громко, что все собаки разбежались, как перепуганные мыши. Мне даже Олео не пригодился. Я без него разобрался вообще со всем.

Олео стиснул зубы. Всё тепло, которое он чувствовал к Джулепу в парке, растаяло в темноте сточного тоннеля. Если б у Джулепа до сих пор не болели уши, он бы их укусил.

Ласка почему-то подняла на Олео сердитый взгляд:

– Мисс Поттер никогда не была хорошей.

Он навострил уши:

– Ты знаешь старые истории?

Не сказав ни слова в ответ, она крадучись двинулась по тёмному тоннелю, высоко поднимая над водой лапы.

Джулеп пошёл за ней.

– Я всё-таки рад, что меня не вывернуло «горячими собаками».

Ледяной ветер увлёк мысли Олео куда-то вверх, за водосток.

Жить внутри истории очень непросто. Но с каждым приключением уверенность в себе становилась в нём всё сильнее. Ветери. Машина. А теперь ещё две собаки, заражённые жёлтым зловонием.

Если уж он сумел выжить в этом всём…

– Я должен вернуться, – проговорил он.

Джулеп обернулся:

– Наверх? Ты бреханулся, что ли?

– На Ферму, – ответил Олео. – Я должен спасти друзей, пока Фермер не отобрал их шкуры.

Ласка шлёпала всё дальше и дальше по сточному тоннелю, её хвост уже почти растворился во мраке. Олео кольнуло в сердце. Не хочет она слушать его историю.

– Подожди, ты сказал «шкуры»? – удивился Джулеп.

Олео кивнул.

– Когда выпадает снег, Фермер ведёт лис в Сарай. Мне надо вернуться, пока там ничего не случилось.

Джулеп поднял голову вверх, словно смотрел сквозь водосток.

– Ты не выберешься из Города. Собаки разорвут тебя на куски.

Собаки – это ещё не всё, что стояло между Олео и лисами Фермы. Ещё были Фермер и Гризлер, клетки и лисье упрямство.

– Надо попробовать, – сказал он, проглатывая комок в горле. – Даже если удастся спасти лишь двоюродного брата.

Джулеп насупился.

– Олео, там, наверху, тебе повезло. А в другой раз так может не повезти. Давай, идём. Хватить играть в героя.

Он повернулся, и его хвост растворился вслед за хвостом Ласки.

Олео вдохнул поглубже воздух подземелья и попытался удержать в себе зародившееся чувство уверенности, пока оно не сбежало из-за слов Джулепа. Но он устал. И в сырой темноте Кирпичных Нор его уже начинало трясти от холода.

Он решил вернуться в Молочный Фургон и как следует отдохнуть. А когда настанут Чёрные Часы, он выскользнет из Фургона и отыщет дорогу на Ферму. Ему бы очень хотелось, чтобы Ласка и Джулеп отправились с ним – их городская храбрость будет очень кстати. Но если придётся, он всё сделает в одиночку.

Быстрым шагом он пустился вдогонку.

Чем глубже пробирались лисы по тёмным тоннелям, тем живее проникали в водосток звуки. Стремительный топот, шаркающие лапы. Крики, сдавленный лай. Что это – тусклый свет ненастного дня, разыгравшееся воображение Олео? Только порой казалось, будто сточная вода местами сочится красным.


4

ПОСЛЕ ДОЛГОГО ПУТЕШЕСТВИЯ по слякоти канализации лисы подошли к яркому кругу серого вечернего света. Они высунули в отверстие морды и принюхались к течению реки – вверх и вниз. Воздух был прохладным, жимолость – отмытой дочиста. Молочный Фургон мягко светился под мостом.

Ласка открыла носом двери Молочного Фургона, и все трое юркнули внутрь. В воздухе пахло сыростью ещё сильнее, чем раньше.

– Дасти! – тяжело дыша, окликнул Джулеп. – Ты не поверишь, что сейчас было! Я спас нам жизнь!

Дасти ничего не ответила. Она сидела сгорбленная в своей ящичной пещере, освещённая тонким лучиком лунного света, что пробивался сквозь облака. Спина у лисицы содрогалась в конвульсиях. Рёбра надувались и опадали. Хвост беспрестанно корчился. Джулеп прижал уши и тихонечко выскользнул наружу.

– Дасти! – окликнула, подойдя к пещере, Ласка. – Что с тобой?

Голова Дасти медленно поднялась. Глаза её тускло сверкали. С губ капала слюна. У Олео глухо заколотилось сердце – он вспомнил, как Дасти не хотела выходить из Фургона, когда шёл дождь. Точь-в-точь как мисс Лисс ни в какую не желала переходить ручей…

Дасти, может, и выблевала того кролика, но жёлтое по-прежнему сидело внутри неё.

– Ласка! – пронзительно завопил Олео.

Дасти метнулась вперёд, опрокинула Ласку на спину – та едва успела упереться лапами лисице в грудь – и зашипела, защёлкала зубами над самой мордой. Дасти была вдвое больше и билась, как одержимая. У Ласки уже подгибались лапы.

Олео прыгнул, стащил Дасти с Ласки и вместе с лисицей покатился кувырком, сметая ящичную пещеру и разбивая вдребезги бутылки. Они ударились о стену, Олео вскочил и, выпрямив лапы, прижал Дасти к полу.

Дасти рвалась и задыхалась, выгибала под невозможными углами шею и скрежетала зубами, пытаясь цапнуть его за лодыжки. Переступая лапами по её груди, Олео отодвигался всё дальше и дальше от зубов, как вдруг лисица, почувствовав некоторую свободу, выгнулась кверху и чавкнула возле самого лица Олео.

Он вздрогнул – единственный клык лисицы щёлкнул всего лишь в усе от его носа. Ласка схватила Дасти за хвост и потянула назад. Дасти повернулась и чуть было не набросилась на неё, но Олео сдавил лисице загривок.

– Беги! – с полным ртом меха закричал он Ласке. – Живее отсюда!

Чтобы крикнуть, Олео лишь чуть-чуть разжал зубы, но этого хватило, чтобы Дасти вывернулась из захвата. Она встала прямо и наклонила раскрытую пасть, готовая вцепиться Олео в горло. Лисица не успела даже погрузить клык в его мех – сверху на неё вдруг обрушилась башня из ящиков и погребла под собой.

А на месте башни стояла Ласка и смотрела огромными глазами.

– Беги! – закричала она.

И пока Дасти металась под ящиками, Ласка и Олео выскочили из Молочного Фургона. Они повернулись и, резко толкнув передними лапами, захлопнули двери. Дасти принялась биться мордой с обратной стороны. Лисица выла и захлёбывалась от ярости, изо всех сил пытаясь освободиться.

Лисёныши припустили вниз по берегу реки и подбежали к жерлу Кирпичных Нор. Ласка юркнула внутрь, а Олео встал как вкопанный. В груди расцветала боль, белая и острая. Он посмотрел вниз. По замёрзшей грязи барабанила кровь.

– Идём! – крикнула из тоннеля Ласка. – Пока она не открыла двери!

Олео словно оцепенел от ужаса:

– Она меня укусила.

Ласка увидела рану и безмолвно застыла.

Олео задрожал, отказываясь поверить:

– Лас, она меня укусила. Это значит, у меня теперь жёлтое. Скоро я стану таким же, как эти собаки. Как… – Он заглянул в разноцветные глаза Ласки. – Уходи!

Лицо у неё смялось.

– Брехушки!

БУМ! БУМ! БУМ!

Выше по реке Молочный Фургон раскачивался и гудел – Дасти снова и снова бросалась на дверь всем своим весом.

– Если ты сию же секунду не начнёшь шевелить хвостом, – зарычала Ласка, – я пойду и выпущу Дасти; она сама тебя загонит сюда.

Олео хлопнул глазами и юркнул в тоннель. Они шли до тех пор, пока не исчез запах жимолости, и тогда они пригнулись в темноте, маленькие и притихшие, и вытянули носы к серому кругу. Двери Молочного Фургона с грохотом распахнулись, и лисёныши сжались в комок, глядя, как мимо входа в тоннель проходит лисий силуэт. Он уже не шагал со стремительной уверенностью Дасти, а корчился в припадках и судорогах.

Это зрелище разрывало Олео сердце, и на мгновение он даже забыл о боли. Дасти, может, и не была такой уж хорошей матерью, но она не дала ему умереть. Она научила его, как выжить в Городе. Что бы она, интересно, сказала сейчас, когда он спас Ласке жизнь? И не от кого-нибудь, а от самой Дасти.

Ласка не отводила взгляда от скрюченного силуэта.

– Побеждает инстинкт, – прошептала она.

В глазах у неё не было ни слезинки.


Они отважились углубиться в тоннели и шли, пока не учуяли цветочный запах Джулепа.

– Ты где был? – строгим голосом спросила Ласка.

Джулеп стал заикаться.

– Я… я думал, вы за мной следом. А Дасти?..

– Её больше нет, Джулеп, – отрезала Ласка. – Меньше хвостов – меньше забот.

На этот раз настал черёд Джулепа ничего не сказать в ответ.

Он грустно шмыгнул и поднял голову.

– Подождите-ка… Пахнет кровью.

Ласка хранила молчание.

– Дасти меня укусила, – сказал Олео.

– Что? – ужаснулся Джулеп. – Но… – Джулеп перевёл дух. – Ну, так ты его уведи отсюда! Ласка! Он же заразный!

– Он пока что не изменился, – процедила сквозь зубы Ласка. – Олео всё ещё Олео.

– Но… но ведь он обернётся одним из этих!

– Он останется с нами! – прорычала Ласка.

Джулеп заворчал что-то себе под нос, а потом вдруг тяжело осел у стены. В сточном тоннеле всюду капала вода.

– Сегодня придётся спать здесь, – сказала Ласка.

– Здесь холодно, – отозвался Джулеп. – И сыро.

– Зато битком не набито бешеными собаками, – огрызнулась Ласка.

«Зато может появиться бешеная лиса, – с содроганием подумал Олео. – Уже скоро».

Лисы, как могли, устроились поудобнее в сыром подземелье. Прежнего укрытия больше не было. И Дасти не было тоже, и больше некому их направить. А Город кишит бешеными собаками.

Но это ещё не самое худшее.

Морщась от боли, Олео лежал на непокусанном боку и слизывал с плеча вязкую кровь. Рана пульсировала и горела. Что с ним будет дальше?

К спине прижалось чьё-то тепло.

– Я бы вылизала тебе укус, – проговорила Ласка. – Но я могу заразиться.

Олео хлюпнул носом.

– Спасибо, Лас.

Она нежно положила хвост ему на бок и прижалась теснее.

– Предупреди, если вдруг захочешь меня укусить, ладно?

Олео кивнул. Глаза наполнились слезами. Сможет ли он вообще разговаривать к тому времени?

Дыхание Ласки сделалось тихим и ровным. Потянулась ночь без конца и края. Олео не спалось. Не давала уснуть боль в груди. Не давали уснуть мысли о Ферме – что ему никогда уже туда не вернуться, никогда не спасти друзей. Но больше всего мешало другое. Как это будет, когда он обернётся? Неужто он перестанет думать о Ласке? И об Н-211?

Когда всё вокруг стихло, кроме храпа Джулепа, во мраке сточного тоннеля явились лица, мокрые и кривые. Их сухой шёпот эхом увязал в ушах Олео, забирался глубже, до самого горла.

– Пить, – шептали голоса.

Так хочется пить.

Но что?

У Олео сводило живот. Язык пересох.

– Не воду, – шептали голоса.

Только не воду.

Можно ведь утонуть.

Что же тогда?

Ты знаешь.

Красное.

То, что течёт внутри.

Тогда ты напьёшься вдоволь.

Выпьешь целое озеро.

Целое болото.

Пить.

Так хочется пить…

* * *

Над сточным тоннелем…

Над Городом…

Разверзлись облака…

И пошёл снег.


ЧТО?! – ОТКАЗЫВАЯСЬ ВЕРИТЬ, вытаращил глаза недоросток. – Нет. Нет, нет, нет. Олео нельзя умирать. Он же герой!

– Да, – воскликнула бета встревоженным больше обычного голосом. – У него же только-только всё начало получаться! И кто теперь, к бреху, будет спасать лис на Ферме?! Уже снег пошёл!

У альфы дрогнули усы, и она стала смотреть, как вокруг сосновых веток множатся снежинки.

– Я не говорил, что Олео умер, – произнёс Чужак, снова закрыв глаза. – Я только сказал, что он заразился.

– Но от жёлтого нет возврата! – не мог успокоиться недоросток.

Чужак не ответил.

– Они когда-нибудь ещё встретят Дасти? – спросила бета.

– Дасти… не встретят… нет.

– Не нравится мне эта история, – расхныкался недоросток.

К глазам у него подступили слёзы. У беты скривилась бровь. Альфа перепугалась, что от этой истории мех у младших поднимется дыбом так, что даже мама не сумеет пригладить.

– Не горюйте о Дасти, – проговорил Чужак. – Она теперь с дочерью в Подземном Лесу. Перед смертью лисица успела научить лисёнышей всему, что знала. Всему, что поможет им пережить грядущие ужасы.

– Что, ещё? – вытаращил глаза недоросток.

– Конечно, ещё! – выпалила бета. – Или ты думаешь, они будут жить долго и счастливо в сточном тоннеле?

Альфа слушала только в полуха. Снег повалил опять, задувал и с севера, и с юга, хлестал по сосне и с той стороны, и с другой. Если уйти сейчас и по дороге не мешкать, они успеют добраться до норы, пока сугробы не сделались непролазными. Пока зима не сомкнула накрепко пасть вокруг леса.

Альфа уже собралась было сказать младшим, что пора уходить, как вдруг бета вскочила на лапы.

– Ну и что теперь? Будем сидеть и слушать, как Олео потихоньку сходит с ума?

Недоросток ахнул:

– В Кирпичных Норах водится Булькожажд!

– Нет, – произнёс Чужак, поднимая голову. – В чреве Города нет никаких чудовищ. И там есть много способов выжить. Можно пить грязную воду. Охотиться на крыс.

Вот только опасность по-прежнему была рядом. И исходила она от лисы, чей жёлтый запах с каждым днём становился всё гуще…


В доме шёлка и ладана



1

ДНИ И НОЧИ в Кирпичных Норах, куда не заглядывало солнце, куда не проникал лунный свет, Ласка не отходила от Олео ни на шаг. Рана его заживала и больше не пахла кровью. Но его мучили лихорадка и судороги. Из-под меха пышело жаром, как от железа в летний день.

Он говорил во сне.

– Уходи!

И хотя Ласка знала, что он говорит не с ней, она отвечала:

– Нет, я останусь здесь.

Олео спас ей жизнь. И она хотела сделать для него то же самое. Или хотя бы лизать ему уши, чтобы успокоить, пока жёлтое расползалось по его телу.

Когда Ласка в первый раз встретила Олео, от его меха не пахло ничем. Прошло немало времени, прежде чем она поняла, с чем это можно сравнить. Олео сам ей напомнил, когда заговорил о Беатрис Поттер – Ласка любила эту историю, когда была маленькой. Несколько недель жестокая женщина держала Мию в плену, кормила одной лишь овсянкой, высасывая из меха запах – так, что даже родная мать не смогла больше учуять Мию.

Это история не о доброте человека. Ласка не понимала, кто сумел обмануть Олео и заставить его думать иначе. Заставить его доверять людям больше, чем положено лисам.

Теперь уже не скажешь, что Олео не пахнет ничем. Чем дольше он жил вдалеке от Фермы, тем сильнее проступал его настоящий запах. Какой-то кисловатый и сладкий. Ласке хотелось прижаться к этому запаху носом и понять наконец настоящего Олео. Но его настоящий запах стремительно затуманивало жёлтым.

– Оставьте меня в покое! – зарычал Олео.

– Тише, тише, тише, – шепнула Ласка.

– Не буду! – вскрикнул Олео, напрягая мускулы. – Я не буду!

Она погладила мордой ему загривок, боясь, что его голос разлетится эхом по паутине сырых тоннелей и угодит в ухо какой-нибудь бешеной собаке, которая пролезет в водосток и отыщет их. Судороги у Олео почти унялись, превратились в дрожь.

Жизнь в сточном тоннеле целиком состояла из звуков и запахов – из рычания Олео и жёлтого зловония, из храпа Джулепа и его заживающей на голове раны. Единственным источником света было тусклое цветение зимы в далёком водостоке. В глубине тоннеля Ласка учуяла старую рубашку и притащила к месту ночлега – чтобы хоть немного сделать его похожим на нору. Вот только ничем нельзя было унять сырость, от которой промокал насквозь мех Олео. И её мех тоже.

Кап!

Капля воды упала слишком близко, и Ласка бросилась в сторону. Когда она не ухаживала за Олео, она отыскивала на рубашке самое сухое место и зажимала лапами уши, надеясь заглушить эти капающие, булькаю щие звуки, которые назойливо преследовали её в кирпичных тоннелях. С двух месяцев она всячески избегала воды. Но здесь от неё не было никакого спасения.

Тело Олео опять напряглось.

– Вы у меня замолчите!

– Что он там говорит? – спросил Джулеп из глубины тоннеля. С тех пор, как они обосновались в канализации, он держался от Олео на расстоянии.

– Я вас разорву! – проговорил Олео.

– Ну, просто… – растерялась Ласка, – просто он говорит, что хочет разорвать мешок с мусором и найти для нас сочный, вкусный стейк.

– Ласка! – покачал головой Джулеп.

– Он пока ещё на нас не бросается.

Джулеп лишь усмехнулся:

– Пока.

– Предупреждаю! – процедил Олео. Его рычание становилось всё злее.

– Нам надо уходить, Лас, – сказал Джулеп. – Если он попробует тебя укусить…

– Он не укусит, – перебила Ласка, стараясь придать голосу уверенности. Она посмотрела на Олео. Её шкура дёргалась так же, как у него. – Он со мной поговорил немного сегодня. Говорил как обычно.

– Прекрасно, – буркнул себе под нос Джулеп.

Она не сказала ему, что Олео отказывается от воды. И что в словах его нет никакого смысла. «Не могу пить, – вот, что он прошептал ей. – Я должен выдернуть хвост Живодёра. Голоса говорят: если я возьму в рот хоть каплю воды, меня испепелит Голубое».

Ласка поправила Олео голову – кажется, ему стало удобнее. С того дня, когда Дасти съела заразного кролика, и до дня, когда напала на них, прошло две недели. У Олео ещё есть время. Для чего только, этого Ласка не знала.

– Не понимаю, чего тебе так нравится этот лисёныш, – заговорил Джулеп. – От него одни беды. Не успел появиться Олео, как погиб Стерлинг, меня сбило машиной, а Дасти обернулась одной из… этих.

Тьма сточного тоннеля просочилась Ласке в самое сердце. Скольких лис она уже потеряла! Если жёлтое заберёт Олео, если у Джулепа не заживёт голова, эта утрата станет для неё такой же, как та, давняя, когда она потеряла маму и троих братьев.

– Ты ведь знаешь, что сказала бы Дасти, – заметил Джулеп.

«Дасти уже с нами нет», – хотела ответить Ласка.

Всякий раз, когда она вспоминала лисицу, у неё сжимало в груди, словно она вот-вот что-то почувствует. Но она не чувствовала ничего.

Она заглянула в блестящие глаза Джулепа:

– Олео спас тебе жизнь. Он спас тебя от собак. Из Ветери.

– Не так уж я пострадал, – проворчал Джулеп. – Да я бы и сам мог справиться.

– Он и мою спас тоже, – продолжала говорить Ласка. – В Молочном Фургоне.

Джулеп обиженно запыхтел:

– Если б я не сбежал, Ласка, Дасти бы меня покусала. Что мне, по-твоему, было делать? Залить её собственной кровью?

У Ласки приподнялись усы.

– Не ты ли сейчас говорил, что не так уж и пострадал?

Джулеп, щёлкнув зубами, захлопнул рот.

– С тех пор, как умерла Дасти, ты стала другой, – сказал он. Потом перекатился на другой бок и уткнулся в стену.

– Двести одиннадцатый! – вскрикнул Олео.

Он быстро перебирал лапами, словно откуда-то убегал. Или бежал куда-то.

Когда они в первый раз заползли в сточный тоннель, Ласка уловила кусочек трагической истории Олео. Она хотела удрать, пока история не закралась к ней в уши. Но эхо разносило слова Олео по тоннелю быстрее, чем бегала Ласка. И теперь эти слова обитали у неё в сердце.

Ей хотелось сказать Олео, что когда-нибудь он возвратится на свою Ферму. Что когда-нибудь он освободит из клеток своих друзей. Что когда-нибудь опасность минует их шкуры. Ей хотелось сказать, что если ему не суждено выбраться из тоннеля, если жёлтое всё-таки овладеет им, тогда она сама пойдёт и освободит всех лис.

Вот только Ласка не знала, где находится Ферма. А Олео был слишком болен и не мог ей рассказать.

Она дождалась, когда он загонит себя до изнеможения, а потом уютно устроилась у него под боком. От лихорадки его лапам было тепло даже в сыром брюхе канализации.


Рр-р-р-р-р!

Олео зарычал так громко, что Ласка отпрыгнула от него, не успев даже проснуться. Его морда заметалась из стороны в сторону. Ласка отступила назад и развернула лапы в тоннель, готовая броситься наутёк.

– Я тебе вырву сердце! – прорычал в темноту Олео.

– Ну, вот, – заключил Джулеп.

Он с ворчанием поднялся и заковылял прочь по тоннелю.

– Подожди! – крикнула ему вслед Ласка. – Он ещё не опасный! Он даже сидеть не может!

Джулеп обернулся и посмотрел на неё сердито.

– Ласка, я ранен. Ты же сама так сказала. Если он бросится на меня, я не смогу удрать. Ты не добежишь до реки, как Олео превратит меня в мышиное мясо. Хочешь, чтобы я стал таким же, как он?

Ласка не нашлась что ответить. Джулеп поковылял дальше, и вскоре его хвост растаял во тьме. А сердце Ласки тянуло в другую сторону.

Кап!

Булькающие звуки тоннеля залили Ласке уши, и откуда-то из глубины запузырилась непрошеная мысль. На этот раз Ласка уже не смогла тряхнуть головой и прогнать её.

– Моя мама сумеет помочь нам! – закричала она вслед Джулепу.

Шаги Джулепа смолкли.

– Твоя мама ведь умерла.

– В том-то и дело… – замялась Ласка, – что нет.

От этих слов её горло будто закровоточило.

– Чего? – показался из темноты Джулеп.

Ласка уставилась на мокрые кирпичи у себя под лапами.

Там, на кладбище, когда Джулеп и Стерлинг принимались шептаться о судьбах своих родных, она позволяла им верить, что вся её семья умерла тоже. Так проще. Ни о чём не надо рассказывать.

– Зачем тогда было об этом врать? – оторопел Джулеп.

Ласка повесила голову ещё ниже:

– Дасти не нравилось, когда мы заговаривали про такое.

– Мы со Стерлингом жалели тебя, а ты, значит, просто молчала? – В горле у Джулепа нарастал рокот. – Молчала, что у тебя есть мама и что всё это время ты могла к ней вернуться?

У Ласки затряслись губы.

– Мама думает, что я умерла. Как по-твоему, это легко?

– Уж полегче, чем смотреть, как отец умирает у тебя на глазах, – прошептал Джулеп.

Вина – жгучая, неуютная – разрасталась у Ласки в груди. Она смотрела куда-то в тёмную паутину Кирпичных Нор, а сердце отчаянно колотилось.

– Моя мама не умерла. Но всё своё время проводит с ними.

Джулеп прижал уши:

– Чего?

Плеск воды разлетелся эхом в тоннелях и высушил голос Ласки. Она чувствовала, что наговорила уже слишком много.

– Призраки… – Ласка собралась с духом и начала заново. – Они с ней разговаривают… Вроде как. Это не объяснить.

Джулеп насупился.

– Призраков не бывает, Ласка.

Ласка подняла на него глаза:

– Вы же со Стерлингом всё время говорили о призраках. И о Загах.

Джулеп опустил голову.

– Мы ж тогда были совсем лисёныши.

Ласка вздохнула и посмотрела на зимний свет в глубине тоннеля.

– Призраки – это лисы или другие существа, которые умерли. Они бродят рядом, как звуки или как запахи, когда всё остальное уже сгнило. Если ты знаешь, как надо слушать, призраки расскажут тебе о том, что их убило. Если не знаешь, они сведут тебя с ума. Моя мама знает, как надо слушать.

Джулеп не перебивал, и Ласка была ему за это признательна.

– Одного из призраков зовут Бизи, – продолжала Ласка. – Она умерла от жёлтого. – Ласка взглянула на Олео, который рычал и корчился на полу. – Мама может спросить у неё, как его спасти. Вдруг она знает.

Всякий раз, когда мама заговаривала заикающимся голосом Бизи и рассказывала им историю о мисс Лисс, по спине у Ласки начинали бегать мурашки. Но с тех пор, как она ушла из Бельевого Шкафа, вспоминать о девочке-лисёныше, которая потеряла всех своих сестёр и братьев, сделалось невыносимо.

Джулеп посмотрел вверх на сводчатый потолок.

– Если выйдешь, собаки тебя поймают.

Ласка принюхалась, повернув нос вглубь тоннеля.

– Я могу отыскать дом по запаху, через водосток. На улице неподалёку отсюда булочная. Я пройду дальше и буду принюхиваться, пока не учую Особняк Дам. Они без конца курят ладан.

– Что ещё за Дамы? – поинтересовался Джулеп.

Ласка ничего не ответила. Даже их имена заставляли морду неметь.

– Нельзя просто так взять и зайти к человеку в дом, – сказал Джулеп. – Тебя убьют.

В пересохшем горле у Ласки застрял комок – и не проглотишь. Единственным, что страшило её больше возвращения в Особняк Дам, была мысль о том, чтобы вовсе туда не ходить.

– Ладно, – проворчал Джулеп. – Идём. В какую сторону булочная?

– Но… – растерялась Ласка, – у тебя же ещё не зажила голова.

– Да, – сказал он, прищуривая один глаз. – Ну, а кто ещё тебя защитит?

Ласка прижала уши. От Джулепа в его состоянии было столько же пользы, сколько от занозы в лапе. Она принюхалась к Олео.

– А кто присмотрит за ним? А вдруг крысы обгрызут ему пальцы?

– С этим его рычанием? – усмехнулся Джулеп. – Да крысы только перепугаются. И вообще, – он смерил презрительным взглядом морду Олео, по которой пробегали судороги, – я с ним тут не останусь.

Ласка закусила губу. Она ни за что себе не простит, если вернётся и увидит покусанного, провонявшего жёлтым Джулепа.

Она дождалась, когда у Олео пройдут судороги, и прижалась мордой к его уху.

– Олео, – прошептала Ласка. – Ты меня слышишь?

Он хрипло дышал в забытьи. Зубы клацали друг о друга – клац-клац, клац-клац. Она постаралась заставить себя не испугаться.

– Я иду к маме, – сказала она ему. – Хочу узнать, как выгнать из тебя жёлтое.

Олео неожиданно сжался и выставил в пустоту клыки:

– Уходи!

– Только если ты будешь помнить, что я скоро вернусь, – ответила Ласка.

Она осторожно дотронулась до него сбоку, и от его меха у неё по носу проскочила искра. Рычание Олео сменилось каким-то бульканьем, а мышцы снова обмякли на мокром бетоне.

Ласка потрусила вниз по тоннелю, стараясь идти быстрее, чем жёлтое растекалось по телу её друга. Джулеп хромал позади.

– Ну, идём, Джулеп! – воскликнула Ласка.

– Я иду! – ковылял за ней Джулеп, пытаясь догнать. – Меня вообще-то машиной сбило, не помнишь?

– Ну, да, – сказала она и резко остановилась. – Прости. Иди как можешь. Только поторопись.


2

НОС ВЁЛ ЛАСКУ за собой по тоннелю. В водостоки заливались запахи выстиранного белья, потом дрожжей, потом сырого костного мозга из лавки мясника, и наконец они с Джулепом подошли к решётке, откуда слабо веяло ладаном.

Ласка вскарабкалась наверх по железным ступенькам и высунула нос в морозную ночь. Воздух щекотал ноздри. Никакого жёлтого. Она выбралась в сточную канаву, потом снова сунула морду в водосток, схватила Джулепа за загривок и помогла ему одолеть путь наверх.

Горели уличные фонари, подсвечивая лёгкий снежок. Трубы и смотровые колодцы пыхали облаками. Бетон под лапами заледенел. Обычно этот район Города кишел суетливыми покупателями, которые пялились сквозь отмытые дочиста витрины на ярко расцвеченную одежду. Но сейчас на улицах стояла такая же тишина, как в сточных тоннелях.

Лисы двинулись дальше вдоль слякотных сточных канав, мимо домов из бурого песчаника.

– Ты как там сзади? – прошептала через плечо Ласка.

Джулеп щурил глаза, внимательно глядя на дорогу перед собой. Он слишком запыхался и не ответил.

СШШШУУУУуууумммммм…

Откуда-то издалека вдруг раздался выстрел. Из укрытия сточного тоннеля Ласка уже слышала раньше эти разрывные звуки. Люди, взяв свои чёрные палки, охотились на бешеных собак. Если люди заметят лис, их тоже застрелят. Ласка, как могла, поторапливала Джулепа.

Лисы подошли к Особняку Дам – двухэтажному дому, блестящему от подтаявшего льда. В окне, которое смотрело на улицу, горел неоновый человеческий глаз, окрашивая в пурпур пролетающий снег. В сердце у Ласки похолодело так же, как в воздухе.

Джулеп увидел, что по ней пробежала дрожь.

– Что с тобой?

Ласка молча перевела дух.

Она юркнула в узкий просвет, отделявший дом от соседнего. С сосулек на венцах крыш капала вода, брызгами разлеталась по лужам и по её меху. Запах ладана расцветал из треугольной дыры в нижних досках дома. Это была та самая дыра, в которую мать Ласки выскользнула той самой ночью, когда повстречалась с её отцом. Та самая дыра, через которую много лун тому назад убежала из дома Ласка.

Она пролезла в дыру, за ней, не отставая, Джулеп, и они оказались в пустом пространстве между стен. Внутренние подпорки стены царапали Ласке правое плечо, а розовый утеплитель мягко чавкал о левое. От сухого дерева отлетали пыль и тонкие острые обломки.

Лисы подобрались к вентиляционному отверстию. Его решётка едва держалась на болтах. Сквозь чёрные железные завитки Ласка выглянула в сумрак дома. Большая комната была всё такой же тёмной и напоминала пещеру, как и в те времена, когда у Ласки ещё не выпали молочные зубы. В воздухе по-прежнему пахло лавандой и сладостями.

– Вроде, всё чисто, – прошептал Джулеп.

Он протиснулся мимо Ласки, носом надавил на решётку, и та со скрипом открылась.

Ласка ткнулась в Джулепа мордой:

– По-моему, тебе лучше остаться здесь.

Лицо Джулепа тут же сморщилось – то ли от обиды, то ли от злости.

– И зачем ты тогда заставила меня тащиться в такую даль?

«Я не заставляла», – подумала Ласка.

Да, она хотела, чтобы Джулеп был рядом, чтобы увидел дом, хозяек, ванную наверху. Но гораздо больше она хотела, чтобы он со своей раненой головой оставался в целости и сохранности между стен.

Ласка оглянулась назад, где сквозь щели в досках пробивался уличный свет.

– Стой на страже. Тявкни, если почуешь опасность.

Джулеп опустил морду.

– И вовсе я не такой уж раненый, Ласка.

– Я знаю, – сказала она и лизнула его разок в щёку.

Отряхнув с шубки снег, Ласка толкнула носом вентиляционную решётку и ступила в Особняк Дам.


3

ЛАСКА КРАЛАСЬ ПО краешку приёмной, огибая торшеры, вдоль узорчатых обоев, под обитыми тканью стульями. Тикали старинные напольные часы. Тик-так. Тик-так.

Она избегала смотреть на фотографии в рамках, которые повсюду висели на стенах. Но чёрные глаза с фотографий будто следовали за ней по комнате. На каждой, рядом с улыбающимися клиентами в роскошных костюмах и платьях, позировали Дамы, бледные и угрюмые. Одна из Дам была тощей, с кривым зубом, который торчал у неё между губами. Другая – тучная, с толстым слоем косметики на лице.

Патока и Тортоликая.

В первый же раз, когда Ласка с братьями тайком улизнули из Бельевого Шкафа, они наградили Дам этими именами. Тортоликая вечно мазала щёки белой липучей грязью, а Патока хрустела леденцами, а после слизывала остатки сахара с кривого зуба.

Ласка остановилась под кроваво-красными кисточками на столике в углу и стала всматриваться вглубь дома – сквозь туманный от ладана коридор, сквозь тёмную прихожую на стеклярусные шторы Комнаты Духов. Она оглянулась на Джулепа, чей изломанный силуэт виднелся позади вентиляционной решётки. Ласка протяжно выдохнула и двинулась дальше.

Коридор тускло освещали стеклянные лампы на железных стеблях с листьями. За стенами журчали трубы, и Ласке показалось, что краем глаза она заметила лица лисёнышей, которые высовывались с обратной стороны обоев, растягивая и искажая узоры. Она впилась глазами в ковёр и пошагала быстрее.

Она вышла в прихожую, прошла мимо стеллажа с обувью, от которого смердело кожей, и остановилась у затянутой ковром лестницы, всего лишь в паре хвостов от стеклярусных штор Комнаты Духов.

Не успела Ласка поставить лапу на нижнюю ступеньку, как…

– Духи!

…высокий голос пронзил прихожую – точно ветка царапнула по стеклу. Ласка тут же протиснулась за стеллаж с обувью и выглядывала оттуда, насторожив усы.

Дамы были в Комнате Духов. Она видела их сквозь стеклярусные нити. Они сидели возле стола, покрытого чёрной тканью, а по кругу стояли пустые стулья. Закрытые глаза Дам подрагивали, а их украшенные драго ценностями руки крепко держались друг за друга. Свободную руку каждая положила на стол сбоку от себя и будто сжимала в ней ещё чью-то, невидимую, руку.

– Если вы меня слышите, – громким шёпотом задребезжала Патока, – прошу вас, скажите мне что-нибудь!

БАХ!

Мясистая рука Тортоликой хлопнула по столу, чуть не опрокинув стакан вишнёвой воды. Ласка даже подпрыгнула, а Патока взвизгнула.

– Дорогуша, это неубедительно, – загавкала Тортоликая. – Начинать надо тихо и лишь потом потихоньку встраивать крещендо; оно должно звучать так, словно ты тащишь духов из пелены, а они упираются когтями и верещат. Слушай. – Она прочистила горло и наполнила комнату глубоким вибрато. – Дууууухииииииииии! Где бы вы ни скрывались… где бы ни обитали… говорите со мной немедля!

– Я всё так и сказала, – промолвила Патока.

– Ты всё пропищала! – отрезала Тортоликая. Она опрокинула в себя стакан с остатками вишнёвой воды и рассерженно запыхтела. – Нам с тобой даровано Восприятие, дорогуша. Надо лишь убедить клиентов, что оно у нас есть. Давай заново.

Едва Дамы закрыли глаза, Ласка живо бросилась вверх по лестнице.

Но чем сильнее накатывали воспоминания, тем тяжелее становились её шаги.

Иной раз, когда мама уходила из Бельевого Шкафа, а запах ладана крался по лестнице вверх, Ласка с братьями тайком выбирались в коридор и сбивались в кучку на верхней ступеньке. Навострив уши на стеклярусные шторы, они сидели и слушали, как Дамы говорят потусторонними голосами. Лисёныши ахали вместе с клиентами, которые вдруг слышали в ответ настоящий шорох:

Шрк Шрк Шрррррк.

Странно, на этот раз никакое шорканье не вгрызалось в разговор Дам. Как будто духи были озабочены чем-то другим.

Ласка поднялась на второй этаж. Там воняло плесенью и запустением. Стены и пол – голые. По углам сгустки паутины. Второй этаж гораздо больше напоминал место, куда может явиться призрак.

Ласка принюхалась влево, потом вправо, а потом подо шла к гардеробной Дам. Она прошагала по длинному проходу, который заканчивался у белой двери, и застыла на месте. Бельевой Шкаф. Здесь, в укрытии из дырявых простыней, родились и прожили свои первые луны Ласка и её братья.

Дасти когда-то рассказывала Ласке, что лисица-мать всегда старается спрятать лисёнышей – ждёт, пока они подрастут и научатся кусаться и защищать сами себя, и лишь потом выводит их в мир. Не очень-то, однако, легко удержать беспокойных лисёнышей в таком тесном месте. Поэтому мама Ласки становилась медиумом для голосов мёртвых, позволяла призракам овладевать её собственным языком, чтобы те могли высказать свои зловещие предостережения.

«Тише! – говорила она. – Я получаю послание!»

Глаза у неё закатывались под лоб, обнажая белки в прожилках сосудов, и начинало казаться, что она смотрит не вглубь Бельевого Шкафа, а – насквозь.

Ласка почти что слышала, как её братья перешёптываются за закрытой дверью.

«Кто на этот раз?»

«Лишь бы опять не эта саламандра».

«Ну! Кому какое дело, как она умерла!»

«Слушайте!» – восклицала мать с белыми глазами. И начинала говорить с завываниями, или заикаясь, или таким хриплым голосом, что Ласка начинала бояться собственной мамы.

«Не выходите сегодня из шкафа, пока мама работает, – проговорила она однажды сдавленным перепуганным голосом кролика, которого сварила, содрав с него шкуру, мисс Поттер. – Дамы топают по коридору и вверх, и вниз, и, чего доброго, выдавят вам кишки!»

Если братья только лишь ахали и месили лапами, то Ласка сама закатывала глаза и прислушивалась к голосам призраков. Но с ней они даже не заговаривали.

Ласка пошла дальше по коридору, вспоминая день, когда в доме расцвёл новый запах – тёмный и острый, точно клык. Тот самый день, когда по коридору торопливо загрохотали шаги. Тот самый день, когда дверь шкафа распахнулась настежь.

«Как ты этого не заметила?» – воскликнула Тортоликая.

Дамы таращились на лисёнышей сверху вниз, а те дрожали, сжимались в комок и пытались укрыться среди простыней. Мамы нигде не было видно.

Патока в отчаянии заламывала руки. «Я думала, Аура просто округляется, что ли. Ты сама говорила, я её перекармливаю».

«Тупица! – прошипела зло Тортоликая. – Эта нечестивица где-то шаталась, а ты теперь будешь расхлёбывать».

Патока насупилась, не в силах спрятать губами зуб, который торчал изо рта.

«Пошевеливайся, – приказала ей Тортоликая. – Пока они маленькие и не дерутся».

Ласка с братьями так перепугались, что не могли даже удрать из шкафа. Они сидели и смотрели, как Дамы носятся по дому. Тортоликая ухватила за ошейник их жалобно скулившую мать и затащила в гардеробную. Патока принесла несколько мармеладок и положила у шкафа. Запах сахара успокоил дрожь в братьях, и они, виляя хвостами, сжевали конфеты. Ласка даже не прикоснулась к сладостям. Она никак не могла выдохнуть из носа этот тёмный запах. Он разлетелся по всему дому.

Тортоликая удалилась вниз, а Патока перетаскала лисёнышей поодиночке в другой конец коридора, плюхнула Ласку с братьями в ванну и ушла за чем-то ещё.

Ласка единственная из всех лисёнышей в ванне не переставала дрожать.

«Ты чего? – успокаивали её братья.

«Она же угостила нас сладким!»

«Она хорошая!»

Они так и не сумели учуять расцветающую тьму. А Ласка смогла.

А теперь, много лун спустя, уже другой запах остановил её на полпути. Он сочился по всему коридору на втором этаже – влажное дыхание ржавых труб и чёрной плесени, к которому примешивался слабый лиловый оттенок – сиреневое мыло.

Ванная. Дверь нараспашку.

Дыхание Ласки сделалось неглубоким. Снег на шубке протаял до самой кожи, которая дрожала каждой своей клеточкой. Ласка напомнила себе, что сливная труба из ванны ведёт к водостоку. Водосток ведёт в Кирпичные Норы. А Кирпичные Норы ведут к Олео. И она обещала его спасти.

С этой мыслью Ласка сделала шаг вперёд и прижалась к стене напротив двери в ванную. Ещё шаг, и от страха на глаза навернулись слёзы. Она крепко зажмурилась и сделала третий шаг. И четвёртый…

В сыром воздухе, веющем из ванной комнаты, воспоминания хлынули на неё потоком:

Братья чуть не задыхаются от радости в ванне, а она, Ласка, карабкается наверх и переваливается через скользкий край, надеясь укрыться от этого острого, тёмного запаха.

Она смотрит на дверную ручку высоко над головой и клянётся сама себе: если выберется отсюда, непременно научится их открывать.

И как только она заползает за холодный фаянс унитаза, дверь в ванную со скрипом распахивается.

Патока встряхивает мешком, пересчитывает лисёнышей и не может сообразить: все на месте или одного нет…

Скржжжжп – со скрежетом открывается кран; бблльк – жалобно всхлипывает ванна, наполняясь водой, а братья Ласки один за другим, поскуливая, отправляются в мешок.

Патока с громким всплеском бросает мешок в ванну, и Ласка скрючивает на ушах лапы, не в силах заглушить горестный вой своих братьев.

Мама!

Мамочка!

Мам-бльк!

Их слова превращаются в бульканье…

Потом в пузыри…

А потом…

Р-р-р-ре-е-ен-н-ньк!

Ласка медленно открыла глаза и поняла, что стоит возле самой двери в открытую ванную. Она заглянула в зелёную темноту, ожидая, что оттуда выйдут ей навстречу три её брата – дрожащие, бездыханные, а с мокрого меха капает на кафельный пол вода.

Никого не было.

Кап!

Одной капли, упавшей из крана, хватило, чтобы лапы сами понесли Ласку дальше.


4

ЛАСКА СТОЯЛА В ДВЕРЯХ гардеробной и ждала, когда её сердце перестанет подскакивать. В комнате было тускло. В зеркалах отражался заснеженный уличный фонарь за окном; в его свете переливались браслеты и блёстки, сияли шелка нарядов.

Комната показалась пустой. И тут за длинными шторами на окне Ласка заметила какое-то движение. У вентиляционной решётки свернулся колечком пушистый хвост – скорее белый, чем рыжий.

– Мама? – Голос у Ласки не походил даже на писк.

Штора пошевелилась, и под ней проступило лисье лицо – показались нос, морда, глаза и уши.

У Ласки защипало глаза. Мамин кремовый мех стал седым. Серебристые волоски усеяли морду. Ошейник, по которому когда-то бежали фазы луны – от ущербной к растущей, – потускнел и истёрся.

– Малышка? – Мамин голос прозвучал грубо, словно им долго не пользовались. – Это ты?

Ласка улыбнулась сквозь слёзы:

– Привет, мама!

– Здравствуй, малышка! – прогнусавила в ответ мама. – М-м-м-малышка! – её голос стал звонким, как у лисёныша. И вдруг захрипел: – Вот так так! Да ты уже не лисёныш – молоденькая лисичка!

У Ласки сдавило сердце, когда она увидела, что мамины молочно-голубые зрачки затянуты белёсой пеленой. Ласка никак не могла взять в толк, отчего мама осталась в доме. Почему, когда Патока утопила её малышей, она не выскользнула в вентиляцию, не бросилась прочь от Дам, из этого дома с его капающими кошмарами, почему не сбежала в Город?

Теперь-то Ласка поняла. Мама ослепла.

– Какое счастье услышать тебя наконец! – сказала мама своим собственным голосом. Она принюхалась к стене. – Твоих братьев я слышу давно. Они разговаривают со мной из труб. – И она вновь обратила белёсые глаза на Ласку. – А вот тебя я слышу впервые. Я тебя почти даже чую.

Ласка аж содрогнулась. Мама думает, что она – призрак. Она чувствует её запах, запах меха, промокшего от снега, и верит, что утопленная дочь выбралась наконец из ванны и заговорила с ней.

– Я живая, мама, – сказала Ласка сдавленным горлом. – Я выжила.

– Неправда, – произнёс хриплый голос. Потом послышался голос кролика, с которого ободрали шкуру: – Тебя смыло в трубу… вместе с другими. – И, заикаясь, заговорила Бизи: – Т-т-ты т-теперь с нами.

У Ласки просто чесались лапы шагнуть вперёд. Дать и маме, и всем её призракам обнюхать её шубку – пусть узнают, что хотя бы один лисёныш выжил в тот страшный день. Но что-то подсказывало ей, будто хриплому голосу это не понравится.

– Мне надо задать Бизи вопрос, – проговорила Ласка.

– К-к-какой? – ответила мама звонким голосом лисёныша.

– Да, – захрипела мама. – Что может понадобиться призраку от другого призрака?

– Все наши дела закончены, – добавил ободранный кролик.

Но дело Ласки закончено не было. Её мысли вновь погрузились в последние мгновения перед трагедией. Когда она сказала братьям, что хочет рискнуть и выбраться в коридор, спуститься по лестнице, юркнуть под шторы из стекляруса и попасть в Комнату Духов. Надо выяснить раз и навсегда, откуда берутся все эти звуки, это шорканье.

«Но мама же нам сказала сидеть в Бельевом Шкафу! – воскликнул кто-то из братьев.

«Кролик говорит, там очень опасно!»

«Дамы наступят и выдавят нам мозги!»

Ласка только зарычала на братьев: «Горсточка трусолапых!»

Она выкрикнула эти слова во весь голос, надеясь, что братья испугаются и вместе с ней отправятся искать приключений на первый этаж. А мгновение спустя из коридора послышались шаги, и дверь в Бельевой Шкаф со скрипом распахнулась…

– Это из-за моего крика, мама, – онемевшими губами проговорила Ласка. – Это из-за него нас нашли.

Мама какое-то время сидела молча. Потом в её горле пробудилось рычание, медленное, сердитое:

– Ах ты, глупая маленькая…

Ласка отступила на шаг назад.

– Н-н-н-нет! – заговорила Бизи. – Она н-н-не в-ви-новата.

– Рано или поздно лисёныши высыпали бы из шкафа, – добавил кролик. – Они уже почти выросли.

– Н-н-ничего н-нельзя д-долго д-держать в секрете. Особенно в этом д-доме.

Рычание в мамином горле стихло. Хриплый голос не отзывался. Видимо, другие голоса его убедили.

Ласка моргнула, загоняя слёзы обратно. Эту вину она носила с собой полжизни. А теперь вина отпустила её. Вот так вот запросто.

Больше всего на свете ей хотелось свернуться в клубок у маминых лап. Чтобы мама слизала страх с её усов и ушей. Ласка устроит себе маленькое гнездо в корзине с шелками и останется в Особняке Дам, невидимая, точно призрак. Ей не придётся больше тревожиться из-за собак, из-за еды, из-за сточных тоннелей, из-за…

Что-то дрогнуло в глубине души. Её ведь ждёт Олео!

– Мой друг, – начала Ласка. – Он заболел. Подхватил жёлтое. Вдруг… Вдруг Бизи знает, как от этого можно избавиться?

Мама склонила голову, будто прислушивалась. Ласка вся напряглась. В оконное стекло стучал снег.

Наконец мама прошептала:

– Нельз-з-з-зя.

– Что? – спросила Ласка, чувствуя, как провалился живот.

– Изб-б-бавиться, – ответила мама голосом Бизи.

– Н-но ведь надо же что-то делать, – взмолилась Ласка. – Не могу же я вернуться к нему в сточный тоннель и смотреть, как он превращается в…

– Нельз-з-зя! – ответила мать, повышая голос. – Нельз-зя! Нельз-зя! Нельзя! Нельзя! НЕЛЬЗЯ! НЕЛЬЗЯ! НЕЛЬЗЯ!

Ласка отступила к двери. Мама с воем выкрикивала это «нельзя» снова и снова. Кричала так, будто свершилось непоправимое.

– П-прости, – сказала Ласка сквозь завывания. – Я не хотела… Мне пора уходить.

Ласка не успела даже выскочить в коридор – вверх по лестнице торопливо затопали чьи-то шаги.


5

МАМА ЛАСКИ ЗАВЫВАЛА не переставая: «НЕЛЬЗЯ! НЕЛЬЗЯ! НЕЛЬЗЯ!» – а тень Патоки вытягивалась по коридору.

Ласка отчаянно рыскала по гардеробной и уткнулась в корзину с шелками.

Не успела она запрыгнуть внутрь и исчезнуть под радугой ткани, как в дверь залетела Патока.

– Аура, Аура, Аура! Тише, тише, тише!

Сквозь щели в корзине Ласка смотрела, как Патока бережно качает маму на руках, прижимает её морду к груди и гладит по усам, пока вой не сменяется тихим плачем.

– Ну, ну, – приговаривала Патока. – Что такое большое и страшное напугало тебя опять? М-м?

– Ты дала ей лекарство от токсоплазмоза? – взревела внизу у лестницы Тортоликая.

– Ты же должна была дать! – проскрежетала ей в ответ Патока.

Ласка втянула живот и покрепче подобрала к себе лапы, чтобы стать незаметнее среди шелков.

Она даже попробовала унять свои перепуганные лёгкие – как бы Патока не заметила, что корзина дышит.

– Дорогушенька! – крикнула Патока в коридор. – Я и не знала, что у нас есть лисья накидка!

Ласка затаила дыхание. Патока всё же увидела её хвост.

– Да я не знаю и половины той одежды, что у нас есть одежды! – закричала в ответ Тортоликая.

Ласка крепко зажмурила глаза, чувствуя, как тонкие пальцы Патоки тащат её хвост из шелков. Она попыталась расслабить мышцы, чтобы хвост стал совсем как мёртвый.

– Красотища! – воскликнула Патока, наглаживая ногтями хвост Ласки, да так, что у Ласки заныли зубы. – Ты её спрятала от меня!

– Ну, сунула, может, подальше, чтобы Аура не увидела, не расстроилась! – ещё громче крикнула Тортоликая.

Патока шмыгнула носом и положила хвост Ласки в корзину. Ласка с облегчением выдохнула в шелка.

– Ой, ну какая чушь! – обиженно прокричала Патока. – Аура даже не разберёт, что этот мех был когда-то лисой!

Она снова схватила Ласку за хвост и рванула из корзины всю её целиком. Гардеробная вдруг накренилась набок – Патока вздумала набросить Ласку себе на плечи. Ласка заверещала. Патока заверещала тоже. Она выпустила из рук лисий хвост, Ласка пролетела по комнате, ударилась о стену и тяжело бухнулась на пол.

– Что происходит? – крикнула внизу Тортоликая.

Но Патока лишь визжала и сотрясала руками. Ласка искала глазами маму – та ведь может её спасти! Однако мама исчезла, как запах ладана.

Патока стянула с вешалки платье и швырнула им в Ласку, но та уже выскочила из комнаты и опрометью бежала по коридору. Перескакивая через две ступеньки, Ласка бросилась вниз по лестнице. Не успела она спуститься, как стеклярусные шторы раздвинулись, и Тортоликая просунула в них голову. Ласка припустила быстрее. Она уже поворачивала к приёмной, но когти заскользили по полу, и…

ХРЯСЬ!

– Уф! – послышался чей-то голос.

Она влетела в кого-то головой, и её с силой отбросило назад. В глазах раздвоилось, а потом вдруг соединилось… в Джулепа.

– Ты жива? – спросил он, стряхивая с головы боль. – Я слышал, как ты кричала!

Ласка не сумела даже сказать ему: «Повернись! Беги!» – их обоих накрыло чёрным полотнищем. Сильные руки подхватили ткань за края, дёрнули им под лапы, стянули в узел, неловко опрокинув лис друг на друга, и поволокли по полу.

Скатерть обмякла. Ласка вслепую тыкалась носом, отыскивая края. Что-то тяжёлое царапало половицы. Чёрная ткань соскользнула с глаз Ласки, и она увидела, что Тортоликая притащила от двери стеллаж для обуви и поставила его на бок, зажав Ласку и Джулепа в нише под лестницей.

Патока засеменила по лестнице вниз, приговаривая: «Ох, ох, ох!» – а Джулеп тем временем выбрался из-под скатерти. Ласка забилась в угол, и Джулеп припал к ней сбоку. От его дрожи её дрожь только усиливалась.

Дамы нависли над ними – одна таращилась глазами навыкате, как у насекомого, другая – запавшими, точно у дикого зверя.


– Как они забрались в дом? – прошептала Патока.

– Видимо, тем же путём, каким убегала Аура, – нахмурилась Тортоликая.

Ласка мерила взглядом расстояние между женщинами и думала, сможет ли она перепрыгнуть стеллаж и улизнуть непойманной. Вот только Джулепу в его состоянии не убежать. А она ведь его не бросит.

– Как ты думаешь, они не… – Патока сморщила нос, – заразные?

– Да не похоже, чтобы заразные, – ответила Тортоликая.

– Ну, как ты можешь так говорить, просто…

– Уж я-то могу!

Вдохи и выдохи стремительно пролетали сквозь нос Ласки. Тёмный запах снова расцветал по всему дому. Он был густой, как от грозы, и к тому же острый, как у гнилого мяса. Ласка всегда умела различать в воздухе человеческие запахи, которые просачивались сквозь щели домов. Вот только она никогда не задерживалась возле какого-нибудь дома подолгу, чтобы научиться определять свойства тех запахов. Как они меняются в зависимости от того, что человек чувствует…

Страх, исходящий от Дам, – вот чем это пахнет, догадалась вдруг Ласка. Она знала: чем сильнее напуганы люди, тем опаснее они становятся. И прямо сейчас страх затопил весь дом. Вот только теперь, когда её нос опознал этот запах, было уже слишком поздно. Поздно для неё. Поздно для Джулепа. Поздно для Олео.

– Что нам теперь с ними делать? – призадумалась Тортоликая.

– Они молодые, – ответила с тенью улыбки Патока. – Посмотри, как сияют носики.

– А раз молодые, значит, не дерутся?

Патока в отчаянии заломила руки:

– Ой, я не хочу делать это заново. Вот клянусь, я потом это бульканье целыми днями слышала.

– Беруши воткнёшь, – фыркнула Тортоликая.

Джулеп попросту вжался в Ласку:

– Лас, о чём они говорят? Что значит «раз молодые, значит, не дерутся»?

Ласка знала, но не могла заставить себя ответить. Дамы собираются их утопить.

Ласка посмотрела по лестнице вверх, надеясь, что мама сейчас сбежит по ступенькам и встанет стеной между Дамами и своим единственным выжившим лисёнышем. Что раздастся её осуждающее рычание.

Но мама не появлялась.

– А знаешь что, – произнесла Тортоликая, вглядываясь в Комнату Духов. – А ведь наша прелестная Аура-то не вечна.

У Патоки приподнялись брови:

– И то правда. Рано или поздно придётся искать другую.

Что-то вдруг изменилось. В запахе Дам. Он стал легче. Слаще. Теперь они боялись гораздо меньше.

– Ну, двоих мы себе позволить не можем, – скривилась, глядя на лис, Тортоликая, и от неё снова повеяло кислым. – Выберем одну, а с другой, – она сковырнула в углу рта кусочек косметики и щелчком отбросила в сторону, – ты разберёшься.

Патока насупилась. Кривой зуб торчал между губами.

– Может, тогда отпустим ту, которую не оставим?

– Чтоб эти заразные собаки разодрали её на куски? – насмешливо хмыкнула Тортоликая. – Дорогуша, это называется милосердие. И потом, она может снова забраться сюда и перепугать клиентов. – Она улыбнулась лисёнышам, отчего косметика на её щеках пошла трещинами и обнажились перепачканные помадой зубы. Джулеп расхныкался. – Которая покрасивее?

Патока склонила голову набок:

– Хорошо бы, если бы в доме чувствовалась мужская энергия.

Тортоликая ахнула и хлопнула в мясистые ладоши:

– Я знаю, как это решить! Пойди принеси конфеток и старый ошейник Ауры. Тот, со звёздочками. Поглядим, кто из этих милашек к нам подойдёт.

Пока Патока суетливо порхала по дому, Тортоликая не спускала с Ласки и Джулепа внимательных глаз. Вскоре Патока возвратилась с ошейником, конфетами и – сердце у Ласки похолодело – ещё кое с чем в руках, о чём Тортоликая не просила…

С мешком. Ласка даже увидела – нет, наверное, просто почудилось, – бугорки под изношенной мешковиной: силуэты тел там, где ткань прикасалась к братьям.

Тортоликая забрала мешок, а Патока перегнулась через обувной стеллаж. От обеих пахло зловещей смесью сладости и грозовых облаков, яркого солнца и гнилого мяса.

Одной рукой Патока протянула кусочек липкой коричневой конфеты; в другой руке болтался расстёгнутый ошейник. Она широко улыбнулась, и возле ушей собрались пучками морщины.

– Ну, милашки, кто из вас хочет сладенького?

Ласка смотрела то на конфету, то на ошейник. Она никак не могла решить, что хуже. Сделать шаг вперёд и прожить горькую мамину судьбу – в ошейнике, взаперти в этом жутком доме, где её до последнего дня будут преследовать булькающие звуки? Или остаться в нише и испытать на себе судьбу братьев – оказаться в тесном мешке под водой, пока жизнь не вытечет из неё пузырями?

Вот только не своя судьба тревожила Ласку прямо сейчас.

Она толкнула Джулепа в бок:

– Иди.

Джулеп расхныкался.

– Что с нами будет?

– Всё обойдётся, Джулеп, – сказала Ласка и прикрыла глаза, чтобы он не увидел в них слёз. – Иди съешь эту конфету. И пускай Дамы наденут тебе ошейник.

Джулеп бросил на Ласку сокрушённый взгляд и принюхался к конфете в пальцах у Патоки. В животе хлюпнуло. Медленно, пригибаясь, он двинулся к женщине.

– Ну, вот… – улыбалась Патока, чей запах становился всё слаще.

– Назовём его Астрой, – прогудела вполголоса Тортоликая. – Понятно? Аура и Астра.

Джулеп приблизился и обнюхал конфету. Потом взял её в зубы и начал жевать. Медленно, осторожно, облизывая кривой зуб, Патока соединяла петлю ошейника на загривке у Джулепа.

Джулеп вдруг перестал жевать. Ласке на мгновение показалось, что у него опять урчит в животе. Но это урчание переросло в рычание.

– Нет! – тявкнула было Ласка, но Джулеп уже цапнул Патоку за пальцы.

– Ай! – вскрикнула Патока, отдёргивая руку.

Ласка даже подумала, что у женщины болтается откушенный кончик мизинца. Но это был только ноготь. Запах страха наводнил нишу.

– Вот тебе твоя мужская энергия! – орала дурным голосом Тортоликая. Набросив мешок на Джулепа, она дёрнула горловину вверх и завязала в узел.

– Нет! – взвыла Ласка. – Нет! Нет! Нет!

– Этот всё-таки, видно, заразный, – буркнула Тортоликая, отбирая у Патоки ошейник и подавая взамен мешок, на дне которого бились очертания Джулепа.

Патока мрачно вздохнула. Она сунула сломанный ноготь в рот и потащила мешок вверх по лестнице. Джулеп рычал и трепыхался что было сил.

Тортоликая помахала ошейником перед Лаской:

– Сейчас попробуем и с тобой. Есть надежда, что ты поумней своего дружка.

Ласку аж затрясло от ужаса. Вот и снова всё повторяется. Патока унесла топить Джулепа. Теперь его синие разводы будут видеться Ласке в каждой луже, что встретится на пути, его голос, вытекший пузырями, будет слышаться всякий раз, когда пойдёт дождь.

Ей хотелось удрать из этого дома. Сбежать из Города и даже не оглянуться. Ей хотелось упасть на живот и зажать лапами уши, чтобы задавить эти жуткие звуки, которые вот-вот просочатся каплями из ванной наверху.

Не успела Патока добраться до верхней ступеньки, как страх у Ласки куда-то исчез. У неё лёгкие лапы. У неё сильные мышцы. Она уже не беззащитный лисёныш.

Ласка стремительно прыгнула вперёд, оттолкнулась лапами от обувного стеллажа и щёлкнула зубами у подбородка Тортоликой. Женщина побледнела и, чуть не упав, отступила назад. Ласка спрыгнула на пол и бросилась бежать. Она взлетела по лестнице вверх, едва касаясь лапами ступенек, и подбежала к двери в ванную – та захлопнулась перед самым её носом, обдав Ласку волной воздуха.

Ласка прыгнула, пытаясь уцепиться лапами за ручку и открыть, но ручка была круглая. Когтями не зацепить. Ласка бросалась на дверь всем своим весом, снова и снова, даже пинала её задними лапами, пытаясь открыть.

Дверь даже не шелохнулась.

Ласка услышала, как изнутри с железным скрежетом повернулся кран. Заплескалась вода. Забулькала, наполняясь, ванна. Лёгкие Ласки тяжело вздымались и опускались. Дыхание никак не хотело выравниваться. От звуков из ванной ей казалось, будто она тонет сама.

БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

Тортоликая громко топала вверх по лестнице.

Ласка месила лапами, не зная, что делать. Она слышала, как сдавленно скулил Джулеп. Нельзя, чтобы его плач пошёл пузырями. Его надо спасти. Но как? В ванную не попасть. Единственный способ – остановить воду, пока…

Что-то щёлкнуло в голове у Ласки. Все загадки, что были в доме, вдруг прояснились. Журчание в стенах. Шорканье в Комнате Духов. Мамины исчезновения из гардеробной, таинственные, как запах ладана…

Всякий раз, когда Дамы задавали духам вопрос, это же мама им отвечала, царапая в темноте когтями.

БУМ! БУМ! БУМ!

Ласка увернулась от Тортоликой, которая накинулась на неё со скатертью. Ловко обогнув женские лодыжки, Ласка бросилась вниз по лестнице. Она вбежала в приёмную, юркнула под стулья и толкнула носом незакреплённую решётку вентиляционного отверстия.

Спустя мгновение Ласка уже забралась в пустоту между стен.


6

ЛАСКА ПРОТИСКИВАЛАСЬ МЕЖДУ чавкающим утеплителем и острыми краями деревянных подпорок, мимо дыр в облицовке особняка, через похожую на пещеру пустоту под лестницей.

Она добралась до вентиляционной решётки в Комнате Духов – видимо, отсюда мама вслушивалась в голоса Дам, а получив сигнал, принималась царапать когтями.

Ласка выследила, что журчание раздаётся из-под тусклого серебристого свечения труб. Принюхиваясь, она подошла к ржавому стыку, откуда трубы загибались вверх на второй этаж. Прижимаясь спиной к внутренней стене и цепляясь когтями за утеплитель, Ласка забралась наверх.

Она влезла на деревянную балку и по ней направилась к плесневелому зловонию ванной. Балка заканчивалась тёмной впадиной. Ласка спрыгнула в тесный закуток, где дерево за долгие годы покоробилось от влаги, и прислушалась к сырой темноте.

По другую сторону стены слышался приглушённый плеск. Хрипела Патока. Пузырями взмывали крики.

– Ну, хватит уже трепыхаться, и так тяжело! – проворчала Патока.

Отыскав трубу, которая уходила в стену ванной, Ласка набросилась на неё. Она кусала её, била в неё головой, колотила передними лапами. Труба не поддавалась.

С другой стороны стены уже не было слышно, как бьётся Джулеп.

– Вот, вот… – приговаривала Патока. – Всё. Успокойся.

Ласка подпрыгнула и всем своим весом обрушилась на трубу. Труба больно сложила её тело пополам. Ласка скользнула вниз и прыгнула снова. И снова. И снова. Разбивая о железо рёбра до синяков.

Труба скрипнула и ослабла. В глаза Ласке прыснула пелена воды. Ласка удвоила усилия – соскальзывая и поскальзываясь, колотила она по трубе чем только могла. Труба выскочила из стыка, извергая воду. Вода заполняла пустоту между стенами быстрее, чем вытекала сквозь щели. Ласка попыталась выскочить из закутка, но поток воды пригибал ей лапы.

– Ой! – завопила Патока с другой стороны стены. – Что такое творится?

Вода из сломанной трубы поднялась Ласке до пальцев… до колен… до плеч. Она подскакивала снова и снова, пытаясь уцепиться когтями за балку, с которой прыгнула вниз. После третьей попытки вода поднялась до ушей. Она обволакивала морду и затекала в нос.

Ласка рыгала и отплёвывалась. Вода была всюду. Она искажала пространство, погружала его во тьму и не давала понять, где что – близко ли, далеко ли. Розовый утеплитель покрывался пятнами и колыхался вокруг. Ласке сдавило лёгкие – дыхание вытекало из них пузырями. Заднее колено ударилось обо что-то острое, и она в ужасе посмотрела вниз. Балка теперь оказалась под ней – в воде.

Ослабевшими лапами Ласка в отчаянии принялась грести вверх – зацепиться за что-нибудь, за что угодно, лишь бы нос вынырнул из воды. И вдруг… Она полетела вниз. Нет, не полетела. С грохотом провалилась, подхваченная тёмным потоком. Он нёс её между стен, крутил и вертел вверх и вниз, вниз и вверх. Утеплитель хлестал по ушам, деревянная балка оцарапала губу, другая ударила по спине между лопаток.

И когда уже ни одной секунды она не могла удержать дыхание, когда лёгкие перестали трепетать, а лапы, устав плыть, вяло повисли… вода вынесла её к свету, что пробивался в щели. Ласка почувствовала, как что-то царапнуло ей бока, хлопнуло и отпустило.

Вода выбросила её в холодный вечерний воздух.


7

ЛАСКУ ЗАВЕРТЕЛО И ВЫНЕСЛО на замёрзший бетон. Она откашлялась от воды, и ободранные лёгкие мучительно задышали. Она взглянула в укрытое облаками небо, и на ресницы посыпались снежинки. Она увидела дыру, которая выплюнула её из Особняка Дам. Увидела пурпурный глаз, что горел в окне.

Из последних сил Ласка поднялась на лапы. Джулеп всё ещё оставался внутри. Наверху. В ванне. В мешке. Она даже не успела юркнуть в просвет между домами – резко распахнулась входная дверь, и по ступенькам раскатилась водопадом волна. Ласка спряталась за бордюр. На порог с вытаращенными глазами, размазанной косметикой выступила Тортоликая.

– Ты что натворила? – завопила она в дом.

– Ничего я не натворила! – завопила ей в ответ Патока. – Я разбиралась с одним нашим дельцем!

– Моя Комната Духов! – причитала Тортоликая, обхватив ладонями мокрые щёки. – Ты посмотри! Уничтожена!

– Наша Комната Духов!

Дамы скрылись из глаз.

Ласка дрожала в сточной канаве. Ей надо собраться с силами и бежать в дом – сквозь стены наверх, в ванную. Придумать, как спасти Джулепа… если он ещё жив.

Не успела она сделать и шага, как в открытую дверь выскользнул Джулеп и сбежал по крыльцу вниз, оставляя за собой мокрый след. Ласка только таращилась в оцепенении, пока он искал её по запаху за бордюром. Он рухнул с ней рядом, и они прижались друг к другу промокшими шубками, унимая дрожь.

– Что там произошло? – спросила Ласка. – Я думала, ты…

Джулеп моргнул мокрыми ресницами.

– Не знаю, – прошептал он. – Я был в мешке… И не мог дышать… Потом эта дама вдруг завопила. Разжала руки. Я хотел выбраться, но мешок был завязан. Я уж подумал, что всё. И вдруг увидал свет в уголке мешка. Нитки протёрлись. Словно кто-то жевал. Я стал царапать, кусать и разорвал угол. А потом выбрался, и как только выплыл, эта дама вдруг выбежала из ванной. И весь пол был залит водой.

Тёплая волна прокатилась по груди Ласки и поднялась до ушей. Получилось. Сломанная труба не остановила воду. Но она отвлекла Патоку, и Джулепу хватило времени убежать.

– Бр-р, – сказал Джулеп, вытряхивая из шубки воду. – Хорошо, что не ты угодила в этот мешок. Ты бы, наверное, не смогла прогрызть его так же, как я. И утонула бы.

Ласка улыбнулась и дала волю слезам:

– Наверное.

Джулеп даже не заметил, что её мех тоже насквозь промок. Она облизала у него на усах наледь, чувствуя признательность за то, что это возможно.

– Поговорила с призраком? – спросил он дрожащими губами.

– Нет, – соврала она, проглотив лёд. В груди снова похолодело. – Не поговорила.

Она вернулась сюда, в этот дом, чтобы узнать, как вылечить Олео. А уходит отсюда ни с чем.

– Тьфу ты! – скривился Джулеп. – Столько времени зря!

Он потрусил к водостоку.

Ласка оглянулась на Особняк Дам. Из окна, под светящейся пурпурной вывеской, смотрели на неё молочно-голубые глаза мамы.

Утопив братьев Ласки, Патока отправилась искать пропавшего лисёныша, а дверь в ванную осталась открытой. Ласка украдкой выбралась из-за унитаза и выскочила в коридор, подальше от ванны, и от мешка, и от безжизненных бугорков у него внутри.

В конце коридора она услышала, как мама скребётся в дверь гардеробной, оплакивая своих малышей. Ласка хотела подойти к ней, принюхаться через щель к её меху. Но Дамы мерещились ей повсюду. И Ласка неуклюже спрыгнула по ступенькам вниз, обнюхала стены приёмной и вдруг почуяла, как из вентиляционной решётки веет летом. Она проскользнула внутрь и выбралась из Особняка Дам, так и не сказав маме ни слова на прощание.

Через два дня её заметила Дасти. Ласка копалась в мусоре. Ей было всего лишь две луны от роду. Живот прилипал к рёбрам. Увидев лисицу, она пошагала прямиком к ней и уткнулась лицом в мех на животе.

«Ну, привет, ласковый лисёныш», – проговорила Дасти.

Имя приклеилось.

Глаза у Ласки вдруг обожгло, на ресницах растопило снежинки. Она кое-что поняла. То, что раньше не приходило ей в голову. Впуская Ласку, Джулепа и Стерлинга в свою жизнь, Дасти пришлось нарушить собственное же правило – оставлять других лис на произвол судьбы. И в памяти Ласки рыжий, как ржавое железо, мех лисицы засиял чуть ярче.

– Прощай, мама, – глядя на окно, прошептала Ласка. Она опустила голову и в первый раз пролила слёзы по своей другой маме. Прощай, Дасти.

– Идём, Лас! – крикнул Джулеп от водостока. – Жуть как холодно!

Ласка взглянула на него. Он стоял в сточной канаве, уже далеко от неё, и дрожал. Она дёрнула головой. Джулеп должен был погибнуть в этом мешке. Но он сказал, что уголок износился, нитки истончились, будто их кто-то жевал… Будто кто-то из братьев Ласки пытался спастись. И в самый последний раз Ласка взглянула в окно на маму. Может быть, призраки всё-таки существуют. Может быть, оставаясь невидимыми, они оберегают лис от страданий, не дают им повторить свои ужасные судьбы. Может быть.

Дрожь пробежала по спине Ласки. И показалась даже приятной. Ласка бросилась догонять Джулепа.


К КОНЦУ ИСТОРИИ альфа почувствовала успокоение. Словно что-то невидимо обогрело её. Интересно, размышляла она, может, страшные истории – не все, но некоторые, – это просто трагедии, о которых никто пока ещё не задумывался?

Младшие, очевидно, считали иначе. И недоросток, и бета сидели молча. Морды висели тяжело. Она чувствовала носом, как страх пробирается у них из-под меха.

Младшие лисёныши не привыкли к таким историям. Они привыкли слушать простые рассказы о том, как лисы выслеживают хитрую добычу. О сварливых фермерах, которые разводят кур, о вино граде, до которого не допрыгнуть. Они ещё никогда не слыхали историй об утопленных малышах. О мамах, которые не смогли позаботиться о своём потомстве. О заражённом лисёныше, которому суждено умереть.

Мама предупреждала альфу об ужасах мира, чтобы та была сто крат осторожней, когда водила брата и сестру в лес. Альфа должна была защищать младших от зла.

– Зачем вы рассказываете нам эту историю? – спросила она у Чужака.

Он не дрогнув посмотрел ей прямо в глаза:

– А как ты думаешь?

В его голосе не было раздражения. Не было жестокости.

Альфа внимательно смотрела в угасающие глаза Чужака. На его покрытые коркой раны. Кто он из этих лис? Джулеп? Олео?.. Стерлинг? Неужто лисёныш спасся каким-то чудом от Скрытого Человека?

Альфа увидела испуганное выражение на лицах у младших. Она хотела отправить их обратно в нору. Сказать им, что все эти истории – выдумка. Что раны заставляют Чужака бредить.

Но что, если недоростку и бете нужны эти истории? Если дикие лисы не будут знать об опасностях, исходящих от человека, они могут прощаться с жизнью, едва человек повалит последнее дерево.

Для того-то и существуют страшные истории… правда?

– Хотите послушать дальше? – спросил Чужак.

Альфа посмотрела на младших. Недоросток с бетой, глянув друг на друга, посмотрели на старшую сестру.

– Хотим, – ответила Чужаку альфа.

В завываниях бури она едва расслышала свой собственный голос.


Резиновые руки


1

НА МЕСТЕ НОЧЛЕГА Олео не оказалось.

– Куда он подевался? – прошептала, вытаращив глаза, Ласка.

– Я что, знаю? – ответил Джулеп. Он весь покрылся гусиной кожей, и мех торчал дыбом.

Они посмотрели на рубашку, где оставили рычащего лисёныша. Она всё ещё была тёплой. И жёлтый запах по-прежнему витал в воздухе подземелья.

– Олео! – крикнула Ласка. Голос разлетелся эхом по Кирпичным Норам.

– Рехнулась? – прошептал Джулеп. – Он же догадается, что мы здесь!

Ласка шагнула во тьму, но Джулеп тут же схватил её за хвост:

– Стой, стой, стой!

Она вытянула хвост у него из пасти и посмотрела сердитым взглядом:

– Что?

– Что значит «что»? Собралась рыскать в чёрных, как смоль, тоннелях? Искать заразного лисёныша, который может убить нас, как только его отыщем?

– Да, – сказала она и пустилась бежать.

– Подожди, Ласка!

Джулеп сорвался вдогонку, но тоннель поплыл у него перед глазами. В голове по-прежнему жестоко стучало, а всего час назад он едва не утонул.

Он ковылял за хвостом Ласки, которая летела в бескрайней тьме, и лишь изредка её кремовый мех коротко мелькал в заснеженном свете водостоков. Он внимательно вглядывался в тени, принюхивался, не запахнет ли жёлтым, прислушивался, не раздастся ли влажное дыхание. Вот как, спрашивается, уберечь от опасности Ласку, когда она сама от него убегает?

Вдали показался новый водосток, и в воздухе горько запахло выхлопными газами от машин. Лапы медленно подвели Джулепа к Ласке, которая остановилась в дюжине хвостов от водостока. Она присматривалась к чему-то – к какой-то тени в косом уличном свете. Спину тени сводили судороги. Голова яростно тряслась.

– Олео! – тихонько позвала Ласка. – Что с тобой?

Рваными, дёргаными кругами голова Олео повернулась к ней. Зубы нервно стучали. Клац-клац-клац-клац.

Глядя на это, Джулеп оцепенел от страха.

– Ласка, прошу тебя, – зашептал он. – Уйдём отсюда.

– Мы так беспокоились… – сказала Олео Ласка. Она выставила одну лапу перед другой, осторожно приближаясь к нему.

Джулеп знал, что ему надо выпрыгнуть вперёд, встать между Лаской и заразным лисёнышем. Так поступают альфы. Но Олео может наброситься от любого резкого движения.

– Ты как себя чувствуешь? – сделала ещё один шаг Ласка.

Словно в ответ, Олео выгнул трясущуюся морду к водостоку – к треугольнику ночи, в котором кружил снегопад. Джулеп принюхался к треугольнику и учуял запах острее, чем ледяной ветер, и такой чистый, что глубоко обжигал горло. Запах вновь навеял ему мелькание бинтов и шприцев, шарканье грязного белья и рычание кролика.

Пахло, как в Ветери.

– Ласка, стой! – прошипел Джулеп, увидев, как в водосток скользнула нить серебра. Нить сложилась петлёй на горле Олео, затянулась и потащила наверх, к решётке. Олео корчился и хрипел.

– Нет! – жалобно вскрикнула Ласка.

Она бросилась ловить Олео за хвост, но подбежал Джулеп и, толкнув её, вцепился зубами в загривок и придавил к мокрым кирпичам. Она рычала и вырывалась, но Джулеп держал её, собрав без остатка все силы – если б он только сумел точно так же удержать Стерлинга в тот самый день, когда им встретился Скрытый Человек!

– Отвали от меня! – не сдавалась Ласка. – Его надо спасать!

Джулеп посмотрел вверх. Олео исчез. Вместо него в водостоке появились глаза. Человеческие глаза. Укрытые стеклянными кружками. Глаза отвернулись, и хрипы Олео растворились в ночи.

– Р-р-р! – Ласка перевернулась, сбросила Джулепа и больно ударила его головой о кирпичи.

Она хотела броситься к ступенькам водостока, но Джулеп заставил себя подняться на лапы и загородил путь.

– Ты почему меня остановил? – зарычала она. – Я же могла спасти его!

– Это был человек из Ветери, – ответил Джулеп. – Олео, видно, приполз сюда на её запах. Он же дурак – думает, она помогает животным. – Голос его стал мягче. – Ты-то хоть не дури.

Рычание Ласки сделалось злее… и вдруг затихло. Она принюхалась к водостоку.

– Я не знаю, что она собралась с ним сделать. Я не почуяла её пота.

Джулеп ничего не понял. Да ему не очень-то и хотелось.

– Олео больше нет, Лас. Так же, как Стерлинга или Дасти. Теперь только ты и я. Больше еды для нас.

Ласка снова наморщила морду:

– С дороги, Джулеп!

Эти слова вонзились ему в сердце, точно клыки, но он не подал виду.

– Олео болен, Ласка, – сказал он, расставляя пошире лапы. – Если он укусит тебя, ты умрёшь.

– Я это знаю, – прорычала она в ответ.

Она хотела юркнуть мимо него к ступенькам, но Джулеп набросился на неё всем телом и придавил к стене. Завязалась борьба.

– А если знаешь, – прохрипел Джулеп, – чего тогда рвёшься следом за ним?

– А я не обязана тебе говорить! – крикнула, отбиваясь, Ласка.

– Ласка, я хочу спасти тебе жизнь! – воскликнул Джулеп, когда силы начали покидать его. – Почему ты всё время против?

– Потому что я хочу, чтобы Олео мне рассказал, где Ферма!

Лапы у Джулепа ослабли, и он повалился на бок. Лисы пыхтели, выдыхая облачка пара. В водостоке завывал ветер, окропляя снежинками лисьи шубки.

– Зачем тебе это знать? – удивился Джулеп.

Ласка крепко зажмурила глаза.

– Я понимаю, что Олео не спасти, – со слезами в голосе сказала она. – Но он знает, где есть ещё лисы. Те, которые заперты в клетках; которые вот-вот потеряют шкуры. Я не могу просто так сидеть, зная, что это произойдёт. – Она открыла глаза. – Город – жестокое место, Джулеп. Ты и сам знаешь. Он пережёвывает лис, травит их, закапывает живьём, топит, заражает. И чаще всего с этим нельзя ничего поделать. – Она посмотрела вверх на водосток, и снежинки посыпались оттуда ей на нос. – А что если в этот раз будет по-другому?

У Джулепа встал комок в горле. «А если нет? – хотелось ему сказать. – А если ты погибнешь, как Стерлинг и Дасти?» Но он держал морду на замке. От этих слов он чувствовал себя трусом.

Ласка протиснулась мимо него и поставила лапу на нижнюю ступеньку:

– Я пошла. Прямо сейчас. Пока запах человека не потерялся.

Джулеп вздохнул и с трудом поднялся на лапы.

– Нет, Джулеп, – сказала Ласка. – Сейчас я не могу тебя ждать. Прости.

– Я быстро! – возразил он и заморгал, прогоняя из глаз пульсирующую боль.

Ласка не стала спорить. Взяла и запрыгнула по ступенькам вверх.

– Ласка! – закричал он ей вслед.

Но она уже выскочила из водостока в ночь.

– Я требую, чтобы ты осталась! – прошептал он падающему снегу и рухнул набок.

Чему-то, похоже, только что наступил конец. Только чему? Этого он не знал.


2

ДЖУЛЕП ОЧНУЛСЯ В темноте. Он оторвал тяжёлую голову от рубашки и принюхался к воздуху подземелья.

– Ласка!

Голос эхом разлетелся в пустом тоннеле.

У Джулепа встал комок в горле. А вдруг Ласка не добежала? Вдруг она лежит где-нибудь мёртвая, а её кремовый мех покрывает грязью? Или хуже того: вдруг она бродит, шатаясь, по улицам – изо рта течёт, глаза липкие, прибилась к бродячей стае бешеных псов?

А вдруг Джулеп остался последней живой лисой в Городе?

Он почувствовал, как надвигается дрожь, и напряг мускулы, чтобы её унять. Он сжимал зубы, рычал и метал сердитые взгляды, пока дрожь не превратилась во что-то другое. В жар в ушах. В покалывание на загривке.

О чём Ласка думала, интересно, когда бежала по городу, который кишит помешанными собаками? Только о том, как спасти каких-то лис с Фермы, которых она никогда не видела?

– Да ни о чём она не думала! – крикнул он во весь голос.

Держать при себе заразного лисёныша – что может быть хуже? Надо было забыть про Олео, как только его покусали.

– Пс! – фыркнул Джулеп. – Надо было оставить его в ловушке!

С тех пор как они повстречали этого лисёныша – если Олео, конечно, лисёныш, – он не принёс им ничего, кроме несчастий и смерти, отнял у Джулепа лучшего друга, заменил машинами и проклятьями. Нет, Олео, конечно, явился в Ветери, чтобы забрать Джулепа, но ведь это из-за него Джулеп там оказался. Джулеп ни за что не стал бы перебегать дорогу, если б Олео его не подбил.

И вообще, Джулеп уже сам собирался сбежать из гробницы, когда объявился Олео. И не сказать, чтоб Олео вынес его оттуда. Джулеп сам тащил себя из подвала. И не его вина, что прóклятый кролик вырвался на свободу. Это злой человек вколол что-то Джулепу, и Джулеп стал вести себя странно.

Да если б Олео не стал перебегать эту улицу, собаки бы до сих пор были такими же глупыми существами на поводке, а Дасти была бы до сих пор жива.

– Однозначно! – возвестил в темноту Джулеп.

Он хотел стать Олео другом. Хотел, правда. Всякий раз, когда он называл Олео шавкой, лисёныш морщился, будто Джулеп укусил его за лицо. Стерлинг вот никогда не морщился. Стерлинг обзывался в ответ, и даже поинтереснее, и они с Джулепом перекидывались обзывательствами, пока не выяснится, что они оба ручные шавки и можно опять становиться лисами.

– Настоящими лисами, – проворчал Джулеп.

Он шмыгнул носом, прогоняя слезу. Что бы подумал Стерлинг, если бы увидел, сколько времени Джулеп проводит с Лисоидом, которого они изловили вместе? Что бы он подумал о Ласке, которая ходит везде за этим шавкоподобным, как будто Олео среди них – альфа?

Джулеп сдавил челюсти. Он вспомнил последнее наставление, которое ему дал отец. «Альфы прокладывают тропу другим лисам. Они учатся на историях прошлого, чтобы указывать другим путь вперёд».

Отец произнёс эти слова и повёл Джулепа в переулок, откуда благоухало рыбой. Он отыскал открытую банку тунца и решил попробовать. Отец Джулепа вырос в лесу, а значит, усвоил мудрость лесного жителя. Он не знал, что в Городе яд выглядит по-другому. Он не ярко-красный, как бывает в лесу, и не ярко-жёлтый. Он невидимый. И может скрываться в любой еде.

Отец стал задыхаться у Джулепа на глазах. Изо рта потекла пена. Язык распух. Глаза едва не выскакивали из черепа. Джулеп, тогда ещё совсем маленький, в ужасе убежал от собственного отца.

Через несколько дней Дасти и Ласка учуяли Джулепа под железными ступеньками какого-то бара. Он так никогда и не забыл запах того тунца. Память об этом запахе осталась у него в самом носу, и он всегда предупреждал Дасти, Ласку и Стерлинга, если от еды хоть чуть-чуть веяло той самой горечью. И он никогда ни к чему не прикасался раньше других. Даже когда вместе со Стерлингом они мчались наперегонки к кошачьей еде, он всегда давал Стерлингу выиграть.

– Так выживают в городе, – говаривал тихонечко Джулеп.

Олео было не суждено прожить так долго. Ему просто везло, когда он перебегал дорогу, или вторгался в Ветери, или когда заставил буйных собак гнаться за ним следом. Но шавчоночья судьба всё-таки настигла его. И убила Дасти.

Жар снова налил Джулепу уши, одарил приятным покалыванием в холоде подземелья. Дасти и Стерлинг были теперь в Подземном Лесу вместе с его отцом. А значит, это теперь его, Джулепа, долг – стать альфой.

Шатаясь, Джулеп поднялся на лапы и медленно заковылял по тоннелю. Лапы гнулись, будто мокрые веточки. Он возвратится в Ветери. Он отыщет Ласку. И спасёт ей жизнь. А Олео пускай остаётся там.


3

ДЖУЛЕП С ТРУДОМ выбрался из водостока на улицу. Он принюхался к снегопаду – не пахнет ли жёлтым – и поискал взглядом собачьи силуэты. Улица была пуста.

Он уже готов был двинуться в путь, как вдруг знакомый запах – острый и тёплый – угодил в нос. Он подо шёл к пожарной колонке и отыскал лужицу, которая расплывалась по слякоти. Ласка пометила это место. Принюхиваясь, он двинулся по тротуару и отыскал ещё одну метку – у мусорного бака. И ещё одну у газетного автомата. Моча Ласки уводила прочь от Ветери.

Джулеп похромал на её запах. От морозного воздуха кожа на черепе натянулась так туго, что головная боль казалась больше самой головы. Без Ласки его никто не подгонял, и, пройдя пару дюжин шагов, он падал в тень и ждал, когда пульсирующая резь отпустит глаза.

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

– Сначала жилые районы! – прокричал вдалеке какой-то человек.

Джулеп заставил себя подняться на лапы и заспешил прочь – как бы люди не прикончили его своими чёрными палками.

Метки Ласки вели его той же дорогой, которой лисёныши шли несколько дней назад. Дорога вела к парку. Он дохромал до тележки, где они с Олео охотились на «горячих собак», и припал к земле позади неё. Он принюхался, отыскивая в воздухе запах Ласки, но от него не осталось и следа. Словно кто-то за ней погнался.

Усталыми глазами Джулеп всмотрелся в спутанные ветки парковых деревьев. Ветки между стволами были белыми, точно кости. В орбите одинокого фонаря порхали снежинки и во все стороны, будто змеи, тянулись по снегу отброшенные ветками тени.

Ых

Ых-ых

Ых-ых-ых

Ых

Джулеп услышал, как пыхтят под деревьями собаки. Даже в своей безмозглости они возвратились на место, которое знали.

– Что за безумную дорожку ты, Ласка, выбрала? – прошептал себе под нос Джулеп, раздумывая, как ему пересечь парк, чтобы не покусали.

На пруду кружила снежная буря, и что-то заскрежетало поблизости.

РРРЕЕЕНННЬК!

Джулеп припал к земле, сердце отчаянно заколотилось, и тут он понял: это опрокинутая урна возле тележки царапает по бетону. Собаки в деревьях перестали пыхтеть, и Джулеп затаил дыхание, боясь, что они заявятся на звук и унюхают сочного лисёныша.

Но никто не появился из тени.

Налетал порывами ветер, подхватывал что-то в снегу и поднимал в воздух. Бумажный змей. Выпал из мусора в тот самый день, когда Джулеп опрокинул урну. Хвост змея вяло покачивался на подёрнутой льдом воде пруда.

Джулеп видел, как дети запускают в воздух такие штуки. Дети бегут по парку и держат в руках катушки с нитью, а змеи бороздят небо. Джулеп представил себе, как он хватает змея за хвост, разбегается и взмывает по ветру над деревьями, а потом приземляется по другую сторону, целый и невредимый. Это, разумеется, невозможно. Однако наводит на мысль.

Он принюхался, отыскал нить змея и по ней добрался до катушки. Взяв катушку в рот, он обошёл вокруг плоских боков мусорной урны. Потом заковылял прочь по хрустящей траве. Катушка, разматываясь, громыхала между зубов. Нить туго натянулась по водной глади.

Джулеп шагнул под отяжелевшие от снега деревья. Мёртвая сырая листва выстилала под ними землю. Джулеп пригнулся, стараясь не поддаваться порыву запыхтеть, и, открыв пошире глаза, стал вглядываться в шатающиеся тени. Когда тени замерли, он положил катушку на землю. Потом сжал нить зубами и дёрнул изо всех сил.

Нить выскочила из пруда, взметнула ввысь безупречную линию капель и с громким всплеском утянула в пруд урну для мусора.

РРРЕЕННННЬКККК!

ПЛЮХ!

В темноте вспыхнули липкие глаза. Запринюхивались сухие носы. Джулеп сжался под деревом в комок, а мимо прошелестела по листьям дюжина неровных шагов – выяснить, что это был за звук. Джулеп стал тихонечко обходить дерево и чуть не уткнулся в нос хриплому и тощему, как скелет, псу. Он метнулся к другому дереву, пока его не заметила другая собака – огромная, рыжая, – потом живо заполз за ствол, и ещё три пса тут же приковыляли под свет фонаря.

Собаки болтались у пруда, но к кромке воды не приближались. Только их мёртвые глаза были прикованы к урне, которая лежала поплавком на треснувшем льду.

Джулеп облегчённо запыхтел. Эти заразные псы оказались ещё легковернее, чем обычные. Если кто-то из них учует его, он просто-напросто дёрнет ещё раз за нить, вода в пруде заплещется, и собаки опять отвлекутся. Вот бы Стерлинг увидал этот трюк!

Джулеп подобрал катушку и стал разматывать её дальше, отступая между деревьев. До конца парка оставалась сотня хвостов, а нить вдруг взяла и кончилась. Уверенности поубавилось. Джулеп обернулся кругом и заметил маленький кирпичный домик, от которого пахло человеческими экскрементами. Он живо поковылял туда и спрятался поблизости за питьевым фонтанчиком.

Он выискивал под фонарями липкие глаза, истекающие слюной зубы. Взгляд его то расплывался, то собирался вновь.

Ых

Ых-ых

Ых-ых

Ыххххх

Клочья спутанного меха мелькнули слева. И пара залитых кровью глаз справа. Воздух пропитался густым жёлтым дыханием, и уже невозможно учуять, откуда подступают собаки.

Удушливый кашель заставил его обернуться. Из глубины деревьев прямо на него надвигалась пара чёрных липких глаз. Джулеп было попятился прочь от домика, но снова остановился, когда сбоку материализовалась белая фигура. Ещё одна собака его заметила. И ещё одна. И ещё. Окутанные туманом морды проступали из темноты, рявкали сухим кашлем, рычали, пускали густые нити слюны.

Собаки наступали со всех сторон. Джулеп искал спасения – он дёрнул головой влево, он дёрнул вправо. Он окружён. Одна из собак нападёт первой. Которая?

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

Оглушительный звук разодрал ночь – у Джулепа чуть не раскололся, словно от удара, череп. Но лисёныш остался стоять на лапах. Одной из собак повезло меньше. Она лежала мёртвая в брызгах крови. Другие псы обернулись и принюхались к деревьям.

И в морозном воздухе, вперемешку с жёлтым, растёкся ещё один запах… Жжёных листьев.

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм чк-чк

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм чк-чк

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм чк-чк

Ещё две собаки упали, забрызгав красным стволы деревьев. Джулеп оглядывал парк в поисках человеческой фигуры. Скрытый Человек может принять любое обличье. Листьев. Веток. Кирпичных стен. И теперь всё в парке становилось опасным.

Собаки дёргались, выворачивая морды странными углами, принюхивались к ночи в поисках мишени. Джулеп заметил просвет между двух собак и помчался туда. Разинув огромную пасть, одна из собак бросилась на него, но воздух взорвался снова…

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

– и псина свалилась замертво позади.

Джулеп выбежал из-под деревьев и оказался на краю парка. Он принюхался к траве, к тротуару, к улице, надеясь отыскать хотя бы лёгкое дуновение следов Ласки. Нос уловил едва заметный запах, оставленный ею, и привёл Джулепа к мокрому пятну на тротуаре. У него ухнуло сердце.

Это не моча. Это кровь.

И Джулеп на хромых лапах бросился бежать.


4

ЗАПАХ ЛАСКИ ОБРЫВАЛСЯ перед маленьким коричневым домиком. След из красных капель уводил по снегу на задний двор.

Джулеп юркнул под кусты живой изгороди и стал ждать, когда успокоится голова. От бега у него давило изнутри на глаза, и дом то распухал, то съёживался, а кирпичи и окна будто пульсировали.

Это была нора женщины из Ветери. Джулеп чувствовал, как через дверь просачивается её чересчур чистый запах. Голову заполонили картинки: полки с текучим ядом, стены, увешанные ловушками и капканами, инструментами для потрошения, липкие от лисьей крови полы.

Лапы у Джулепа будто приросли к месту.

Он сердито взглянул на них:

– Идём!

Он представил себе, как сейчас в доме Ласка вжимается где-то в угол, а человек готовит свои инструменты.

Однако лапы по-прежнему не хотели подчиняться.

Страх Джулепа ощетинился яростью. Зачем ему это надо? Едва лиса угодит человеку в руки, она всё равно что мёртвая. И Ласке пора бы это знать. Джулеп не верил тому, что Олео болтал о хороших людях. Вот нисколечко. Когда он станет альфой, он всегда будет помнить мудрые слова Дасти: «Меньше хвостов – меньше забот. Больше еды для нас».

Но чтобы это осуществилось, надо ещё себя проявить. Альфы прокладывают тропу другим лисам.

Джулеп выбрался из-под изгороди и, принюхиваясь, двинулся по следу из кровавых капель, мимо двух мусорных баков, на задний двор. Снег здесь был весь рябой от экскрементов животных. Джулеп уловил чуть различимый запах изнутри дома. Запах привёл его к задней двери – там оказался вход для собаки, точь-в-точь как в Ветери.

Джулеп толкнул головой гибкую пластиковую доску. В доме стояла темнота. На стенах не было ничего, кроме часов в виде кошки. Кошка водила глазами и качала хвостом, а от её «тик-так, тик-так» у Джулепа задёргались усы. Возле двери, прислонённый к косяку, стоял железный шест с проволочной петлёй – той, что поймала Олео.

Джулеп забрался внутрь. Собачья дверь захлопнулась позади, прищемив хвост. В паре хвостов от порога кровавые капли обрывались. Запах Ласки терялся в спёртом воздухе.

– Ласка! – проговорил он шёпотом, таким громким, на какой только осмелился.

Где-то скрипнул пол. Тихонько закрылась дверь.

Джулеп прокрался по мягкому ковру мимо дивана, кресел и оказался в коридоре. В дальнем конце светилась холодным светом какая-то комната, откуда долетал умопомрачительный запах, как из Городских кафе. Из комнаты вышел человек, и Джулеп тут же спрятался за угол. Женщина шла босиком по кафельному полу и бормотала под нос.

– Всего два новых образца, – говорила она. – Всего два мозговых ствола.

Ветери остался в памяти Джулепа как затуманенный сон, но он смутно припоминал человеческую фигуру, с ног до головы одетую в голубое, с резиновыми руками и огромными глазами из стекла. Но сейчас на женщине оказалось полосатое одеяние, обёрнутое вокруг туловища и стянутое полоской ткани. Глаза у неё были красные, с припухшими веками, как если бы она не спала несколько дней. Она шла шаркающей неровной походкой и без конца расчёсывала коросты, которые блестели на голом черепе.

Дрожащими руками она поднесла кружку к губам и отпила глоток. Сморщилась, проглотила и пошагала дальше.

– Осталось три дозы. На сколько ещё хватит? На шес терых? Семерых? – Она отпила ещё. Сморщилась. – Фх. Если повезёт.

Едва женщина скрылась из виду, Джулеп прокрался в коридор и толкнул носом первую же дверь. От увиденного на лапах тут же поджались пальцы.

На кровати сидели кучками маленькие дети, сделанные из стекла, а их туловища были замотаны белыми бинтами. Из-под бинтов торчали клочками шелковис тые волосы. В глаз одному из детей воткнут шприц. В центре виднелась маленькая, до странности комковатая фигура, совсем не похожая на куклу. Она была целиком туго замотана бинтами. В воздухе висел слабый запах жжёного мяса – тошнотворный, знакомый.

Джулеп двинулся дальше по коридору, не сводя глаз с женщины, которая расхаживала из стороны в сторону. Он принюхивался под дверями – ванная, кладовка, человечье гнездо, – пока не отыскал ту, что пахла глубже остальных. Он толкнул носом дверь и увидел три деревянные ступеньки, которые вели вниз, в помещение, похожее на пещеру.

Это был гараж. Почти такой же, как тот, куда Дасти с лисёнышами заглядывали в поисках еды. Воздух стоял холодный, пронизанный выхлопными газами от машины, к которым чуть-чуть примешивалось жёлтое. Единственным источником света был крошечный оранжевый огонёк, мерцавший в глубине громадного бойлера.

Джулеп прокрался на верхнюю ступеньку, чтобы лучше видеть. Тёмная лампочка свисала с потолка над серебристым столом – точно такой же он увидел, когда очнулся в Ветери. На столе лежало что-то большое и лохматое. Джулеп напрягся. Собака. В широко открытых липких глазах застыл ужас. Крапчатый язык вывалился из открытого рта, будто слизень.

Шерсть на загривке у Джулепа улеглась. Мёртвая. Это был тот золотистый пёс, который напал на них с Олео на улицах Города. Что человеку может понадобиться от мёртвой собаки? Джулеп решил, что ему совсем не хочется этого знать. Неужто женщина собралась её съесть? Нет. Ему решительно не хочется этого знать.

На подставке возле стола лежал поддон, а в нём несколько серебристых инструментов – и даже пила с сотней зловещих зубов. От их железного запаха под мехом на лапах у Джулепа стало покалывать.

– Л-ласка! – прошептал он.

В дальнем углу виднелась раковина, увешанная полотенцами и голубой тканью. Над раковиной на стене висела картина с маленьким мохнатым существом, наряженным в причудливые человеческие одежды. Существо стояло перед огромным полосатым шатром, широко растянув в стороны длинные руки. Клыкастая улыбка показалась знакомой, но память Джулепа так и не смогла ни за что зацепиться. Позади мохнатого существа вздымалось кольцо огня.

В другом углу гаража Джулеп заметил клетку и судорожно вздохнул. Прихрамывая, он спустился по ступенькам на бетонный пол. Мёртвая собака нависла над головой. Джулеп осторожно обошёл поддон, опасаясь, как бы серебристые инструменты не выскользнули оттуда и не пронзили его насквозь.

– А, – обронил Джулеп, когда добрался до клетки. – Это ты.

Олео лежал внутри – лапы дёргаются, глаза закрыты, веки дрожат. Губы всё так же кривятся, но зубы уже не клацают друг о друга. Морда накрепко стянута чёрной блестящей лентой. Дышит носом, часто и горячо: «Ы-ых ы-ых ы-ых ы-ых».

Дыхание Джулепа взялось повторять тот же звук, но он раздул рёбра, стараясь не поддаваться.

– Я не затем тащился в такую даль, чтоб спасать какую-то шавку.

Олео мог ответить ему только дыханием: «Ы-ых ы-ых ы-ых».

От этого звука у Джулепа обожгло глаза. Он открыл их пошире, чтобы не намокли.

– Ты никогда не умел отвечать, как Стерлинг.

Ы-ых ы-ых ы-ых.

Если б Олео не был в таком состоянии, если б от него не разило жёлтым, Джулеп, может быть, и открыл бы клетку, разгрыз бы чёрную ленту на морде лисёныша и предоставил бы его самому себе. А теперь-то уж какой смысл его спасать? Чтобы увидеть, как ещё один лис умрёт у Джулепа на глазах, как отец и Стерлинг?

Одинокая слезинка сбежала у Джулепа из глаза и потекла по усам. Он стряхнул её и снова принюхался. Он учуял, как из-под жёлтого пробивается настоящий запах Олео. Точно высушенные яблоки.

– Может быть, человек прогонит твою боль, – сказал он Олео, стараясь удержать дрожь в губах. – Как прогнал мою.

Ы-ых ы-ых ы-ых.

И пока чувство вины не пересилило Джулепа, он повернулся и шагнул к лестнице, твёрдо намереваясь отыскать Ласку и убраться отсюда.

Из коридора донёсся скрип. Человек вошёл в гараж, и Джулеп тут же сунул голову под нижнюю полку железного стола. Острые края царапали спину, когда он, распластав лапы, забирался дальше. Едва он успел подвернуть хвост в тень, как – щёлк! – гараж залило мерцающим зеленоватым светом.

Нос Джулепа следовал за ногами женщины, которые носились по гаражу. Он держал лапы наготове и только ждал, когда она повернётся спиной, чтобы выскочить из-под стола и взлететь вверх по лестнице. Женщина качнулась влево, и Джулеп высунул нос наружу. Но она вдруг обернулась, расплескав дугой кофе, тот забрызгал Джулепу морду и заставил отступить. Шаркая ногами, женщина двинулась вправо, и Джулеп выставил лапу. Но женщина ударилась бедром об угол стола, и от испуга лапа вжалась обратно.

Застрял.

С пульсирующей болью в глазах он следил, как тень женщины перемещается по бетонному полу. Женщина отхлебнула кофе и поставила кружку в поддон. Загрохотали серебристые инструменты. Следом ожила раковина. Женщина яростно скребла пальцы, будто хотела содрать с них шкуру. Потом она встряхнула сложенные куски ткани и обернула ими лицо, свою лысую голову и всё туловище. Закрепив на лице защитные очки, она с резким звуком натянула на руки резиновые шкуры – хлоп! Хлоп!

Резиновые Руки подошли к столу, и Джулеп заполз на животе ещё дальше под полку. Он услышал, как она перебирает в поддоне инструменты и как принимает решение с резким вжжжжжиг! Тень инструмента – длинная, зловещая, с сотнями зубов – поднялась в воздух и стала подбираться к собачьему трупу.

КХРМ хльп КХРМ хльп КХРМ хльп

Звучание влажного хруста было тошнотворно ритмичным. От него вибрировала полка, прижимаясь к ушам Джулепа, да и сам он весь целиком дрожал от ужаса. Чёрные капли стекали со стола и барабанили по бетону. От крови разило жёлтым.

– Ик!

Пила остановилась. Джулеп сложил лапы на морде, пытаясь сдержать икоту, – Ык! Ыкф! Ык! – а тень женщины, вытянув шею, оглядывала гараж. Она стала нагибаться к Джулепу…

Ы-ых ы-ых ы-ых.

…как вдруг Олео мучительно запыхтел. Тень повернула голову к клетке в углу, вздохнула и снова взялась за пилу.

КХРМ хльп КХРМ хльп КХРМ хльп

Икота у Джулепа улеглась.

Через несколько минут, за которые кишки в животе не раз успели перевернуться, пила с мокрым шшлп закончила работу.


Джулеп выглянул из-под стола и увидел, как Резиновые Руки поднесли к раковине голову собаки и плюхнули внутрь. Джулепу хотелось, чтобы Олео оказался неправ в том, что рассказывал об этой женщине. Но не настолько же! Резиновые Руки не излечивали раненых животных. Они отрезали им головы.

Джулеп взглянул на Олео, который беспомощно лежал в клетке. Лисёнышу нечего было делать с лисами Города; его опрометчивость принесла слишком много бед. Но он не заслуживал того, чтобы потерять голову.

Что-то снова забряцало, шаркнули ноги – Резиновые Руки завозились у раковины. Вскоре вспыхнуло зелёное сияние, яркое, неоновое, как электрическая вывеска. Женщина взяла в руки маленькое круглое блюдо – её большие стеклянные глаза загорелись отражённым зелёным светом. Она что-то удовлетворённо пробормотала в маску и поставила блюдо возле шприцев, наполненных коричневой жидкостью.

Джулеп целеустремлённо сморщил лицо. Когда Олео перебежал дорогу, Джулеп перебежал быстрее. Когда Олео добыл на охоте три «горячих собаки», Джулеп добыл четыре. И раз уж Олео спас его из когтей этого безумного человека, Джулеп тоже его спасёт. И даже не попадётся, как Олео.

ПЛЮХ!

Джулеп вздрогнул. На пол возле стола шлёпнулось полотенце. Он затаил дыхание, глядя, как Резиновые Руки склонились в опасной близости и принялись вытирать с пола кровь.

И вот как, спрашивается, ему вызволить Олео из клетки, поднять по ступенькам и вытащить через собачью дверь? Лисёныш даже ходить не может.

Не успел Джулеп задуматься об ответе, как в гараж просочился запах. Затянутых коркой ран и горелой плоти. Скрипнула верхняя ступенька, и Резиновые Руки посмотрели на дверь. Тень женщины изобразила в воздухе какие-то странные знаки.

– Уже проснулся?

– Ик!

Джулеп как мог сдерживал икоту, пока длинные чёрные стопы неуклюже шаркали по ступенькам вниз, волоча за собой полосы белого.



5

ИСКРИВЛЁННЫЕ СТОПЫ ТРЯПИЧНОГО прошлёпали розовыми подошвами по полу гаража совсем рядом с мордой Джулепа, забив его нос жутким зловонием.

В своих размытых воспоминаниях о Ветери Джулеп припоминал рыхлую кучу нестиранного белья. Но это существо оказалось сгорбленным и тощим, как скелет. Оно хрипело, как сама смерть, и волочило костяшки пальцев по кровавым разводам. Его сильные руки, казалось, могли разорвать лисёныша надвое.

Джулеп смотрел из-под стола, как Тряпичный, прихрамывая, идёт к клетке Олео. Размотав с одной руки полоску, он хотел было сунуть её между прутьев.

– Нет. – Резиновые Руки метнулись к клетке и отдёрнули руку Тряпичного. Пальцы женщины снова сделали несколько знаков. – Только мёртвых. Забыл?

Джулеп оцепенел. Теперь-то он знал, где Ласка. В комнате среди стеклянных детей. Тот самый замотанный бинтами комок. Видно, Тряпичный поймал её, когда она прокралась в дом, и забинтовал. Джулеп надеялся только, что Ласка ещё жива. Надеялся, что Ласке есть чем дышать.

Резиновые Руки открыли клетку, достали обмякшее тело Олео и поднесли к столу. Бирка у Олео в ухе резко звякнула о железо над головой Джулепа – он даже сморщился.

Вжжжжжиг!

Резиновые Руки выхватили из поддона инструмент, и его зубы располосовали воздух.

Тело Джулепа стало твёрдым как камень. Вот, значит, как. Она собирается убить Олео. Отрежет голову и швырнёт в раковину. Надо что-то делать. Прямо сейчас. Надо спасать Олео, надо вызволять Ласку, надо вытаскивать их отсюда.

Но если он сейчас выскочит, Тряпичный поймает его и забинтует. А Резиновые Руки распилят на куски…

Беспомощно вытаращив глаза, Джулеп смотрел, как Резиновые Руки наклоняют пилу к Олео. Грудь у Джулепа тяжело вздымалась. В уши толчками ударяла кровь. Он совершенно не знал, что делать.

На один лишь ус пила не успела дотронуться до горла Олео. Тень Тряпичного подалась вперёд и крепко ухватила Резиновые Руки за запястье.

Джулеп затаил дыхание.

– Я знаю, что ты хочешь помочь, – сказали Резиновые Руки, отрывая от запястья пальцы Тряпичного. – Но у меня в руках острое. – По полу запрыгали тени от пальцев женщины. – Опасно!

Пила опустилась снова, и снова Тряпичный схватил женщину за запястье и дымно зарычал:

– О-о, о-о!

– Ммф, – негромко выдохнули от боли Резиновые Руки. – Я знаю, это трудно понять, – сказала женщина, неторопливо помогая себе знаками, – но хворь у этого образца может заставить уйти хворь у других. – Её тень показала на раковину и на зелёное свечение круглого блюда. – Чтобы изготовить больше лекарства, мне нужно больше нервного вещества. Понимаешь?

Но Тряпичный ни в какую не желал отпускать её запястье.

Резиновые Руки вздохнули и положили пилу. Джулеп снова начал дышать.

– Вот, – сказала женщина и подошла к полкам. Она встряхнула пластиковый мешок и собрала в него с пола окровавленные полотенца. – Отнеси это к задней двери. Не в мусор. Не надо, чтобы соседи видели.

Джулеп внимательно наблюдал, как Тряпичный обхватывает мешок руками и вверх по ступенькам утаскивает в коридор. Снова послышалось шуршание пластика, и безголовое собачье тело с тягучим звуком съехало со стола и плюхнулось в новый мешок.

Резиновые Руки шмякнули тяжёлую ношу возле ступенек и крикнули в коридор:

– Как вернёшься, тут будет ещё один!

Женщина сняла с себя резиновые руки – хлоп!

Хлоп! – хлебнула кофе, потом подошла к раковине в углу и снова принялась тереть пальцы.

У Джулепа закололи онемевшие лапы. Резиновые Руки отвлеклись. Тряпичный наверху в коридоре. Другой такой возможности не представится. Но как ему, спрашивается, стащить Олео со стола, чтобы не заметили Резиновые Руки? Как ему, спрашивается, затащить бесчувственного лисёныша по ступенькам и пронести через собачью дверь?

Джулеп обшарил взглядом гараж. Он увидел бойлер и раковину, ступеньки и набухший мешок, поддон… и тень от кружки над ним.

Пока Резиновые Руки стряхивали с пальцев воду, Джулеп высунул голову из-под стола и ударил ей по ножке подставки, на которой стоял поддон. Кружка с кофе задрожала в углу поддона, потом перевернулась и на куски разлетелась по полу.

Резиновые Руки ахнули и обернулись, но Джулеп уже успел забраться назад под стол и щурился, прогоняя свежую головную боль. Женщина громко вздохнула от досады. Она собрала с пола осколки кружки и поднялась по ступенькам.

Не успела её тень скрыться в коридоре, как Джулеп выскочил из-под стола. Поёрзав задними лапами, он запрыгнул сначала в поддон, который тут же загремел инструментами, а потом – на железный стол.

Глаза обдало горячим дыханием Олео. Ы-ых ы-ых ы-ых.

– Не вздумай умирать, пока не оценишь! – прошептал Джулеп.

Он схватил Олео за загривок и стащил со стола – бах! Олео даже не взвизгнул, только задышал чаще.

Из коридора донёсся скрип. Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп. Джулеп живо подтащил Олео к ступенькам и, затаив дыхание, открыл носом громоздкий пластиковый мешок.

– Вот как надо спасать! – прошептал он Олео, стараясь развеять свой собственный страх. – А то заставил меня карабкаться вверх по лестнице!

Рывками и толчками он запихнул Олео в мешок и, не взглянув даже мельком на безголовую тварь внутри, сложил пластиковые края мешка над лисёнышем.

На ступеньки наползла тень Тряпичного, и Джулеп тут же спрятался обратно под стол. Тряпичный схватил тяжёлый мешок и с ворчанием поволок вверх.

Всем своим существом Джулеп хотел остаться здесь, под столом, но надо было уходить, пока не вернулись Резиновые Руки. На подгибающихся лапах он прокрался по гаражу, поднялся по ступенькам и выбрался в коридор. Поджимая хвост, он тихонько ступал позади Тряпичного, держась поближе к громоздкому мешку – вдруг Тряпичный оглянётся.

Мешок медленно проскользил мимо гнезда, мимо кладовки, мимо ванной. Джулеп услышал звуки в конце коридора – Резиновые Руки орудовали на кухне, которая расцветала запахом свежего кофе.

Как только мешок миновал комнату с куклами, Джулеп тут же юркнул в дверь. Он заскочил на кровать, раскидал по сторонам стеклянных детей и принюхался к бесформенному комку. Грóзы. Он схватил болтающийся конец одного из бинтов и начал быстро разматывать. Из-под бинтов показался кремовый мех морды.

Ласка шумно глотнула воздуха.

– Джулеп! – зашептала она. – Здесь кто-то ходит! Беги, пока он тебя не увидел!

– Он в коридоре, – прошептал в ответ Джулеп. – Нам надо поторопиться. – Он стянул ещё несколько бинтов и увидел кровь, которая сочилась у Ласки из задней лапы. – Тебя укусили?

– Нет, – ответила Ласка. – Это заноза. Я наступила в парке.

Джулеп не смог удержать слёзы.

– Джулеп, – сказала Ласка, – это же пустяки.

Он кивнул и зашмыгал носом.

– Я нашёл Олео. Он уже, наверное, у собачьей двери. И про Резиновые Руки он ошибался. Никакая она не хорошая. Надо убираться отсюда.

Вместе они сняли с Ласки остатки бинтов и спрятались за дверью. Они услышали, как Тряпичный, шаркая и сопя, прошагал обратно в гараж. Как только его тень миновала дверь, лисы выскользнули в коридор.

У собачьей двери Ласка сунула нос в пластиковый мешок и вытащила оттуда Олео. Лапы у него оказались липкие от собачьей крови.

– Живо, – сказала Ласка, выскочив за дверь и просовывая морду внутрь. – Помоги мне его вытащить.

Они вцепились зубами в шкуру на спине Олео и стали приподнимать. Ласка тянула на себя, Джулеп толкал, изо всех сил стараясь поднять Олео повыше и перетащить через железный порожек под гнущейся пластиковой доской собачьего выхода. Но Олео оказался тяжёлым и обмякшим – легче от этого не становилось.

– И почему с ним вечно приходится возиться? – проворчал Джулеп.

Он помедлил, разминая ноющие челюсти, и ухо вдруг уловило какой-то шорох. Он обернулся в коридор, и кровь похолодела в жилах.

В коридоре стоял Тряпичный. Он впился в них влажными глазами, вяло отвесив нижнюю челюсть. Его длинные пальцы сжимали шприц.

– Л-Л-Ласка, – прошептал Джулеп.

Ласка сунула голову под пластиковую доску собачьей двери:

– Вытаскивай Олео!

Она перепрыгнула через бесчувственного лисёныша, ринулась по коридору, встала, немного не добежав до Тряпичного, и угрожающе зарычала. Джулеп захлопал от изумления глазами. Ему вдруг стало понятно, что Ласка вовсе не видит в Олео никакого альфы. Она просто заботится о самых беспомощных из них троих.

Это Ласка – настоящая альфа.

Ласка бросилась на Тряпичного и чуть не вцепилась в руку. Тот увернулся и другой рукой схватил её за шкирку. Ласка рычала и клацала зубами. Тряпичный размахнулся, швырнул её в комнату с куклами и захлопнул дверь.

Джулеп ахнул. С альфой покончено.

Тряпичный медленно повернул голову. Покачиваясь, он двинулся по коридору – шлёп-шлёп, шлёп-шлёп, – и шприц поднимался в его руке всё выше и выше. Джулеп схватил Олео за ляжку. Он сжимал челюсти, напрягал шею, дёргал вверх и отчаянно пытался вытащить обмякшего лисёныша через собачью дверь. Но едва он сумел приподнять заднюю половину Олео, как передняя половина соскользнула с порожка и плюхнулась на пол изнутри.

Над Джулепом нависла тень. Он обернулся, не в силах умерить дрожь. Тряпичный заслонил собой всё вокруг. Он таращился на Джулепа, щерил клыки и в поднятой высоко руке сжимал шприц. Джулеп ждал, что шприц вот-вот обрушится вниз и раз за разом станет вонзаться в него и в Олео, пока от них ничего не останется.

Но Тряпичный так и держал шприц в поднятой руке.

На серебристом кончике иглы проступила капля. Джулеп принюхался. Пахло жёлтым.

– О-о, – протянул Тряпичный, кивая на Олео. – О-о!

Джулеп в замешательстве захлопал глазами. Он перевёл взгляд с Тряпичного на капающий шприц. Зачем надо вкалывать ещё больше жёлтого лисёнышу, у которого оно и так есть? И тогда он припомнил слова Резиновых Рук: «Хворь у этого образца может заставить уйти хворь у других».

В затуманенной памяти Джулепа всплыло, как Тряпичный тащил Олео вглубь Ветери. Морда Олео была вся в пятнах крови. И у Ласки тоже кровоточила лапа, когда она пришла сюда в дом. А Тряпичный поймал их и туго забинтовал. Как будто хотел помочь им.

Насчёт Резиновых Рук Олео чудовищно ошибался. Лисёныш, вероятно, почувствовал в Ветери что-то доброе. Просто не там, где надо.

Джулеп отошёл в сторону. Тряпичный воткнул шприц Олео в холку, кровь взметнулась облачком и смешалась с жидкостью внутри. Скрюченным большим пальцем Тряпичный надавил на поршень, и жидкость исчезла в теле Олео. Не вынимая шприца из холки, Тряпичный широко улыбнулся Джулепу, сунул ему в нос ноготь и съел всё, что там отыскал.

Бум! Бум! Бум!

Громкий стук сотряс заднюю дверь, и у Джулепа с перепугу подкосились лапы. Тряпичный обернулся – Резиновые Руки торопливо шагали из кухни.

Джулеп, не долго думая, схватил Олео за шкирку и утащил за диван. Он увидел, как женщина взяла Тряпичного за руку и быстро увела в коридор. Они прошли мимо комнаты с куклами. Джулеп услышал, как Ласка принюхивается изнутри под дверью.

Его опять охватила паника. Вот как ему, спрашивается, вызволить из комнаты Ласку? Как ему, спрашивается, вытащить Олео через собачью дверь?

Резиновые Руки отвели Тряпичного в гараж.

– Сиди тут, – сказала женщина, сопровождая речь знаками. Она прижала палец к губам: – Тихо.

Она затворила дверь и поспешила по коридору обратно, на ходу затягивая туже халат. Она открыла заднюю дверь и впустила внутрь струю несвежего запаха жжёных листьев.

– Курьерская доставка! – провозгласил хриплый голос. – Секретная доставка, скорей уж. Что скажут соседи, когда увидят, как я таскаю это к вам в дом?

Дрожь пробрала Джулепа до самого кончика хвоста. Ему знаком этот голос. Ему знаком этот запах. Он выглянул в щёлочку позади дивана. На пороге стоял Скрытый Человек, одетый в палки и листья.

«Нет, – ужаснулся про себя Джулеп. – Только не это».

– Вы очень долго, – сказали Резиновые Руки Скрытому Человеку. – Мне пришлось самой собирать образцы.

Скрытый Человек фыркнул.

– На улицах полно людей из службы отлова. Пришлось идти в парк ради ваших драгоценных образцов. – Он затащил на ступеньку что-то тяжёлое. Мешок из рогожи, откуда сочилась кровь. – Я всё же надеюсь, что мне заплатят.

Ыых-ыых-ыых-ыых

За диваном дыхание Олео вдруг стало тяжёлым. Громкое и горячее, оно вырывалось у него из ноздрей.

«Нет, нет, нет, – повторял про себя Джулеп, зажимая лапой Олео морду, чтобы заглушить звук, – не сейчас».

– Странное увлечение для ветеринара, – сказал Скрытый Человек, подталкивая ботинком окровавленный мешок.

– Я плачу вам не для того, чтоб вы задавали вопросы, – отрезали Резиновые Руки.

– Не так уж много и платите, учитывая, какая опасная работёнка.

Р-р-р-р-р-р-р…

Олео неожиданно выгнул шею. Он замотал головой вверх и вниз, напрягая челюсти, которые были накрепко стянуты лентой. Джулеп придавил морду Олео другой лапой и настороженно посмотрел вверх: вдруг люди услышали?

– Знаете, что я думаю? – проговорил Скрытый Человек. – Я думаю, вы как-то связаны с этой нашей нежданной напастью. А вдруг это из вашей клиники сбежал какой заразный зверёныш? Власти могут заинтересоваться.

Резиновые Руки помолчали немного.

– Власти могут заинтересоваться и тем, как вы поступаете с отловленными лисятами. Относите к ветеринару? Или выпускаете где-то в другом квартале, чтобы вам снова заплатили за их отстрел?

Ыых-рррр-ыых-ыых-ррррр-ыых.

Джулепу пришлось налечь всем своим весом, только чтобы дрожащая голова Олео не колотилась об пол. Но слова Резиновых Рук что-то расшевелили в его груди.

Скрытый Человек улыбнулся:

– Ситуация, значит, патовая.

Джулеп больше не мог сдерживать конвульсии Олео.

Ррррр-ыых-БАХ-ррррр-ыых-ыых-БАХ-рррррррррр.

– А? – Скрытый Человек наклонился через порог и быстро заглянул за диван. – Это вы что тут прячете?

Не успел Джулеп поднять глаза, как что-то тонкое схватило его за горло и вытащило из-за дивана. Тонкая штука туго натянулась и перерезала ему воздух. Он бился всем телом взад и вперёд, вертел во все стороны головой, пытаясь освободиться. Но Резиновые Руки железным шестом прижимали его к полу. Чем больше метался Джулеп, тем больше проволока сжимала горло, тем труднее становилось дышать.

Скрытый Человек расхохотался.

– А, вот, значит, какой образец? И вы даёте ему свободно бегать по дому? Неудивительно, что у вас животные сбегают из клиники.

Джулеп уже не сопротивлялся – пришлось перестать, чтобы не потерять сознание. Проволока немного ослабла, и он глотал воздух с испуганными судорожными хрипами. Дышать было трудно: запах жжёных листьев от Скрытого Человека сталкивался на пороге со жгучим запахом Резиновых Рук, и от этого забивало нос. В ушах лихорадочно колотилось сердце.

– Подержите, – сказали Резиновые Руки, подавая Скрытому Человеку железный шест.

Джулеп хотел было тихонечко выбраться в открытую дверь, но Скрытый Человек дёрнул его ближе к себе.

Резиновые Руки забрались за диван и вытащили оттуда Олео. Припадок уже прошёл. Женщина достала из холки Олео шприц, поднесла к носу, принюхалась, потом глянула в коридор и вздохнула.

– Хотите денег? – спросила она, сжимая пальцами бирку у Олео в ухе. – Я вам скажу, где можно получить больше, чем на отлове лис.

Она передала Олео Скрытому Человеку.

– Почему у него замотана морда? – спросил Скрытый Человек. – Он заразный?

Резиновые Руки сунули пустой шприц в карман халата.

– Ещё, видимо, будет некоторое время, – ответила она, подошла к маленькому столу и достала блокнот и ручку. Она что-то нацарапала, оторвала лист бумаги и вернулась к двери. – Я работала с ними раньше.

Скрытый Человек потянулся к листку, но женщина отдёрнула руку.

Она кивнула на Джулепа, который всё так же едва не задыхался:

– Вы оставите мне этот образец для вакцины. – Она вскинула подбородок и показала на окровавленный мешок. – А собак мы сохраним в секрете.

Скрытый Человек протянул железный шест и обменял Джулепа на листок бумаги. Прочитав, Скрытый Человек улыбнулся и затолкал бумагу в карман:

– Приятно иметь с вами дело.

Он достал из другого кармана белую палочку и сунул в губы. Потом разжёг маленький костёр и поднёс к палочке.

Резиновые Руки поджали рот:

– Погасите.

– С чего это вдруг? – хмыкнул в ответ Скрытый Человек и выдохнул дым внутрь дома. Дым колечками завился по коридору. – С чего это вдруг?

Глаза Джулепа метались между людьми. Скрытый Человек заберёт Олео и застрелит. Резиновые Руки отпилят Джулепу голову. А Тряпичный по своей простоте замотает туго Ласку бинтами и в конце концов выдавит из неё жизнь.

Но что может поделать Джулеп с проволокой на горле?

УХ-УХ-УХ-АЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ!

В глубине коридора, напрягая свои несчастные лёгкие, завопил Тряпичный. Гаражная дверь распахнулась настежь, и существо, отталкиваясь от пола ногами и кулаками, влетело в комнату.

– О-па! – выпалил Скрытый Человек и отступил от порога назад.

Тряпичный, тяжело дыша, встал под часами-кошкой и неистовым взглядом принялся обшаривать комнату.

– Не бойся, Рамзес, – сказали, запыхавшись, Резиновые Руки. Не выпуская шеста, женщина, как могла, показывала слова знаками. – Пожара нет. Всё хорошо.

Скрытый Человек расхохотался, не веря своим глазам:

– Вы что, оставили у себя этого обожжённого циркового шимпанзе? Это ж сколько законов может нарушить один ветеринар?

Тряпичный заметил красное свечение на белой палочке во рту Скрытого Человека и снова завопил так, что у Джулепа заложило уши.

ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ!

Тряпичный распахнул дверь в комнату с куклами и исчез внутри. Джулеп снова попытался выпрыгнуть за порог, но Резиновые Руки натянули проволоку и отрезали воздух.

ОЙ-ОЙ-ОЙ!

Тряпичный стремительно влетел в комнату с рулоном бинтов. Увидев его, Скрытый Человек тут же метнулся за угол дома, прихватив с собой Олео. Тряпичный не стал преследовать Скрытого. Он сбил с ног Резиновые Руки и повалил на пол. Женщина выронила шест.

Проволока на горле у Джулепа ослабла. Он затряс головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить проволоку через уши, пока Резиновые Руки шарили по полу в поисках шеста. Тряпичный, не переставая вопить, заматывал ей ноги необузданными кругами.

– Да мне не больно, Рамзес! – голосила женщина что было мочи, пока бинты покрывали её туловище всё выше и выше. – Не больно! Он меня не обжёг! Мне нужен этот образец!

Проволока наконец соскользнула с ушей Джулепа, и он оказался у распахнутой двери в то самое мгновение, когда Скрытый Человек снова зашёл во двор. Он держал чёрную палку.

Джулеп замер в дверях. Позади, в гостиной, цепляясь когтями за ковёр, к нему подбирались Резиновые Руки. Снаружи Скрытый Человек поднимал палку. Чк-чк!

– Джулеп! – крикнула Ласка.

Он обернулся и увидел её в коридоре позади вопящего Тряпичного.

– Ласка! – проскулил Джулеп. – Что делать?

– К Скрытому Человеку! – закричала она, принюхивась к запахам. – Беги к Скрытому Человеку!

Джулеп замер в недоумении.

– Верь мне! – ещё громче крикнула Ласка.

Он глянул в её разноцветные глаза и выбежал из дома навстречу Скрытому.

СШШШШШШШИИИИИИИУУУУММмммм…

Едва Джулеп коснулся лапами снега, спину пронзила боль. Перед глазами всё изогнулось и потускнело – и забор, и газон, и небо. Задние лапы отказались работать. Он бился с чернотой, заставляя глаза открываться шире, а сам шатался из стороны в сторону и волочил лапы по снегу, не разбирая дороги.

«Смешно», – думал Джулеп, пока мир вокруг расплывался и погружался во тьму. В памяти Джулепа чёрная палка звучала когда-то по-другому.


– ПРЕКРАСНО! – СКАЗАЛА БЕТА. – Вот все и умерли.

– Ты не слушала, что ли? – возмутился недоросток. – Тряпичный дал Олео лекарство! А Скрытый Человек не убивает лисёнышей!

– Нельзя прогнать жёлтое жёлтым! – сердито рявкнула бета. – А Скрытый Человек ни за что не оставит лису в живых. Это Скрытый Человек!

Альфа решила не мешать младшим спорить. В ней снова расцветала надежда. Почему, отчего – она и сама не знала. Скрытый Человек переловил лис. Олео по-прежнему болен. И альфа опасливо понимала, что, кажется, догадалась, где теперь окажутся лисы.

Но ведь Олео по-прежнему жив. А Ласка доверилась запаху Скрытого Человека. Лисы уже столько перенесли. Пережили столько ужасов Города. Может быть, они смогут пережить и то, что их ещё ждёт.

– А дальше? – спросила у Чужака бета.

– Да! – подхватил недоросток и помесил лапами. – А дальше?

Дыхание Чужака сделалось слабым, как летний ветерок.

– Это… – проговорил он через силу, – конец.

– Что? – воскликнула бета.

– Неправда! – закричал недоросток.

– Истории так не заканчиваются!

– Да! Они заканчиваются, когда всех лис минуют все беды!

– Согласен, – проговорил Чужак. Его голос утих до шёпота. – Это всего лишь конец моего рассказа.

Младшие притихли, как мыши. Альфа носом подтолкнула их поближе к себе.

– Когда слушаешь страшную историю, которая совершенно не про тебя, – говорил Чужак, – иной раз так и тянет её забыть. Забудешь – и даже к лучшему.

– Это как так? – спросила бета.

– Да, – подхватил недоросток. – Вообще ерунда какая-то.

Альфа тоже не поняла ни слова. Она выглянула сквозь сосновые ветки на кровавый след, который тянулся за Чужаком по снегу. След уже укутало белым…

У Альфы сдавило горло. Теперь она знала, куда этот след ведёт.

– Нам надо идти, – сказала она.

– Ничего не надо! – возразил недоросток.

– Надо узнать, чем кончилось, – вот что надо! – отрезала бета.

Они так и не поняли. Они так и не догадались, к чему клонит весь этот рассказ. И почему Чужак оказался в лесу. И что это для них значит. Альфа должна уберечь младших от бед.

Чужак не сводил с альфы затухающих глаз. Из-за крови, которая налипла на его мех, она не увидела сразу едва заметных отличий между ним и каким-нибудь диким лисом. Только сейчас она увидела рану у основания уха – там, где крепилась бирка.

– Скажите им, – попросила альфа. – Кто вы. Скажите младшим.

Веки у Чужака, затрепетав, закрылись. Он облизал с губ кровь. И назвал своё имя.

От изумления у младших открылся рот.

Чужак слегка улыбнулся и вздохнул. Выдох сгустился туманом в зимнем морозном воздухе.

Другого выдоха не последовало.



Лисий огонь


1

МИР ВОКРУГ ВСПЫХИВАЛ, как медленное сердце биение. Сознание возвращалось цветными пятнами. Картина перед глазами Ласки то растягивалась, то сужалась. Звуки коробились в ушах.

Грохотала тьма. Шумно спотыкалось дыхание. Гудел металлическим свистом ветер.

Она вспомнила, как Джулеп вдруг упал на бок. Вспомнила, как выскочила из дома и побежала к нему, как испугалась, что нос её всё-таки подвёл. Что Скрытый Человек всё-таки задумал что-то плохое для Джулепа.

Она вспомнила пучок красных перьев, который торчал у Джулепа из груди. А потом громкий хлопок. Боль в холке. И… ничего.

Ласка попробовала приподнять усталую голову, но что-то мешало. Верёвки. Сплетённые в сеть. А вокруг прочные железные стены. В воздухе одуряюще пахнет бензином.

Она почувствовала рядом с собой чей-то запах. Слабый. Цветочный запах от меха Джулепа. И – ы-ых ы-ых ы-ых – Олео. Его жёлтый запах слабел… растворялся.

Жизнь снова оказывалась непредсказуемой.

* * *

Ласка вздрогнула и очнулась.

Чёрный ветер щипал её за нос и за уши. Морозил слёзы в глазах, затуманивая обзор. Ей казалось, она плывёт под небывалым небом – не в дымке городских фонарей, а под бескрайним водоворотом колючих голубых точек. Это небо растянулось так широко и было таким чёрным и глубоким, что становилось страшно: а вдруг она провалится в него навсегда?

Звёзды мерцали и ускользали во тьму…


И она пробудилась от слепящего света.

Она прищурилась, пытаясь выглянуть за белую пелену, которая заливала глаза. Запах электричества – Голубой запах – извивался поблизости в железных путах.

Из света выступил силуэт, похожий на скелет. Остро и густо расцвело запахом пота. Кожаные руки схватили её туловище, будто оно ей больше не принадлежало. Пальцы подёргали мех, и слабое перепуганное рычание вырвалось у неё из горла. Руки поднимали ей хвост, оттягивали назад веки, тыкались в рёбра и тёрли дёсны. Холодное железо вгрызалось в живот и забиралось глубоко в уши.

Сердце у Ласки колотилось как сумасшедшее. Дыхание участилось. Глаза в глазницах бегали влево и вправо в поисках выхода. Где-то поскуливал Джулеп. Тяжело дышал Олео.

Она увидела серебристую вспышку, и острая как игла боль, пронзила основание уха. Боль ярче самого света.

И на этот раз Ласка была признательна за наступившую тьму.


2

КОГДА ЛАСКА СНОВА открыла глаза, она увидела переплетённую крест-накрест проволоку, в которой отражался красный свет. Она-то надеялась очнуться от кошмара, а кошмар никак не хотел заканчиваться. Она была в клетке.

Ласка перекатилась на живот. Слабость в мускулах потихонечку растворялась. Проволочный пол вгрызался в мех, доставая до самой шкуры, резал подушечки на лапах. В ухе стучала кровь, и что-то холодное и тяжёлое свисало на щёку. Ласка выворачивала голову, скашивала на сторону глаза – всё было тщетно: эта висячая штука ускользала от взора. Сверху, на потолке клетки, полыхали красные полосы, проливая тепло на её шубку. Но растопить холод в костях они не могли.

Из-за проволочной стены веяло таким жгучим холодом, что вдохни его, и лёгкие обрастут изнутри сосульками. Она увидела бескрайнюю лужайку, погребённую под снегом. С одной стороны стоял дом, кружевные окна светились огнём свечей. С другой стороны было огромное белое здание – зимней ночью оно напоминало безглазый череп.

Слева от Ласки высился стылый лес.

Справа тянулись двойные ряды клеток – точь-в-точь как та, в которой оказалась она. В некоторых сидели лисы, и чем больше сетчатых стен разделяло их, тем неяснее становились их очертания. У лис были вислые уши и непривычно большие глаза. Они таращились на неё.

Ласка расхныкалась.

– Что так грустить, дикарочка?

Это заговорила лисица из клетки рядом. Живот у неё был круглый, как камень.

– Где Олео и Джулеп? – спросила в панике Ласка. Мальчишек нельзя было ни увидеть, ни даже унюхать. Сердце её рвалось на куски – только бы учуять, что они живы!

– Кто? – не поняла лисица.

– Лисы, с которыми меня привезли!

– А! Вот ведь диковинные имена. Джу-леп на другом краю клеток. – Лисица повернула нос к освещённому свечами дому. – О-Триста семьдесят заболел, поэтому Ферн забрала его в дом – выхаживать. – Она покачала в изумлении головой. – Когда он сбежал, мы думали: наверняка умрёт. Но, видно, сбылась наконец мечта, и он стал домашним.

О-370. Это имя Ласка уже почти позабыла.

Какое-то слово попыталось забраться ей в голову – название этого места, – но она скривилась и прогнала его. Она почувствовала тогда запах пота Скрытого Человека. Она догадалась, что он их не убьёт. Если б она только знала, что он повезёт их сюда…

Хлопнув ушами и мотнув серебристой биркой, беременная лисица склонила голову набок:

– Тебя зовут С-002?

Так вот что за тяжесть свисает над щекой Ласки! Она упала на живот и попробовала лапой сбить бирку с уха.

– Удачи, – сказала лисица. – Теперь эта бирка стала частью тебя.

Каждый раз, когда Ласка дотягивалась лапой до бирки, острая боль пронзала ухо и даже череп. Ласка опустила лапу. Глаза налились слезами. Она вскочила и упёрлась лапами в проволочную стену, которая отделяла её от мира. Сетка выгнулась, но держала крепко.

– Мне надо отсюда выбраться, – прошептала Ласка.

– Зачем? – удивилась лисица. – С таким чудным мехом ты наверняка станешь самкой-производителем.

Ласка отпрянула от сетки. Плечи у неё сгорбились:

– Самкой-производителем?

– А Триста семидесятый правда жив? – спросил лис из клетки позади Ласки. Глаза у него сверкали красным.

Ласка посмотрела на дом и проглотила комок, что застрял в горле:

– Я очень надеюсь. Он заразился жёлтым.

На лице у лисёныша появилось огорчённое выражение, но он тут же стряхнул его с себя.

– Вот, что случается, – величественно произнёс он, – когда забываешь заветы предков.

Лис был одного с Лаской возраста – только-только вырастал из лисёныша в молодого лиса, – и было заметно, что он специально говорит низким голосом, примеряя к себе рычание альфы.

– Олео – самый храбрый лисёныш на свете, – сказала Ласка. – Он спас мне жизнь. И Джулепу тоже.

– Он перестал следовать самому важному правилу, – возразил лисёныш. – Он позволил дикости овладеть собой.

– Почему ты зовёшь его О-лео? – удивилась лисица, неуклюже выговаривая губами незнакомое слово. – Это не его имя.

– Уже его, – тихо сказала Ласка.

– У нас другие имена здесь, на Ферме, – проговорил лисёныш.

Вот оно. Это слово. Захлестнуло голову Ласки видениями. Бесконечные клетки. Висящие шкуры. Когда Олео говорил о Ферме, она казалась так далеко. И вот она здесь, эта Ферма, врезается в лапы и обжигает уши, поджидает её, грозная и холодная, на краю лужайки.

Ещё один лисий кошмар. Её и Джулепа.

Ласка обвела взглядом Ферму. Она представляла её себе совершенно иначе. Чтобы спасти здешних лис, надо быть снаружи, не в клетке. Только проволочную сетку ей не перегрызть. И лапы стали вялыми от изнеможения, как будто клетка высасывала из неё всю дикость.

– Я двоюродный брат Триста семидесятого, – сказал лисёныш.

Ласка навострила уши.

– Н-Двести одиннадцатый? Но ведь… Фермер должен был увести тебя в Сарай с первым снегом?

– Н-Двести одиннадцатый – моё старое имя, – гордо проговорил лисёныш. – Теперь я А-Двести одиннадцатый.

В Ласке пробудился трепет надежды. Это же лучший друг Олео. Он поймёт.

– Олео всё время о тебе говорит! – сказала она. – Как ему хочется вернуться сюда и спасти тебя!

– А меня, значит, даже не догадался упомянуть? – усмехнулась беременная лисица. – Ну, спасибо, Триста семидесятый.

– Я никуда отсюда не собираюсь, – проговорил А-211. Он наклонил морду и выставил бирку так, чтобы она засверкала в ухе под красным обогревателем. – Фермер сделал меня альфой. – Он кивнул на беременную лисицу. – Как только Восемьсот тридцать восьмая ощенится, придёт мой черёд рассказывать лисёнышам старые истории. Она обучила меня делу рассказчика, чтобы я мог обуздать в них дикость, сделать ручными. И тогда они с признательностью войдут в Белый Сарай.

У Ласки ухнуло сердце. И Стерлинг, и Джулеп всегда произносили слово «ручной» как что-то неприличное. А на Ферме этим, оказывается, надо гордиться.

Так вот почему П-838 не грызёт проволоку, чтобы вызволить на свободу себя и своих нерождённых малышей. Вот почему А-211 даже не думает ей помочь. Эти лисы – да ведь они всем довольны! Шубки их давно потеряли запах. Глаза их заволокло покоем. Вот что с лисами делает Ферма, догадалась Ласка. Она даёт им еду и кров и превращает в домашних животных, безвольных, послушных.

Она долго смотрела на смутные очертания Белого Сарая, занавешенные тысячами снежинок. Потом решительно сморщила морду. Она была совсем крохой, когда ужасы начали сыпаться на неё один за другим. И хотя страх одолевал её много раз, она всегда находила выход.

Она внимательно оглядела сетку и вспомнила, как они с Олео навалились всем весом на двери и заперли Дасти в Молочном Фургоне.

– Передай, пожалуйста, Джулепу, – попросила Ласка П-838, – если он надавит на сетку со своего края, а мы надавим со своего, может быть, нам удастся её порвать.

П-838 фыркнула.

– Не буду я ни на что давить. И ты не будешь. – Она показала носом на дом, где, прислонённая к двери, стояла чёрная палка. – Когда Триста семидесятый сбежал, Фермер выставил на крыльцо ружьё.

Ласка принюхалась к чёрной палке и почуяла слабый запах тухлых яиц. Совсем не тот, что стреляет перьями и укладывает лис спать. Это был запах, что проливает кровь.

– Наслушалась вранья Триста семидесятого? – заговорил А-211. – Наслушалась.

– Он и тут наговорил небылиц, пока не удрал, – хихикнула П-838. – Он решил, что Фермер хочет украсть наши шкуры.

– Это правда, – шёпотом ответила Ласка. – Люди в Городе носят их у себя на шее. Я видела.

– Это в Городе, – проговорил А-211. – А тут Ферма.

Ласка с трудом отдышалась.

– Я расскажу вам, что Фермер собирается с нами сделать. Я по запаху чую его намерения.

А-211 многозначительно посмотрел на П-838.

– Слушайте, – начала Ласка.

И она рассказала лисам о Городе.

Всё, что могла припомнить.

Она рассказала об Особняке Дам, где появилась на свет, и как совсем лисёнышем очутилась на улице Готорна. Рассказала о страшной кончине Стерлинга. О том, как они отыскали Олео и как не поверили поначалу, что он – лиса. И о том, как он хотел рассказать им о Ферме, и как они втроём – и Ласка, и Дасти, и Джулеп – отказывались слушать. У каждого имелись свои причины.

Было уже далеко за полночь, а она всё говорила и говорила – рассказывала лисам на Ферме о возвращении в Город, о дороге, о Ветери и о том, как один улизнувший кролик выпустил на улицы жёлтое безумие.

Глаза Ласки наполнились слезами, когда она заговорила о том, что произошло с Дасти.

О том, как лисица, которой они доверяли, набросилась на Олео. Она рассказала, как отправилась к маме, чтобы поговорить с духами и узнать, как вылечиться, а вместо этого узнала, как пахнет человеческий страх. И, наконец, рассказала, как с помощью этого трюка спасла и себя, и Джулепа от Резиновых Рук. Как им едва удалось унести лапы, не растеряв и пушинки с хвоста.

Ласка закончила рассказ и посмотрела на лис. Она думала, что увидит ужас, начертанный на их лицах. Надеялась, что они проникнутся всеми её невзгодами и поймут, как опасны люди. Все люди.

– Какой кошмар этот Город! – воскликнула П-838 и свернулась клубком, укрыв беременный живот. – Хорошо, что меня там нет и не будет.

А-211 одарил Ласку доброй улыбкой:

– Тебе очень повезло, что ты оказалась на Ферме.

Ласка захлопала от потрясения глазами:

– Вы не поняли. Олео говорил правду. Люди жестоки.

– Только не Фермер, – отозвался А-211 рычанием альфы. И даже немного повеселел. – Триста семидесятый всегда хотел отправиться на поиски приключений. В тенях ему мерещились барсуки, в лунном свете мерещился Снежный Призрак. Ничего такого там, конечно же, не было.

– Этот лисёныш был попросту одержим историями, – вставила П-838.

– Он насочинял всякой всячины про Сарай, потому что хотел нас напугать, – проговорил А-211. – Хотел заставить меня отправиться с ним на поиски приключений. – Под светом обогревателя взгляд его вспыхнул красным. – Однако я чту своих предков. Вот почему я теперь альфа.

Ласка расхныкалась.

Спорить с лисами здесь, на Ферме, было бессмысленно. Опасности Города были ясными и понятными. Яд, капканы, ловушки, несущиеся колёса. Бездумные люди, безмозглые собаки. Опасности же Фермы были скрытыми. Тихими. Эти лисы будут коротать дни в покое и неге, пока смерть не придёт за ними так же медленно и неотвратимо, как скисает молоко. Так медленно, что лисы даже не догадаются о её приходе, а там уже будет поздно.

– Ферма – это рай, Ноль-ноль-вторая, – проговорил А-211. – Фермер даёт нам тепло и кров. Ферн кормит нас дважды в день. Дважды. – Он с улыбкой оглядел стены клетки. – Ты, наверное, думаешь, сетка нужна, чтобы тебя удерживать. Нет, она здесь, чтобы ограждать тебя от всего дурного.

У Ласки что-то тихонечко зашевелилось в груди. Она никак не могла решить, кто хуже. Фермер, который оттягивает лисьи смерти на много лун, кормит их и заботится, чтобы потом украсть шкуры. Или же люди из Города, которые убивают быстро.

А-211 кивнул на бирку у Ласки в ухе:

– Ты получила на Ферме имя, значит, теперь ты одна из нас. Тебе больше незачем беспокоиться из-за Города. Надо всего лишь… остаться здесь.

В голове у Ласки перемешались все мысли. Лисы на Ферме казались такими счастливыми. В них чувствовалось умиротворение, которого она никогда не знала. Мышцы по-прежнему оставались вялыми после выстрела Скрытого Человека, да ещё и болели от тычков Фермера.

Ухо ни в какую не хотело заживать. Правда, надо признать, что обогреватели над головой понемногу растапливали холод в костях.

Она смотрела, как над Фермой кружат снежинки. На белые наряды деревьев. На мягкое мерцание в окнах дома. Всё казалось сказочным, странным. Если Ласка станет самкой-производителем, до её смерти пройдёт ещё много лун. В Городе она вряд ли смогла бы прожить так долго.

– Давай, теперь я расскажу историю, – предложил А-211. – Её передавали нам поколения предков. Может быть, тебе станет лучше.

Ласка ничего не ответила, но А-211 всё равно начал рассказывать.

История оказалась про Беатрис Поттер. О том, как она принесла Мию, беспомощного маленького лисёныша, в дом из темноты леса, как обогрела ей мех подле трескучего огня, как кормила её кроличьим мясом.

Ласка, всё такая же вялая от усталости, внимательно слушала. История была ничуть не похожа на ту, которую знала она. И вообще ни на какую историю, которую ей доводилось слышать. Там не было никаких клеток, или ножей, или варёных шкур. Никакого яда, бульдозеров, никаких мешков. Это была история о маленькой старой женщине, которая всем сердцем заботилась о животных, которая наполнила молодую лисичку добродушием и надеждой.

Ласка чувствовала, что это та самая история, которую ей всегда хотелось услышать.

И когда мисс Поттер отпускала Мию на волю, чтобы ей снова быть вместе с мамой, Ласке уже отчаянно хотелось верить, что всё в этой истории правда. Хотелось убедить сердце, что бывают на свете и хорошие люди. Что бывают места, где можно наверняка обрести спокойствие.

Как бы Ласке хотелось, чтобы мама не превращалась в медиума и не расписывала голосами призраков чудовищные смерти, а рассказывала вот такие истории. Как бы хотелось ей, чтобы Дамы были похожи на Беатрис Поттер.

Олео жестоко ошибся насчёт Резиновых Рук. Он насочинял историй про эту женщину, сделал её добрее, а Джулеп и Ласка из-за этого чуть не погибли.

А вдруг Олео жестоко ошибся и насчёт Фермы?



3

ДНИ ТЯНУЛИСЬ БЕСКОНЕЧНЫМИ снегопадами. Жизнь Ласки превратилась в сон.

Когда она не спала, позволяя ярким воспоминаниям о Городе тускнеть в памяти, то поглощала лакомые кусочки окровавленной пищи или слушала, как А-211 рассказывает истории о своих предках. Не все были такими же добрыми, как история о мисс Поттер. Но даже самые страшные из них казались далёкими и беззубыми. Ласка выучила урок. В проволочном уюте норы она вдруг поняла, что ей в конце концов стали нравиться приключения Юли и Мии.

Фермер, как выяснилось, пах довольно приятно. Когда он в следующий раз принёс её в Сарай, чтобы внимательно осмотреть, его руки, затянутые в перчатки, обращались с ней бережно. А когда глаза привыкли к слепящему свету, Ласка заметила, что на стропилах не висят никакие шкуры. Только зелёный железный ящик в углу. Ничего такого пугающего.

А-211 объяснил Ласке, почему пот у Фермера сделался кислым, когда он крепил ей бирку на ухе. Это потому, что он усмирял её дикость, хотел, чтобы она стала частью Фермы, хотел оградить её от опасности. Жаль, что Ласка тогда этого не знала. Она бы не стала рычать так сильно.

От Ферн, дочки Фермера, пахло ещё приятнее. Лимонным мылом. Её длинные ногти чесали через сетку лисичкины уши и избавляли от зуда куда лучше, чем собственные когти.

Страх, который Ласка носила в себе с лисёнышества, начал понемногу стихать. Мышцы уже не напрягались. Хвост восхитительно обмяк. Ей ничего больше не угрожало. Проволочная сетка со всех сторон ограждала её от Города и от невзгод зимы. Она была сыта, обогрета, окружена лисами, с которыми можно было поговорить – не о том, как выжить, а о том, какие интересные запахи долетают снаружи, или о будущих лисёнышах П-838, или о том, кому достались самые кровавые, самые вкусные кусочки.

Под необыкновенно широким небом Фермы Ласка чувствовала себя далеко-далеко от старой жестокой жизни. Ей только хотелось знать, как там Джулеп на дальнем конце проволочных нор. И ещё – как там Олео в фермерском доме.

Снежинки множились в воздухе, размывали перед глазами и Белый Сарай, и фермерский дом, и вот уже никак их не отличить от самой зимы.


Как-то раз, под конец ещё одного приятного снежного дня, Ласка свернулась клубком под обогревателями и вздохнула, довольная. Она слушала, как тихонько похрапывают А-211 и П-838, как шипят тающие снежинки на жестяной крыше её проволочной норы. Дыхание, прорываясь сквозь сетку, превращалось в туман, похожий на призраков ночи.

Туман.

Темнота.

Туман.

Темнота.

Туман.

Фигура.

Ласка захлопала глазами. На мгновение ей показалось, будто облачко пара на выдохе превратилось в кристалл. Но когда пар рассеялся, фигура осталась.

Ласка приподнялась на лапах, а фигура медленно запрыгала по лужайке, разрезая снег. Она что-то тащила за собой. Что-то мягкое и широкое – приближаясь, оно становилось всё белее от снежных хлопьев.

Ласка принюхалась к зимнему воздуху и учуяла запах – кисловатый и сладкий. От тёплой волны, хлынувшей из сердца, заёрзал зад.

– Олео!!!

– Привет! – сказал он, бросив мягкую штуку. Он поморгал глазами – уже не липкими – и обвёл взглядом Ферму. – Как мы здесь оказались?

Слёзы облегчения брызнули по усам Ласки.

– Люди, наверное, увидели твою бирку в ухе и поняли, что ты сбежал с Фермы.

Олео наклонил голову, чтобы разглядеть бирку.

– Дасти как-то сказала: это доказывает, что я принадлежу людям. Я захотел её оторвать, когда она так сказала. – И он снова оглядел Ферму. – Вот только мне кажется, я бы никогда не нашёл сюда дорогу по снегу.

Лапы ещё неуверенно держали Олео, но зато теперь он мог стоять сам. И лапы, и морда ему уже подчинялись. Мех уже не заляпан кровью, и жёлтым от него уже не разит. От него пахнет яблоками.

– Прости, Ласка, что втянул тебя во всё это, – проговорил он и посмотрел на дальний край проволочных нор. – И тебя, и Джулепа. Я вытащу нас отсюда. – Его нос вынюхивал А-211. – Всех.

– Зачем же нам уходить?! – воскликнула, виляя хвостом, Ласка. – Можно остаться. Здесь у нас есть и еда, и кров. – Она посмотрела на А-211, на П-838. Оба крепко спали. – На Ферме хорошо, Олео. Я была в Сарае – и там нету никаких шкур. – Она улыбнулась, надеясь, что он улыбнётся в ответ. – Я знаю, ты думал, будто Фермер плохой, но тебе надо просто поговорить с Двести одиннадцатым. Ты услышишь п-правду.

Олео вздохнул. Он потянулся назад и схватил мягкую штуку, которую притащил за собой по лужайке. Он замотал мордой и отряхнул с ноши снег. Ласка распознала уши. Пушистый хвост. Но вот всё остальное было не то. Плоское и жутковато гладкое.

Зимний холод просочился сквозь сетку. Миновал обогреватели и забрался Ласке в самые кости.

– Это?..

Олео кивнул.

– Это отец подарил Ферн. Я нашёл у неё в шкафу.

Ласка задрожала. Сетка снова врезалась в лапы. Обогреватели стали жечь уши. Покой у неё внутри превратился в лёд.

– Не покидай меня сейчас, Ласка, – проговорил Олео. – Нам надо отыскать способ вызволить всех из клеток.

Ласка глубоко вздохнула и попробовала стряхнуть онемение со своей шкуры:

– Я… кажется, знаю способ.

– Триста семидесятый? – зевнул, просыпаясь, А-211. – Это правда ты?

– Привет, Двести одиннадцатый, – сказал Олео.

А-211 принял величественную позу.

– Я теперь А-Двести одиннадцатый. – Он говорил с рычанием альфы, но для Ласки это звучало уже не так убедительно.

Двоюродные братья внимательно оглядели друг друга сквозь сетку. Они не виделись всего лишь одну луну, но в первый год жизни лисы растут быстро.

– Ну, – поинтересовался А-211, – как твоё приключеньице?

Олео опустил голову и посмотрел на лапы.

– Ничего страшнее со мной никогда не случалось. – Он посмотрел на Ласку. – И ничего лучше.

А-211 самодовольно ухмыльнулся:

– Хорошо, что я не пошёл с тобой. Пока тебя не было, Фермер сделал меня альфой. А вот ты… – Он посмотрел на Олео, на его всклокоченный мех, его исхудавшее тело. – Тебя как будто пожевал Булько… – Он заметил в снегу плоскую пушистую штуку, и голос его осёкся. – Ты притащил это из Города?

– Ты же сам знаешь, что нет, – сказал Олео. – Ты понюхай.

А-211 принюхался через сетку. Глаза его вылезли из глазниц, разглядев рыжеватый, как жёлудь, мех шкуры, белый, как луна, кончик хвоста. Он прижал уши. Потом так же резко выпрямил спину.

– Послушай меня, Триста семидесятый…

– Меня теперь зовут Олео, – перебил Олео.

А-211 захлопнул пасть.

Олео посмотрел на Ласку.

– Надо разбудить всех. – Он мельком обернулся на фермерский дом. – Только тихо.

Ласка взглянула на длинный ряд спящих лис, и её дыхание затрепетало от страха. Она посмотрела на П-838, и в сердце будто вонзилась заноза. Беременный живот лисицы мерно вздымался и опускался в сладком сне.

– Не вздумай, Ноль-ноль-вторая! – зарычал А-211.

Ласка бросила на него через сетку сердитый взгляд.

Он убедил её не замечать опасностей Фермы, не ведая, что передаёт ту же самую ложь, которую передали ему. Но теперь, когда он увидел шкуру, ему не было оправдания.

Рычание А-211 понемногу стихло:

– Я прошу тебя. Мы здесь счастливы.

Ласка отвернулась.

– Восемьсот тридцать восьмая! – зашептала она. – Надо вставать. Прости.

П-838 заворчала. Она перекатилась на круглый живот и прищурилась через сетку:

– Триста семидесятый?

– Привет, Восемьсот тридцать восьмая! – ответил он.

– Я тебя убью, понял? – выпалила она. – Мы уж думали, быть тебе собачьей едой, когда ты ушёл туда, за деревья. А ну, топай сюда, ты, бестолочь, эгоист… – Она увидела шкуру, и рот у неё оцепенел. – Это же Девятьсот сорок седьмой?

Олео наклонил голову.

Глазами, в которых металась паника, П-838 взглянула на Ласку:

– Значит, это всё правда? И мы все станем…

Ласка кивнула, проглотив комок в горле.

Живот П-838 заходил ходуном:

– Вытащите меня отсюда! Мои малыши!

– Разбуди остальных, – прошептал ей Олео.

П-838 перевела дух и взяла себя в лапы.

– Эй! – прошипела она лису, который спал через несколько клеток от неё. – Вставай!

Лис шевельнулся и увидел на снегу плоскую фигуру. Он задрожал и разбудил лису по соседству. Клетки переполнились зевками и недовольным ропотом. Но когда лисы увидели, что, изведённое морщинами, лежит перед ними, на Ферму, будто снегопад, навалилась тишина.

Все посмотрели на Олео.

– М-м, – начал он дрогнувшим голосом. – Вы, наверное, сейчас испуганы и сбиты с толку. Вы теперь понимаете, что я не врал вам про Белый Сарай. – Он попробовал унять дрожь. – Но если мы хотим убежать отсюда, я говорю про каждого, нам надо действовать прямо сейчас. Ночью. Пока не проснулся Фермер.

Лисы в клетках переглянулись между собой. Раньше никто и никогда не просил их ничего делать.

А-211 откашлялся.

– И сколько мы там протянем? А, Триста семидесятый? – спросил он так громко, чтобы слышали остальные. – Пару лун? Может быть, три.

Ласка вспомнила всех, кого потеряла. Стерлинга. Дасти. Братьев. По одной лисе на каждую прожитую ей луну.

– Мы все знаем истории, – вещал А-211, поворотив морду вдоль ряда клеток. – По ту сторону нет ничего, кроме зубов и капканов. А зима – самый свирепый хищник. Это известно любой лисе. Если нам остаться на Ферме, мы проживём дольше. Избавленные от всяких забот.

П-838 ткнулась носом в беременный живот. Наверное, лисица никак не могла взять в толк, чем же она станет кормить лисёнышей по ту сторону. Если бы только Ласка знала ответ!

– Я не стану врать, – громко произнёс Олео. Морда его ощерилась. Не от рычания. От боли. – Жить по ту сторону тяжелее. Тяжелее намного. Никто не станет кормить вас или вычёсывать шубку. Там нет жестяных крыш, которые уберегут вам уши от дождя и снега. Нет обогревателей, которые согреют вам мех. Нет сетки, чтобы оградить вас от опасности. – Его голос зазвенел громче. – Но зато там есть тысячи красивейших мест и еда, которую вы даже не пробовали. Представляю, как вы отведаете свою первую «горячую собаку»!

– У-у, «горячие собаки»! – послышался голос Джулепа на другом краю клеток.

– Лисы могут жить хорошо и по ту сторону, – сказал Олео и улыбнулся Ласке. – Хорошие лисы. Которые присматривают за хвостами друг друга, которые оберегают друг друга от машин, от людей, собак.

Страх у Ласки чуть-чуть растаял.

– По ту сторону, – продолжал Олео, – вы узнаете, что о вас думают люди. Лисы в городе – это вредители. – Он посмотрел двоюродному брату в глаза и поставил лапу на шкуру. – И на Ферме мы тоже вредители. Только с красивым мехом.

Лисы в клетках сидели не шелохнувшись.

– Истории, которые нам передали предки, запугали нас, – говорил Олео. – Но они же и показали нам, как можно выжить за пределами Фермы. Вот для чего они предназначены. Чтобы разбудить дикость, которая сидит у любого из нас внутри. Чтобы мы могли совладать с любыми невзгодами. Даже с теми, которые не встречались ещё ни одной лисе. – Олео сел, держа спину прямо. – Итак. Кто идёт с нами?

Клетки задребезжали. Лисы расхныкались и принялись в нерешительности месить лапами. И вдруг П-838 склонила морду. А за ней, один за другим, склонили все остальные. Только А-211 заскрежетал зубами.

Олео облегчённо вздохнул:

– Ласка!

Голос у Ласки чуть не провалился в горло, но она успела его поймать. И рассказала лисам свой план.


4

– НАВАЛИСЬ! – ПРОШЕПТАЛ ОЛЕО.

Лисы навалились головами на сетку. Они напрягали мускулы, упирались лапами в проволочный пол и толкали внешнюю стенку клеток, собрав воедино всю до последней капли дикости, что ещё оставалась в них. Толкали из страха стать точно такой же шкурой, что лежала на снегу.

Только А-211 оставался в глубине клетки.

– Навались! – произнёс Олео чуть погромче.

Лисы толкнули снова, и сетка покачнулась наружу. В дереве заскрипели гвозди.

П-838 вдруг ахнула и повалилась на бок в своей норе. Ласке пришлось удвоить усилия – вжиматься ушами в острую проволоку, давить, не замечая, как сводит шею, и наконец…

Р-р-р-р-р-дзеньк!

Что-то звонко оторвалось.

Ласка возликовала всем сердцем. Она посмотрела направо, потом налево, отыскивая место, где поддалась сетка. И отыскала. Давя на угол своей клетки, Ласка отогнула сетку возле перегородки, и со стороны А-211 выскочил гвоздь. А-211 сердито разглядывал новую дыру в клетке.

– Ещё! – прошептал Олео.

Лисы тяжело дышали в изнеможении. Жизнь, проведённая в клетках, лишила их сил.

– Ещё чуть-чуть! – призывал их Олео. – Вы почти выбрались!

Яркий свет прорезал снегопад. В фермерском доме вспыхнули окна.

Ласка оцепенела. П-838 задёргала лапами:

– Ой, нет, ой, нет, ой, нет!

Олео панически искал выхода и вдруг увидел дыру в клетке двоюродного брата:

– Прыгай, Двести одиннадцатый!

А-211 уставился на дыру, пытаясь проглотить комок в горле.

– Мы с тобой можем спасти всех лис! – торопил Олео. – Откроем клетки снаружи! Будем как Мия и Юли!

А-211 посмотрел на Ласку. Его трясло.

– Олео не позволит тебе пропасть, – сказала она. – Он умеет.

А-211 прерывисто вдохнул. Потом наклонил голову и сунул морду в узкую прореху между сеткой и деревянной подпоркой.

– Вот так, – подбадривал снизу Олео. – Молодец…

Ласка дёрнула головой в сторону дома. Дверь в доме начала открываться.

– Ай! – взвизгнул от боли А-211.

Его бирка уцепилась за сетку. Он извивался, пытаясь освободиться, но сетка держала прочно.

Ласка подскочила к нему, сунула клыки сквозь проволоку, и сжала бирку зубами – холодную, железную. Она с силой рванула назад. Что-то хрустнуло. На языке остался вкус крови. А-211, освободив ухо, выскользнул из клетки и упал на снег.

– Беги! – крикнул Олео, бросаясь к деревьям. – Мы за другими ещё вернёмся!

Ласка с тревогой смотрела, как А-211 пытается встать на лапы.

На снегу он был совсем неуклюжим – то задняя лапа утонет в сугробе, то передняя. На веранде сгустилась тень Фермера. Ласка учуяла, как его пот сделался тошнотворно кислым.

Олео остановился на краю леса.

– Давай, Двести одиннадцатый! – призывал он двою родного брата. – Ты добежишь!

А-211 старался как мог, но был не в силах вытащить из сугроба лапы.

– Ступай легко! – крикнула ему сверху Ласка.

Она повернула нос к дому и увидела, как Фермер схватил ружьё, стоявшее на веранде, и направил на лис. Чк-чк!

– Олео!!! – завизжала Ласка.

СССССШШШШШУУУУУМММММммммм…

Невидимая линия прорезала хлопья снега, разодрала пополам зимний воздух. А-211 рухнул, оросив снег красными брызгами.

– Нет! – пронзительно вскрикнул Олео под звук выстрела, который эхом раскатывался по Ферме.

Фермер нацелил ружьё на Олео и вдруг опустил, увидев, как тот мчится назад к двоюродному брату. И пока Олео жалобно скулил, обнюхивая рану в груди у А-211, Фермер успел перейти лужайку. Он схватил Олео за шкирку, поднял и впился взглядом прямо в глаза.

– Тебе повезло, что моя дочь тебя любит, – процедил он.

Олео безвольно висел в кулаке Фермера. Лицо оцепенело от ужаса. Он даже не зарычал, когда Фермер затолкал его в клетку А-211, отыскал выпавший гвоздь, зацепил им сетку, натянул и прикладом ружья заколотил гвоздь в дерево.

Фермер наклонился снова, ухватил А-211 за хвост и поднял его покачивающееся тело. На этот раз Ласка не отвернулась. Она даже не пыталась превозмочь боль, которая сверлила в груди, в том самом месте, где выстрел угодил в грудь А-211.

Фермер оттащил А-211 на веранду и швырнул на пол. Потом схватил молоток и дребезжащую жестянку и возвратился к клеткам. Он яростно заколачивал гвоздь за гвоздём в основание сетки, укрепляя её по нижней линии.

Закончив, он просунул пальцы в проволочные ячейки и резко дёрнул. Гвозди не поддались.

На пути к дому Фермер заметил шкуру А-947, которая валялась в снегу посреди лужайки. Он поднял шкуру, покачал головой и ушёл в дом.

Ласка посмотрела на Олео. Он лежал неподвижно в клетке двоюродного брата.

– Сочувствую, Олео.

Он даже не моргнул. У Ласки оборвалось сердце. Он проделал такой долгий путь обратно на Ферму, чтобы спасти лучшего друга. И не сумел.

Она прижалась к разделявшей их проволочной стене и, как могла, попыталась утешить Олео. Ласка взглянула на Белый Сарай и потихоньку начала готовиться к медленной смерти, которая ждала их впереди.


5

НАСТАЛО УТРО, МОРОЗНОЕ и прозрачное. Ласка даже не поднялась ему навстречу.

Она лежала и смотрела, как прорывается сквозь облака яркий рассвет, как начинает сверкать заснеженная лужайка. Солнце ещё не прогрело воздух, как тучи снова сбились в густую серость, и, поглощая Сарай и фермерский дом, вернулся, будто в отместку, снег. Ветер резал его углом, укрывал снежинками шубку Ласки и оставлял таять под электрическими обогревателями.

Вот бы, думалось Ласке, её замело снегом всю целиком.

В соседней клетке П-838 крепко прижимала к животу колечко хвоста, словно хотела не дать лисёнышам появиться на свет. Она дёргала лапами и жалобно скулила. Ей снились дурные сны. Ласка не могла на это смотреть и перекатилась на другой бок.

С тех пор как Фермер затолкал его в клетку двоюродного брата, Олео даже не шевельнулся.

– Олео, – прошептала Ласка.

Никакого ответа. Он дышал медленно и неглубоко. Ледяные порывы ветра ерошили его мех.

Сколько они были знакомы с Лаской, Олео всегда носил в своём сердце Ферму. Даже когда Дасти велела ему заткнуть пасть и помалкивать о прошлом, он каким-то чудом сохранил в себе надежду когда-нибудь вернуться сюда и спасти всех, кого любит.

Вот только не всякая история кончается хорошо. Кому как не Ласке об этом знать.

Чтобы выжить в Городе, ей пришлось упрятать память о братьях глубоко внутрь. Но теперь, увидев, как Олео бьётся за что-то совсем безнадёжное, она догадалась: воспоминания, что причиняют боль, могут творить добро. Они помогли другим лисам избегнуть опасности и сохранить в живых самые яркие мгновения прошлого. Они помогли ей самой вспомнить, что на свете есть за что драться.

Не рассказывая о братьях, Ласка не просто задушила память о них – она утопила их второй раз. Утопила в молчании. А теперь уже никогда ей не рассказать историю о братьях своим собственным лисёнышам.

– Эй!

Чей-то шёпот дёрнул лисичку за ухо. Ласка подняла голову и посмотрела на П-838. Та по-прежнему крепко спала.

– Эй! – снова сказал тот же голос.

Ласка выглянула сквозь сетку. Там, на снежной лужайке, стояли три диких лисёныша. Они смотрели на неё снизу вверх, а их шубки полыхали на снегу рыжим. Альфа и бета были лисичками. Недоросток – мальчишкой.

– Э-э, – растерялась Ласка, – да?

– Мы пришли вас спасать! – завопил недоросток.

– Тише! – осадила мальчишку альфа. – Мы ещё не решили.

– Вот! – рявкнула недоростку бета. – И закрой тявкалку!

– Я твою закрою!

– Ф-ф! – сердито фыркнула альфа, заставляя обоих умолкнуть.

Не сводя глаз с диких лис, Ласка слегка повернула морду.

– Олео! Посмотри!

Олео не шелохнулся.

Альфа принюхалась к Белому Сараю:

– А для чего эта ферма?

– Здесь… – голос у Ласки осёкся. – Здесь делают шкуры.

– Говорила же! – толкнула недоростка бета головой в бок.

С перепуганным лицом недоросток уставился на Белый Сарай.

– Вы, наверное, Ласка? – спросила альфа. – А это – Олео?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Ласка.

Альфа выдохнула облачко тумана:

– Н-Двести одиннадцатый рассказал нам вашу историю.

Олео неожиданно подскочил:

– Вы видели Двести одиннадцатого?

Альфа кивнула:

– Он нас нашёл. В лесу.

Ласка повернулась к веранде и посмотрела на то место, куда прошлой ночью Фермер швырнул А-211. Доски были перемазаны кровью, а тело исчезло.

Олео поднялся на все четыре лапы и сунул нос в проволочную сетку:

– Где он? Можно его увидеть?

Бета повесила голову. У недоростка поджались уши.

– Он… не выжил, – сказала альфа.

Олео уронил морду. Слёзы закапали сквозь проволочный пол.

– Я сочувствую вам, – проговорила альфа. – Он был хорошим лисом. Он рассказал нам всё, что случилось с вами. И с Лаской, и с Джулепом. Он жалел, что не поверил вам про Сарай. Наверное, поэтому он всё нам и рассказал. Чтобы исправить.

– Он вообще хорошо рассказал эту историю! – прибавил от себя недоросток.

– Лучше не бывает! – согласилась с ним бета.

Олео отвернулся и неподвижно уставился в глубь деревьев.

Альфа посмотрела на младших. Недоросток задыхался от счастья. Бета кивнула.

– Чем мы можем помочь? – спросила альфа.

Ласка посмотрела на Олео. Тот по-прежнему вглядывался в лес.

– Я не знаю, – сказала она. – Фермер починил сетку, и теперь нам её не оторвать. Даже с вашей помощью.

Дикие лисы в размышлении склонили головы набок. Ласка пыталась придумать что-то сама, но разум её оставался чистым, как снег. Теперь у них есть помощники. Можно разом черпать из мудрости Фермы, Города и леса. Но что в этом проку, если нельзя открыть клетки?

Ласка повернулась к П-838, которая приподняла над хвостом сонное лицо. Глаза её были мокрые от слёз. Она слышала новости об А-211.

– Есть идеи, Восемьсот тридцать восьмая? – спросила Ласка.

П-838 шмыгнула носом.

– Все мои идеи дурацкие. Так всегда говорил Двести одиннадцатый. – Она повернула морду к соседу. – Эй! Просыпайся! Тут снаружи лисы, хотят спасти моих малышей.

Лисы на Ферме проснулись, и шёпоты зашелестели по клеткам взад и вперёд – все стали придумывать, как убежать, но ни у кого ничего не вышло.

Всё стихло. И вдруг на другом краю клеток снова раздались шёпоты. Словно стремительная река, текли они от лисы к лисе, обрастая восторгами.

П-838, выслушав, повернулась к Ласке:

– Сообщение от, э-э, Джу-ле-па. Я никогда не привыкну к этим вашим диковинным именам!

П-838 передала сообщение. Широкая улыбка расползлась по лицу Ласки. Теперь и у людей появится своя страшная история о лисах.


6

РЫЧАНИЕ ПОДНЯЛОСЬ В сумерках. Поначалу тихое, будто мышиный писк. Но постепенно разрослось до грохота моторов.

Дверь фермерского дома распахнулась, и на веранду, запинаясь и на ходу натягивая ботинки, выскочил Фермер. Ласка трясла мордой, бросалась на шаткую сетку и клацала зубами на П-838, которая, вся дрожа, скулила в дальнем углу. В своей клетке, позади Ласки, дёргался и метался Олео. Из дальнего конца ряда, точно буря, завывал Джулеп.

Фермер выскочил на лужайку, и лицо у него опало.

– Нет, – забормотал Фермер. – Нет, нет, нет.

Не переставая рычать, Ласка повернула уши в сторону дома.

– Папа? – ахнула на пороге Ферн. – Что такое творится?

Фермер в отчаянии схватился за голову.

– Отловщик нам продал заразных лис.

Джулеп, Ласка и Олео, сидя в клетках, с воем заходились в безумии. Они щурили глаза, сотрясали мордами, щерили зубы и с тяжёлым пыхтением истекали слюной. Они рычали, булькали горлом и нарезали по клеткам дёрганые круги.

Фермер хмуро оглядывал клетки. Он заметил, что лисы с Фермы жмутся в стороне от привезённых из Города.

– Из наших пока никто, кажется, не заразился.

Он оглянулся на ружьё, прислонённое к дверному косяку, и страх его отозвался таким густым запахом, какого Ласка ни разу ещё не чуяла.

«Нет, – думала она. – Не надо».

– Но я же не могу застрелить больных! – бормотал Фермер. – У них заразная кровь. А вдруг попадёт нашим в глаза?

Он пробежал мимо ружья в дом и тут же выбежал обратно, натягивая перчатки и сжимая в зубах мешок. Фермер протопал по снегу до клетки Ласки, выудил из кармана ключи и неловкими от перчаток руками принялся открывать дверцу.

Ласку окатил страх оттого, что её выбрали первой, но она всё равно обратила клацающую пасть на Фермера. Дверца со скрипом отворилась, и его рука метнулась внутрь клетки, пальцы в перчатке схватили Ласку за шкирку и вывернули шею назад так далеко, что едва не переломили.

Олео всем телом бросался на сетчатую перегородку между клетками, но Фермер не обращал на него никакого внимания. Ласка пробовала метаться, пока Фермер подтаскивал её ближе к мешку, но его крепкие пальцы сдавили ей мускулы.

Р-р-р-р-р-р-р-р!

Из леса вдруг долетело рычание. Фермер оцепенел. Альфа, обнажая клыки, выскочила из-за деревьев. Фермер с перепугу забросил Ласку обратно в клетку. Альфа вонзила зубы ему в штанину и принялась драть в клочья.

– Папа! – вскрикнула на веранде Ферн.

– Приведи Гризлера! – завопил ей Фермер, тщетно пытаясь выдернуть штанину из зубов альфы.

Не успела Ферн ступить на лужайку, как перед ней с рычанием возникли ещё две лисы – недоросток и бета. Ферн завизжала, влетела обратно в дом и захлопнула дверь.

– Одной меньше! – тявкнула вслед Ласка.

Альфа выпустила из зубов ногу Фермера и вместе с младшими помчалась назад в лес.

Фермер заковылял по лужайке к дому. Дрожа, он приподнял штанину и посмотрел на бледную плоть вокруг щиколотки. Кровь ручьём стекала в носок. Клыки альфы всё-таки прокусили кожу.

– О Господи! – прошептал он.

Фермер похромал в дом.

Ласка действовала стремительно. Надо было забраться на жестяную крышу, пока не вернулся Фермер. Толкнув носом дверцу, она выбралась из клетки наружу и зацепилась когтями за проволочные ячейки. Лапа за лапой, Ласка вскарабкалась вверх. Так же как Дасти взбиралась по сетке курятника.

Ласка подлезла под выступ крыши и отклонила назад голову. Жестяной лист выдавался над сеткой на полхвоста.

– Острожно, Ласка, – проговорил Олео.

У Ласки затряслись лапы. Проволока врезалась в подушечки. У неё только одна попытка перемахнуть язык крыши. Если она сорвётся, то загремит в снег. А клетка чересчур высоко – назад уже не запрыгнуть.

Она внимательно оглядела жестяной лист, торчавший на фоне зимнего неба. Снежинки таяли в глазах, размывая взгляд. Она сильнее выгнула спину, задними лапами оттолкнулась от сетки, рванулась назад и вверх и забросила переднюю лапу за острый край крыши. Лапа соскользнула в подтаявшей слякоти, и Ласка уже летела в сугроб, как вдруг что-то дёрнуло, пронзив её насквозь болью, и она повисла в воздухе – другая лапа по-прежнему цеплялась за сетку.

Жалобно заскулив, Ласка снова запустила когти в проволочные сплетения. Она тяжело повисла на сетке, а новая боль прожигала на плече все мускулы.

– Ничего, – затаив дыхание, проговорил Олео. – Попробуй ещё.

В доме с грохотом распахнулась дверь, и Ласка в напряжении сжалась. Прихрамывая и звеня ключами, в двери показался Фермер.

– Ферн, я в больницу! – закричал он в окно. – Из дома не выходить!

Он оглядел лужайку и увидел повисшую на клетке Ласку. Он нахмурился и завернул за угол дома. Грузовик, заикаясь, ожил и вкривь и вкось заскользил по ледяной дороге.

ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВР-Р-Р-Р-Р!

Ласка оцепенела от страха. По снегу во весь опор неслись тяжёлые лапы. Фермер спустил с цепи Гризлера.

Пёс подбежал к клеткам и, подскочив, куснул на мгновение зубами хвост Ласки и чуть не сорвал её с сетки. Спасаясь от клацающей собачьей морды, Ласка поджала хвост, выгнула спину, вскарабкалась задними лапами выше и на весу собралась в комок.

РГАВ! РГАВ!

Гризлер подскочил снова, оцарапав зубами ей ляжку. И снова, поддев клыком сухожилие на лодыжке.

– Не-а! – крикнул из леса тоненький голосок.

Недоросток вылетел из-за деревьев и впился крошечными зубами псу в хвост. Гризлер повернул голову, схватил недоростка массивной пастью и остервенело затряс из стороны в сторону.

– Нет! – пронзительно завопила альфа.

Они с бетой выскочили из леса и вцепились Гризлеру в уши, пытаясь прижать его книзу. Но Гризлер не переставая мотал головой. Недоросток заходился воем от боли.

– Ласка, наверх! – закричал Олео.

Ласка не могла шевельнуться. Невидимые зубы будто сомкнулись на горле – в том самом месте, где настоящие сомкнулись на горле недоростка. Такое вынести невозможно. Она расправила хвост и помахала им из стороны в сторону, подманивая Гризлера.

Пёс отряхнул с ушей лис и выплюнул недоростка в снег. Он скакнул вновь, и зубы, острые, как удар грома, намертво сжали хвост Ласки. Собачья тяжесть потянула лисицу вниз. Она подгибала когти, загоняя их глубже в сетку, но они тут же выскальзывали.

– Ласка, держись! – проговорил Олео.

Он метался кругами по клетке. Потом поднял голову к потолку и стиснул зубы. Высоко подпрыгнув, он щёлкнул пастью и зацепился клыками за провода обогревателя. Какое-то мгновение он висел неподвижно, сжимая зубы на проводах, а потом резко дёрнулся и забился всем телом.

Ласка соскальзывала вниз. Когти держались за сетку уже самыми кончиками. Тряхни Гризлер ещё разок – и она повалится в снег; там её и сожрут.

ХЛОП!

КЗЗТ…

Раздался хлопок и ярко вспыхнуло Голубым. Олео взвизгнул и как подкошенный рухнул на пол клетки. Все обогреватели погасли. Хлопка и вспышки оказалось достаточно, чтобы перепугать Гризлера. Выпустив из зубов хвост Ласки, он помчался по лужайке прочь и скрылся за углом фермерского дома.

Ласка посмотрела на Олео, который неподвижно лежал в клетке.

– Олео! – закричала она.

Он пару раз содрогнулся, перекатился на живот и тряхнул усами. Мех у него шевелился от статического электричества.

– Полезай наверх! – ответил он ей.

Ласка глянула вниз, где альфа и бета хлопотали в снегу над братом.

– Омега! – окликнула его бета. – Живой?

Недоросток разодрал заляпанные собачьей слюной глаза:

– Меня зовут Клык, брех побери!

Бета расхохоталась. Альфа покачала головой, и слёзы облегчения закапали у неё по усам.

Ласка снова посмотрела на край крыши. Лапы дрожали ещё сильнее, чем в самом начале.

– Ты молодец, Лас, – проговорил Олео.

Ласка закрыла глаза и выдохнула туманное облачко. Никакой она не молодец. Даже Дасти не сумела забраться на крышу курятника.

– Эй, детка! – окликнула её П-838.

Ласка открыла глаза.

П-838 улыбалась:

– Смотри не свались!

Ласка заскрежетала зубами, согнула колени и оттолкнулась задними лапами, на этот раз отрывая от сетки обе передние. Она опять начала соскальзывать с крыши, но тут же, выгибая передние лапы и вонзая когти в гладкий металл, принялась извиваться, вертеть хвостом и, оцарапав грудь, перемахнула наверх через острый край.

Тяжело дыша, Ласка рухнула на жестяную крышу. Из глаз хлынули слёзы. Внизу визжала от радости П-838.

Ласка осторожно подобралась к клетке Олео и выглянула через край. Олео изнутри вскарабкался по сетке под крышу. Тем временем Ласка дотянулась лапами до верхнего края сетки и, собрав силы, отогнула его, чтобы Олео мог протиснуться в узкую щель. Он перевернулся, забросил лапы на крышу, упёрся спиной в сетку и с помощью Ласки, которая тащила его за шкирку, вытянул себя наверх.

Лисы, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

– Ты сделала то, что не сумел я, – сказал Олео.

– И что же?

– Ты спасла на Ферме всех лис.

Он лизнул её разок в нос, потом подошёл к клетке П-838 и свесился вниз.

– Я отогну сетку сколько возможно, чтобы живот тоже пролез.

– А знаешь, что нам ещё поможет? – проворчала П-838, неуклюже карабкаясь вверх по сетке. – Держать подобные речи при себе – вот что!

Ласка подбежала к самому краю клеток.

– Идея твоя сработала! – сказала она, помогая Джулепу перебраться через язык крыши.

– Я так рад, что Фермер освободил тебя, – сморщился Джулеп, прогоняя головную боль. – Мне бы ни за что так не запрыгнуть на крышу. – Он поджал уши. – Ты только Олео про это не говори.

Ласка улыбнулась в ответ, и они принялись открывать остальные клетки. Лисы Фермы карабкались по сетке и спрыгивали в снег. Они замирали в нерешительности, поднимали лапы над хрустящей ледяной коркой, принюхивались, нет ли опасности. Потом, одна за другой, осторожно крались по лужайке и – вжух! – исчезали в морозном лесу.

Ещё несколько бет, дрожа и переминаясь с лапы на лапу, оставались в своих тёмных клетках.

– Давай! – крикнула Ласка беременной лисице, отгибая верхний край сетки. – Ты на свободе!

Лисица ничего не ответила – только смотрела неподвижно сквозь проволочную вязь в неведомую зимнюю даль.

Олео ткнул Ласку в бок:

– Идём. Мы сделали что могли.

Ласка ещё мгновение смотрела на лисицу. Потом отвернулась.

Они с Олео спрыгнули с жестяной крыши и плюхнулись животами в снег. Ласка была готова не раздумывая мчаться к деревьям, бежать из этого ужасного места, но Олео вдруг сел и в последний раз обвёл взглядом Ферму.

– Она теперь кажется такой маленькой, – проговорил он.

Ласка внимательно оглядела клетки, фермерский дом, Белый Сарай. Когда-то в них заключался для Олео целый мир.

Она провела мордой по его боку, и маленькая искорка прыгнула ей на нос.

– Мы спасли их, Олео.

Олео посмотрел на пустую клетку А-211.

– Не всех. О-ой!

Воздух шумно рванул из лёгких – кто-то напрыгнул и повалил Олео в снег. Ласка с ужасом успела подумать, что возвратился Гризлер. И вдруг заметила синие блики.

– Вот, как спасают лис! – прокричал Джулеп, утопив Олео в сугробе.

Ласка едва не сказала Джулепу, что сейчас не время играть, что Олео горюет по двоюродному брату. Но в горле у Олео уже нарастало рычание. Он вывернулся, придавил лапами Джулепу грудь и вонзил клыки ему в ухо. Ласка вздрогнула от испуга за раненую голову Джулепа. Но Джулеп только хихикал и отбивался, и вот уже они оба, не переставая бороться, покатились по лужайке. Комья снега налипали на мех. Клацали холодные клыки.

– Прекрасно! Не успели спастись – давайте поубиваем один другого!

Джулеп и Олео замерли, сжимая в зубах лапы друг друга, а П-838 подтащила живот к краю сетки и шлёпнулась прямо перед ними.

– Не утруждайтесь, – пропыхтела она. – Нечего помогать беременной лисице переходить по снегу лужайку. Я и сама справлюсь.

Олео подбежал к ней и лизнул в морду.

– Хм, – усмехнулась П-838. – Там вон лисы на нас смотрят.

Альфа, бета и недоросток сидели на краю леса и сверкали глазами.

Олео подошёл к ним.

– Спасибо.

Альфа склонила голову.

– Благодарите Н-Двести одиннадцатого.

– Ну, и нас тоже, – добавила бета.

– Да! – подхватил недоросток. – И нас.

Альфа посмотрела на них и скривила губу.

– А вы можете… – проговорил Олео. – Можете меня отвести к нему?

Альфа кивнула.

И повела их за собой.


ЛИСЫ УХОДИЛИ ВСЁ дальше от Фермы, вглубь зимнего леса. Снежные хлопья слой за слоем укрывали им мех, и вот он уже казался не рыжим – белым. Облака расступились под луной, и снег ярко засверкал в её свете.

Лисы шагали медленно, с трудом продираясь сквозь рыхлые сугробы – лисы с Фермы привыкли, что крыша оберегает их от непогоды, лисы из Города – что водостоки осушают всю слякоть. Только дикие лисы ступали с лёгкостью.

Глаза П-838 бегали по сторонам, вглядываясь в деревья и в пустоту между ними.

– Лапа за лапой, – шептал ей Олео. – Так же, как Мия и Юли.

Они подошли к сосне – тёмная, усыпанная иглами брешь гнездилась посреди белого. Все остались снаружи. Только Олео заполз под ветки и стряхнул с ресниц лёд.

Н-211 неподвижно лежал на подстилке из сосновых иголок. Жизнь его растеклась вокруг озерцом и заледенела. Он лежал с закрытыми глазами и уже не стискивал рот.

Жар покалывал уши Олео, отгоняя прочь холод. Он был страшно зол на друга. Зол за то, что тот его не послушал.

– Мы всегда хотели испытать великие приключения вместе, – говорил ему Олео. – Но когда настал час, ты отказался. Ты был мне так нужен! Почему ты не пошёл со мной?

Лёгкий ветерок замёл под дерево рой снежинок, взъерошил мех двоюродному брату. Покалывание в ушах Олео потихонечку угасало. Если бы Н-211 отправился с ним, он не сумел бы рассказать их историю диким лисам. И Олео, и все остальные были бы по-прежнему заперты в своих клетках.

– Ты спас нам жизнь, – говорил ему Олео. – Когда это было нужно больше всего. Жаль только, что ты… – Голос его осёкся. Слёзы хлынули по усам. – Жаль, что ты так и не попробовал «горячих собак».

Олео прилёг рядом с двоюродным братом и положил морду на его холодную шею. Он не знал, сколько времени пролежал так. Здесь, под укутанной снегом сосной, были только он и его лучший друг. Или – память о нём.

Снаружи захныкала П-838, и Олео заставил себя подняться. Он смёл с голой земли иголки и засыпал ими хвост Н-211. Зашелестели ветки, и Ласка, накопав грязных пучков травы, забросала Н-211 лапы.

Следом подошёл Джулеп и, отряхнув с шубки снег, стал подтаскивать опавшие ветки, чтобы укрыть тело. Олео уложил последнюю ветку двоюродному брату на голову.

Укутав Н-211, лисы в молчании сели. Запах крови потихоньку сменялся зелёным сосновым запахом.

Джулеп шмыгнул носом, и слёзы затарабанили по иголкам.

– Ты бы правда понравился Двести одиннадцатому, – сказал ему Олео.

Джулеп чуть улыбнулся:

– А Стерлинг всё равно считал бы тебя шавкой.

Олео расхохотался, разбрызгивая по сторонам остатки слёз. И в первый раз заметил, что синеватые пятна Джулепа гораздо больше напоминают ежевичные поцелуи.

Джулеп взглянул на Ласку:

– Резиновые Руки говорили, что Скрытый Человек не убивает лисёнышей. Думаешь… – Взгляд его устремился в зимнюю ночь. – Думаешь, Стерлинг всё-таки ещё жив?

Ласку пробила дрожь.

– Я очень надеюсь.

Позади них зашуршали ветки.

– М-м, не хочу быть обузой, но…

Лисы обернулись и увидели, что под сосну ползёт П-838. Она растянулась на боку и принялась тяжело дышать. Подстилка из сосновых иголок промокла и заклубилась паром.

– Ой! – ахнула Ласка.

– Что же нам делать? – замесил лапами Джулеп.

Ответа никто не знал.

Альфа, бета и недоросток юркнули под нависавшие ветки и в полнейшем молчании стали наблюдать. П-838 хрипела и тужилась. Начали появляться лисята. Они прибывали и прибывали. На сосновых иголках шевелились их крошечные тельца и лоснились новизной.

– Хватит таращиться! – буркнула альфа недоростку, который стоял выпучив глаза.

В конце концов оказалось восемь щенков. Три мальчика. Пять девочек. С липкими ушами, накрепко закрытыми глазами и крохотными веточками хвостов.

П-838 свернулась вокруг лисят и вылизала их маленькие головки от кровавой слизи.

– Как ты их назовёшь? – спросил Джулеп.

– Уж не по номерам, – ответила П-838. – Но и не вашими диковинными именами.

Все улыбались, глядя, как под сосной извивается и попискивает новая жизнь.

– Ты будешь хорошей мамой, Восемьсот тридцать восьмая, – проговорил Олео. – Такой же, как была мне и Двести одиннадцатому.

П-838 грустно улыбнулась:

– Если только не буду путать истории.

Альфа взглянула куда-то вдаль и принюхалась.

– Нам пора возвращаться в нору. Мама, наверное, думает, что мы превратились в ледышки.

– Но ведь-ведь малыши! – запротестовал недоросток.

Бета не сводя глаз смотрела, как П-838 заботится о лисёнышах.

– Альфа права. Идём!

Дикие лисы выскользнули из-под веток в снег.

– Спокойной ночи! – крикнула под сосну бета.

– Здорово, что из вас не сделали шкуры! – прибавил недоросток.

Альфа склонила морду, и все трое растворились в зимней ночи.

Ласка смотрела, как ёрзают малыши, как блестят их глазки и носики.

– Можно помочь тебе их согреть? – спросила она у П-838.

– Очень прошу, – ответила П-838. – У меня мало меха на животе.

Ласка принюхалась, отыскала троих малышей-мальчишек, которые дрожали на сосновых иголках, свернулась вокруг них клубком и прижала лапами к теплу своего живота.

И вскоре малыши уже посапывали с тоненьким, как сосновая иголка, хропотком. Крепкий сон свалил и П-838.

– И что теперь? – прошептала Ласка. – Нам нельзя возвращаться в Город.

– Без дураков, – согласился Джулеп. – Но… где же мы будем жить?

Олео призадумался об этом на несколько облачков дыхания. Он жил на Ферме. Жил в Городе. Но он никогда ещё не жил в лесу – там, где происходили истории, которые он так любил.

– Я думаю, – сказал он, – мы останемся здесь.

– Тяжело придётся, – заметил Джулеп, вглядываясь между деревьев.

– Не тяжелее того, что нам только что пришлось пережить, – ответила Ласка.

Она, Джулеп и Олео смотрели на восьмерых спящих щенков и улыбались. Ждали, когда утраченная дикость возвратится в усы.

СЛАДКИХ СНОВ, ЛИСЯТА!




Благодарности

Вот и подошло к концу наше долгое-долгое путешествие. Но прежде чем проститься, Мия, Юли, Ласка, Джулеп, Олео и я хотели бы выразить глубокую признательность некоторым людям, и в первую очередь Джону Кьюзику – за то, что отвёл меня от первой редакции, которую он красноречиво назвал «хет-триком издательских табу». Без его советов лисы бы разгуливали в подтяжках, жили в шалашах на деревьях и попадали в гораздо менее захватывающие приключения. Спасибо команде издательства «Холт Макмиллан», прошлой и нынешней, за то, что превращаете мои книги в завораживающие реликвии для глаза и для души и вычищаете мои ошибки. И суперпушистое спасибо Цзюньи У, которая оживила весь лисий мир в таких душераздирающих образах, каких мне никогда бы не наколдовать одними словами. Никто не сводит вместе страх и очарование так, как ты.

Моим читателям – лисёнышам-бета – Питеру Ландмарку, Беатрис Тайген и Элис Гарсия: вы сумели уловить то, что оказалось не под силу профессионалам, и добавили этим историям ещё больше дикого духа. Моим взрослым читателям – лисам-бета Марку Соренсону, Бриттани Стрикланд, Алану Моритсену, Бриане Райхерт, Сьюзан ДеЯнг и Кей Патино – за то, что осмелились прочитать первые редакции и указали более верный путь через дикий край. Маме и папе – за нескончаемую поддержку, невзирая на качество написанного. И Ребекке Макгрегор, которая прислала мне маленькую газетную вырезку о таксидермистских привычках Беатрис Поттер. Может быть, мир когда-нибудь нас простит.

Спасибо комитету премии имени Джона Ньюбери 2020 года и его председателю Кришне Грейди, очаровательной и «серьёзной, как Булькожажд». Я никогда не забуду тот судьбоносный звонок в непроглядные часы ночи. Ваши аплодисменты и смех будут всегда звучать в моём сердце, точно эхо. Обещаю, что буду использовать это признание только во благо.

Ханне Гарретт – за то, что читала мне эти книги вслух по нескольку раз, даже когда у неё болели глаза. И за то, что смеялась, когда бывало смешно, и плакала, когда было грустно. Как бы я хотел, чтобы ты была рядом и отпраздновала со мной окончание путешествия!

Кристиану Триммеру – за мудрость, терпение и невероятное чутьё замечательного рассказчика. Ты раздвинул границы этих историй настолько, что это казалось невозможным, и придумал несколько действительно жутких сцен, от которых у меня до сих пор не попадает зуб на зуб. Кровь золотистого пса и кролика на твоих руках. И за это я люблю тебя ещё больше.

И, наконец, спасибо Крису Чемберсу – бездонному логову интриги, доброты и, чёрт побери, лучшей поэзии на свете, которую мне доводилось читать. Крис, я никогда не сумею отблагодарить тебя за все десятки (или сотни?) часов, которые ты потратил, помогая мне шлифовать язык этих историй. Ты следил за сердцебиением дикого края. Ты научил персонажей дышать. И ты каждый день напоминал мне о радости складывать вместе простые слова каким-нибудь новым, увлекательным способом. Эта книга для тебя, мой друг. Давай будем продолжать, пока не придём с тобой в серые земли… и даже дальше.

Спасибо вам всем ещё раз. Благодаря вам я счастлив быть детским писателем. Я не могу представить себе это приключение без вас.

А если мы с лисами кому-то понадобимся, знайте: мы свернулись клубком в норе и крепко-крепко уснули.

Кристиан Маккей Хайдикер


Внимание: Если вы нашли в рассказе ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl + Enter
Похожие рассказы: Dev-kv «It's mad, mad, mad world», Андрей Белянин «Мой учитель Лис - 3. Воздушный поцелуй», Маккей Хайдикер «Страшные истории для маленьких лисят - 1»
{{ comment.dateText }}
Удалить
Редактировать
Отмена Отправка...
Комментарий удален
Ошибка в тексте
Выделенный текст:
Сообщение: