Летом 2008 года мне и моему приятелю Джексону было по десять лет. Родители переживали из-за надвигающегося кризиса, мы же только и трепались, что о новом фильме про Бэтмена. Уже стоял август, до начала школьных занятий оставались считаные недели, и мы наслаждались каждым днём как последним.

Большую часть времени мы проводили на улице. Это было куда приятнее, чем торчать дома под неумолчную политическую трескотню по телевизору или причитания родителей о том, как свести концы с концами. А ещё часами резались в наши «Нинтэндо». Мы знали в центре Хиллтопа каждый закоулок, поэтому без труда находили самые укромные местечки, забивались туда и сражались нашими покемонами, попутно перекусывая всякой дешёвой ерундой, купленной на заправке за сданные жестяные банки. Тогда же я привык мыть руки: попробуй-ка поиграть липкими от растаявшего мороженого пальцами!

Славное было времечко.

Бывало, мы спускались к реке, чтобы попугать девчонок-скаутов на их пути к лагерю: прятались в кустах и рычали или визжали как дикие звери.

Однажды мы наведались в сам лагерь. Скаутов на месте не оказалось, и мы побродили и осмотрелись. Проверили и сарайчик с инструментами — ничего стоящего. Зато нашим вниманием завладела найденная на земле неподалёку заколка для волос. Такая маленькая розовая безделушка с синим подсолнухом.

— Наверняка Мелоди потеряла, — пробормотал Джексон. — Вон светлый волос торчит.

— Неа, у неё волосы коротковатые. Похоже, Линн обронила.

— Линн ж кудрявая. А этот прямой.

— Спорим?

Он подумал и протянул руку.

— Если это заколка Мелоди, то ты больше не играешь своим Луксреем. А если Линн — я задвину своего Гарчомпа подальше.

— Заметано.

После чего торжественно пожали руки. Уже через пару дней наверняка забудем, но пока всё одно развлечение. Да и этот Гарчомп постоянно в пух и прах меня разносил.

Мы шли вдоль реки обратно в город, когда на полпути услышали шум впереди — такое звонкое щенячье повизгивание. Присмотревшись, мы увидели, как дальше по течению перебегали поток шестеро койотов: один покрупнее и пятеро поменьше. Большой метался взад-вперёд, подвывая одному из щенков. Вся малышня уже перебралась на другой берег, а этот всё сидел на камне, уставившись перед собой. Не суетился, не скулил — просто сидел.

Джексон указал на них и прижал палец к губам, мол, тише. Я кивнул. Стараясь не шуметь, мы подкрались ближе — но всё-таки спугнули стайку. Взрослый койот умчался, вслед за ним в заросли порскнули и маленькие. Только притихший щенок и остался, ни капельки не взволнованный тем, что отстал от семьи.

— Больной, что ли? — тихо спросил я.

— Может, мёртвый. Вон, не шевелится.

— Да не, глянь — моргает.

И правда, щенок моргал. Он всё сидел и смотрел перед собой — сонно, даже безмятежно. Мы подождали пару минут на случай, если мать вернётся, но она так и не появилась.

Любопытство пересилило. Я и Джексон подобрались поближе, чтобы при желании дотянуться до щенка палкой. Но не стали этого делать.

С виду малыш казался здоровым: дышал ровно, жёлтые глазки блестели, чистая шёрстка лоснилась. Едва заметив нас, он уставился на меня, будто пытаясь понять, что за странный пёс я такой.

И вдруг встал на задние лапы; малютка-койот оказалась девочкой.

— Блин, как мило, — разулыбался Джексон.

— С чего она встала?

— Какая разница? Мило же!

— Да сроду койоты на задние лапы не вставали!

Джексон кивнул, но улыбка не сходила с его лица.

— Может, думает, что она человек.

Разувшись, он вошёл в речку и вынул из кармана розовую заколку с синим подсолнухом. Осторожно протянул руку и прицепил её к торчащему уху малышки.

— Смотри, — улыбнулся Джексон. — Самая красивая девочка на свете.

Вот тут-то она оживилась: восторженно засопела, опустилась на все четыре лапки и завертелась на месте, тоненько скуля и потявкивая.

***

Весь день мы провозились с этим щенком. Сперва разыскивали её мать, но быстро поняли, что напрасно. Да и малышка увязалась за нами, не отставала ни на шаг. Мы угощали её своими припасами, болтали с ней, пытались дрессировать — короче, делали всё, что в голову взбредало. Ни у меня, ни у Джексона своих животных не водилось, а тут целая почти что собака, да ещё даром. Но мы оба понимали: домой её не притащишь; не в то время, когда у родителей всё шло наперекосяк. Многим позже я узнал, что мама осталась без работы, и они с папой уже всерьёз подумывали о переезде. Да и родители Джексона ломали головы, как удержать на плаву строительный магазинчик.

И в такой кутерьме ещё и собаку заводить? Тем более не совсем собаку.

А малышка таскалась за нами, порой вставая на задние лапы, — будто пыталась повторять, как мы ходим. Ну просто умора было смотреть, как она балансировала и как дёргала хвостиком, когда спотыкалась. В какой-то момент мы шли — и тут тихий взвизг сзади: опять она обо что-то запнулась. Тогда Джексон пожалел её и решил понести на руках. Щенку это пришлось по душе. Она свернулась калачиком в кармане его худи и сладко задремала.

К концу дня совместными усилиями мы придумали неплохое решение. Сперва до крошки скормили ей все наши закуски; подумывали прикупить собачьего корма, но малышке явно нравилась человеческая еда. Затем позади мусорного бака у заброшенного спортивного магазина устроили ей уютную норку из худи Джексона и моего рюкзака.

Перед уходом я присел на корточки и прошептал:

— Мы вернёмся с утра пораньше, ладно?

Малышка тявкнула и склонила голову набок.

— Знаю, знаю, но мы мигом обернёмся.

Она снова тявкнула. Я замер, уставившись в её жёлтые глаза — щенок не шелохнулся. Придвинувшись ближе, я понизил голос:

— Ты меня понимаешь?

Теперь койотёнка не подала голоса, но так выразительно наклонила голову, что я готов был поклясться — кивнула. И завиляла хвостиком. Поняла меня или нет — ясно было одно: мы ей понравились.

На прощание Джексон почесал её за ушком.

— А кто тут самая красивая девочка? Ты! Да, ты!

От этих слов койотёнка чуть не пустилась в пляс по рюкзаку, прыгая, кувыркаясь и повизгивая.

***

В следующие дни щенок стал центром нашей вселенной. Мы таскали её повсюду, и никакого поводка не требовалось: она и так не отставала ни на шаг, делила с нами закуски, а ещё сворачивалась рядом с нами в клубочек, пока мы рубились в игры и болтали о всякой ерунде, наслаждаясь летними деньками. Джексон предлагал назвать её Меган — в честь Меган Фокс, — но я отказался. В итоге сошлись на Джессике. Я тогда был слегка влюблён в Джессику Бил, и если уж давать щенку имя, то самой красивой девушки. А Джексон был без ума от Джессики Альбы.

Так малютка-койот и стала Джесси. Нашей крошкой Джесси.

Про спор мы напрочь забыли, и крошка Джесси щеголяла в заколке на ушке, ничуть не пытаясь её стряхнуть. И вела себя как маленькая леди: обгрызала коготки, пока они не становились ровненькими, а если взъерошить шёрстку не в ту сторону — как будто насупливалась. Настоящая примадонна, и мы её баловали от души.

А ещё Джесси вытворяла такое, чего от зверя не ждёшь. Трюки схватывала на лету: скажешь «сиди» или «крутись» — она тут же выполняет команду, как если бы понимала само слово. Я слышал, что собаки и койоты умные, но тут не знал, что и думать.

Мы даже взялись учить её говорить.

Прислонившись к забору из рабицы, Джексон помахал перед малышкой кусочком вяленой говядины.

— Ну же! — подбодрил он. — Говори!

Джесси встала на задние ноги, уставившись на лакомство — тут же у неё потекли слюнки, а зубки ощерились. Потом она посмотрела на Джексона и спрятала язык. Стояла Джесси, к слову, уже ничуточки не пошатываясь. Вот прям как влитая.

Наконец, малышка-койот подала голос: не лай, а нечто вроде хриплого кашля. Сперва я подумал, что она подавилась, но Джексон ещё не давал угощения. Она прокашлялась разок-другой, пока звук вовсе не начал напоминать стон.

— Слышал? — спросил Джексон.

— Просто кашляет.

— Нет, прислушайся.

Я нагнулся, оказавшись вровень с её мордочкой. Крошка Джесси повернулась ко мне, даже не покачнувшись, и уставилась своими большими жёлтыми глазами.

— Давай, Джесси, — сказал я. — Говори.

Она разинула пасть и чуть вытянула шею, будто пытаясь приспособить горло — затем резко выдохнула, как обычно прочищают глотку.

И, клянусь чем угодно, я услышал хриплое «пр-р-ривет».

Восторг Джексона не знал границ. Ему немедленно захотелось научить её выговаривать наши имена, названия улиц и города. В половине случаев, если хорошенько вслушиваться, нам казалось, что мы вполне разбираем слова. Любой посторонний услышал бы просто хрипы и стоны, но для нас это было настоящим волшебством. А Джесси — волшебным щенком.

Мы получше обустроили её лежбище: принесли старую спортивную сумку, приспособили автомобильный колпак под миску для воды. Вдобавок Джексон утащил ей из дому подушечку с дивана в гостиной — такую жёсткую и с колючей вышивкой, но Джесси она понравилась. Вообще малышка расцветала, когда мы разговаривали с ней по-человечески, как с подружкой, а не как с домашним питомцем.

Но больше всего радовалась, когда Джексон называл её самой красивой девочкой на свете.

Джесси росла не по дням, а по часам, и быстро смелела. Она уходила всё дальше от логова и, бывало, чуть не выскакивала на проезжую часть — пришлось подумать, как бы найти ей местечко поспокойнее. Благо теперь в новой сумке-гнезде мы могли перетаскивать щенка подальше от шумных и оживлённых мест. В итоге мы вернулись в лагерь герлскаутов, который как раз опустел до следующего лета. Новым домиком для Джесси стал тот самый сарайчик для инструментов, примеченный нами в прошлый визит: в одном месте доска снизу отошла, и подлезть под неё не составляло труда.

Кормили мы нашу крошку остатками домашней еды. Джексон говорил матери, будто я в восторге от её стряпни, и просил добавки для меня — всегда срабатывало. Точно так же я морочил голову своей маме. Так нам удавалось набрать для Джесси лишнюю порцию.

Ела она, шлёпая лапой по еде и пытаясь зачерпнуть как рукой. Конечно же, её лапки не гнулись, как наши пальцы, и она злилась, взвизгивая и поскуливая. Тогда Джексон начинал кормить её с ложки — в мгновение ока злость сменялась восторгом.

Из нас двоих Джексон сильнее привязался к щенку и потому, наверное, не замечал странностей, которые не давали мне покоя. Он не видел, каким взглядом Джесси смотрит на него, когда он отворачивается. Не замечал уверенности, с которой она вставала на задние лапы или приглаживала шёрстку на макушке. Какие там трюки: движения казались… вполне обыкновенными, словно перед нами и не койот вовсе, а человечек в диковинном костюме.

***

Идиллия продолжалась, пока однажды Джесси не заболела. Мы пришли, а она всё спала и спала, вывалив язык из пасти; вдобавок, шерсть свалялась и лезла клочьями.

Джексон места себе не находил: прижимал её к себе, гладил. Изредка койотёнка ненадолго приходила в себя, да и то лишь тыкалась холодным носом ему в ухо. Так он и просидел с ней целый день, надеясь, что ей станет лучше.

Сам я не очень верил в этот исход. Щенка я любил, но всё-таки с самого начала было с ней что-то не так. Может, она болела с самого рождения; должна ведь быть причина, почему её бросили.

Оставив приятеля, я отправился купить что-нибудь пожевать. Однако по пути в магазинчик решил сделать крюк к речке — туда, где мы нашли малышку-койота.

Не знаю, что я хотел найти, пока бродил поблизости, но довольно скоро это местечко нагнало на меня жути. Птицы здесь не пели, стрекозы облетали стороной; разок я наткнулся на бродящих по кругу муравьёв. Да ещё камни в воде были словно выложены кем-то в замысловатый узор. Хотя ничего по-настоящему страшного — трупов или чего-то гнилого — я не заметил.

Что-то здесь случилось, но что именно — загадка. Никаких зацепок я так и не нашёл.

В тот день Джесси не стало лучше, как бы ни кормили её, сколько бы ни утешали. Живот у неё вздулся, почти вся шерсть на нём облезла.

А назавтра малышка просто исчезла.

Тщетно мы искали её до тех пор, пока не смирились с потерей. Сильнее из нас двоих переживал Джексон: он давным-давно мечтал о собаке. И завёл бы, не будь у сестры аллергии.

Между тем жизнь шла своим чередом. Словно пытаясь не думать о малютке-койоте, мы стали валять дурака ещё отчаяннее, покуда ещё оставались свободные деньки.

***

Где-то с неделю спустя утречком мама окликнула меня, причём полным именем — значит, дело серьёзное. Когда я вышел из душа, она сидела на краю кровати в моей комнате. И смотрела на меня тем строгим взглядом, которым можно безо всяких слов отчитать.

— Ни о чём не хочешь мне рассказать?

— В смысле?

— В смысле про этот бардак, — она похлопала по кровати. — Не говори, что не знаешь.

— Ну заправлю я…

— Не придуривайся, — погрозила она мне пальцем. Затем вздохнула и, наклонившись, посветила фонариком под кровать.

У меня сердце в пятки ушло.

Под кроватью горами валялись мятые обёртки, крошки, клочья шерсти. А дальше, у самой стены — мой смятый рюкзак. Тот самый, который был первым гнездом Джесси.

— Ты что, какое-то сбитое животное притащил? — спросила мама, повышая голос. — Вот что это? Как тебе вообще в голову пришло…

— Это не… я никого не приносил, мам. Это не моё!

— Ой, простите, — всплеснула она руками. — Я и забыла, что это не твоя комната и не твоя постель. Думала, что ты просто в гости к нам заскакиваешь.

Уже безо всяких обиняков она сунула мне фонарик.

— Не пойдёшь гулять, пока всё не уберёшь. И я всё ещё жду объяснений.

Я прибрался как смог. Местами шерсть не просто валялась, а увязла в ковролине, будто на нём кто-то лежал. Но ведь Джесси уже несколько дней как в воду канула. Неужели всё это время она пряталась в моей комнате? Но как пробралась в дом, да ещё незаметно? Никаких собачьих дверок у нас не имелось.

И главное, куда она подевалась теперь?

Под видом старательной уборки я обшарил всю комнату в поисках следов. И нашёл: в кладовке — отпечатки лап, на двери спальни — грязь на краю. Кто-то и впрямь побывал в моей комнате, но для чего — непонятно. Хотя кто ещё это мог быть кроме Джесси.

Но всё-таки — как?

С уборкой было покончено к обеду. Мама отпустила меня поиграть с Джексоном, и я, прихватив рюкзак, стремглав помчался к нему. Но не добежал: он сам бегом выскочил навстречу с соседней улицы. Так и встретились на полпути друг к другу, не сговариваясь.

Джексон заметил рюкзак, но я выпалил первым:

— Она в моей комнате была! У меня под кроватью всё в шерсти.

— Знаю, — кивнул он. — Я её вчера ночью видел.

Джексон показался мне бледноватым: наверное, запыхался. А ещё непрестанно потирал руку и посматривал по сторонам, словно ожидал кого-то.

— Выглядела очень больной, — пробормотал он. — Вот прям очень.

— Ну а… как именно?

Дёрнув головой, он уставился себе под ноги и заговорил тише:

— Шерсти совсем не осталось. И морда... совсем странной стала.

— Какой странной?

Друг не ответил, только продолжал таращиться в землю, сцепив руки плотнее.

— Какой странной, Джексон? — спросил я снова.

Но толком ответа так и не услышал.

***

Мы решили попросить о помощи. Хиллтоп лежал на восточном берегу реки, и вокруг хватало ранчо. А где ранчо — там и ветеринары. В центре как раз работал один, по имени Марио. Работал, правда, больше с коровами да с пастушьими овчарками, но парень он был хорошим. У него самого росли двое детей, и на день профессий он всегда приходил к нам в школу с небольшими лекциями.

Когда мы объявились на пороге его кабинета, он сразу почуял неладное. Обычно к нему день-деньской захаживают одни фермеры в бейсболках и с бесконечными жалобами на коровьи хвори. А тут два притихших пацана у стойки администратора перетаптываются. Неудивительно, что он мигом вышел.

Джексон попытался рассказать, но разревелся. Пришлось мне выкладывать Марио всю историю как на духу: и как нашли щенка койота, и как ухаживали за ней…

— Это не просто щенок! — перебил меня Джексон, всхлипывая. — Её зовут Джесси!

Пока Марио усаживал его, я объяснял дальше, какая Джесси умная, забавная, милая, как мы её кормили и обустроили лежбище. Но когда рассказ дошёл до того, как она заболела, Марио изменился в лице. «Переживает за щенка», — подумал тогда я. «Наверняка решил, что она подхватила какую-нибудь опасную заразу вроде лишая или бешенства», — понимаю теперь

— Значит, вся шерсть вылезла… — протянул Марио, — а ещё она сама бродит где-то возле твоего дома?

— Или в сарае, — шмыгнул носом Джексон. — Мы ей гнездо у лагеря сделали.

— И вы думаете, она сейчас там?

— Там или у Джексона дома, — добавил я. — Он её вчера ночью видел.

Марио повернулся к Джексону, похлопал по плечу ободряюще.

— Точно она была? Койотов тут полно.

— Точно, — пробормотал Джексон. — По голосу узнал.

Вряд ли Марио понял, о чём речь, но эти слова стали для него последней каплей. У него явно вертелось что-то на языке, но, в конце концов, он извинился и метнулся к телефону.

— Это не совсем по моей части, — признался Марио. — Мне нужно проконсультироваться...

Мы-то с Джексоном ждали, что он даст лекарства или хотя бы совет, однако у Марио были совсем другие планы. Вспоминая сейчас, я прямо-таки вижу его мысли: у больного животного появился нездоровый интерес к двум ребятишкам. Добрые намерения — намерениями, но безопасность детей важнее.

Потому-то он обзвонил местных знакомых. И заодно родителей наших вызвал.

Моя мама и мама Джексона примчались одновременно. К тому времени парковку у клиники уже заняли три пикапа, причём у двоих водителей оказались охотничьи ружья. Джексон в истерике пытался им что-то втолковать. Я же пребывал в растерянности: из головы всё никак не шли слова Джексона.

Что всё-таки случилось с мордой Джесси?

***

Мы проторчали в клинике пару часов, а Марио тем временем уехал с охотниками. Маме Джексона пришлось вернуться в магазин, и с нами осталась только моя. Заняться было нечем, кроме как сидеть в приёмной и смотреть старый телевизор.

Потом маме позвонили: отец ждал её в банке, чтобы подписать какие-то бумаги.

Пришлось ей отвезти нас домой и взять слово, что мы никуда не улизнём.

— Из комнаты не выходить, дверь запереть, никому не открывать, — велела она. — Высунетесь — ваши игры в помойку полетят!

Спорить было бесполезно. Всю дорогу до дома я помалкивал, и даже когда нас загнали в мою комнату, не проронил ни слова. Мама закрыла дверь и умчалась, на ходу прижимая телефон к уху.

Оставшись вдвоём, какое-то время мы сидели молча. Никто, в общем-то, виноват не был.

Заметив кучу шерсти в мусорной корзине, Джексон не особо удивился.

— Не думаю, что они найдут её, — прошептал он, бесцельно листая комикс.

— Почему?

— Потому что ищут койота. А она уже не койот вовсе.

— А кто же?

Он мотнул головой.

— Кто-то… странный.

Вечером к дому подъехала куча пикапов. Высунувшись подальше из окна комнаты, мы с Джексоном сразу же углядели в одном из кузовов туши койотов.

Народ радостно орал. Все выглядели расслабленными, улыбались, поздравляли друг друга. Один старик был в центре внимания — видать, больше всех настрелял.

— Думаешь, её зацепили? — спросил я.

— Её там нет, — сказал Джексон. — Зуб даю.

— Сказать об этом?

— А ты хочешь?

Я не знал. Мне хотелось, чтобы Джесси поправилась, но ясно понимал, что взрослые не помогут ей. А если она действительно заболела, что нам делать-то было?

***

Джексон остался на ночёвку. Мы ели хот-доги с картошкой фри и безвылазно торчали за компьютером. Всё бы здорово, но на душе у нас скреблись кошки. Нам было страшно: расскажем про Джесси — её пристрелят; не расскажем — она продолжит шастать где-то рядом, больная не пойми чем. Так что мы молчали в тряпочку и рубились в игры, надеясь, что ответ сам свалится на нас. И лишь когда время перевалило за полночь, мы сдались.

Пока я чистил зубы, Джексон устроился в спальнике на полу. Я забрался в кровать, убрал комиксы, помолился. Но только закрыл глаза, как рядом зашуршало. Приподнявшись, я увидел, что Джексон сидит и смотрит на окно. Невольно проследил за его взглядом и напряг слух.

— Слышишь? — прошептал он.

Я и впрямь слышал… нечто, но не мог различить, что именно. Это точно был не койот. И не человек. И не птица.

— Что это? — спросил я.

— Это слова.

Я вылез из кровати, на цыпочках подкрался к окну и украдкой выглянул через край.

На лужайке стояла фигура примерно нашего роста и с длинными каштановыми волосами.

— Там кто-то стоит, — прошептал я.

— С таким странным лицом?

Я глянул на Джексона, потом опять в окно… и никого не увидел.

Зато в переднюю дверь поскреблись — будто собака пыталась войти.

Я сполз по стене к Джексону. Мы сидели плечом к плечу, вооружённые лишь фонариком. Вслушивались, но не слышали ничего, кроме собственного дыхания.

Некто снова поскрёбся, затем раздался топоток по дорожке, огибавшей дом слева. Заскрипела шпалера в саду.

Тут, как назло, поднялся ветер, и звуки смешались. Поди разбери: то ли ветка стучит, то ли по лестнице кто-то крадётся.

Джексон не стал рисковать и подпёр дверь стулом.

— У вас чердак есть? — спросил тихо.

— Ага. Но там никого нет, я ещё днём смотрел.

— А снаружи попасть туда можно?

Вопрос слегка огорошил меня. Я честно подумал, покусывая губы, и помотал головой:

— Только если с крыши, а туда надо или забраться, или с дерева перед домом перепрыгнуть… метра эдак три.

Глаза у Джексона округлились.

— А если она так сможет? — спросил он.

— Что?

— Говорю, если она сможет попасть на чердак, то в сам дом проберётся?

Мы затаили дыхание, вслушались. Увы, посторонних звуков было слишком много.

Не выдержав, Джексон нырнул под кровать, а я отодвинул стул. Слишком резко: он грохнул о стол, и меня как током ударило.

Вдруг наверху послышалось что-то ритмичное, напоминающее шаги.

Может, так она и пробралась раньше: в моей кладовке был лючок, ведущий на чердак.

Лезть и проверять я не стал. Вместо этого, оставив Джексона в безопасности под кроватью, побежал будить родителей. Выскочив в коридор, добежал до их спальни, постучал и толкнул дверь — оказалось заперто. Только спустя несколько томительных секунд щёлкнул замок, и выглянула мама с растрёпанными волосами. Отец лежал на кровати и крепко спал.

— Кажется, на чердаке кто-то есть, — прошептал я.

— Что? Кто?

— Койот.

Напряжение исчезло с лица мамы, она устало закатила глаза.

И тут что-то стукнуло — будто открылся люк. Мы оба посмотрели наверх.

Мама растолкала отца; не мешкая, он схватил бейсбольную биту из шкафа и пошёл вперёд, ведя нас за собой. У порога моей комнаты отец поднял биту наизготовку и быстро вошёл, мы с мамой следом.

Никого.

Отец заглянул в кладовку — люк был открыт.

Мама отошла посмотреть в окно.

Тут я услышал всхлип.

— Джексон? — шёпотом позвал я.

— ...она здесь.

Все повернулись и уставились на кровать.

— Она здесь, со мной.

Отодвинувшись, я присел на колено и заглянул вниз.

И сразу увидел вытянутое, похожее на морду лицо с широкой собачьей ухмылкой. Его обтягивала человеческая кожа, сверху из головы торчали пучки грубоватых, похожих на шерсть, каштановых волос. Большие жёлтые глаза блеснули в темноте. Хоть она и прильнула к Джексону, но теперь уставилась на меня.

Джесси оскалилась, по губам потекли слюни — точь-в-точь перед тем, когда получала лакомство. Открыла рот и жутко пробурчала пару слов:

— Са-ма-я кра-си-ва-я…

Может, она просто обрадовалась при виде меня. Но что-то заставило её выскочить из-под кровати; Джесси врезалась в меня с такой силой, что отшвырнула в коридор. Отец схватил её за волосы и оттащил назад — она зарычала и завизжала. Мама захлопнула дверь передо мной, крикнув: «Держи её!».

Я просто-напросто остолбенел — а в комнате поднялась суматоха. Кто-то кричал, лаял, рычал. Послышались глухие удары по тощему телу. Несколько раз дверь так содрогнулась, будто вот-вот сломается. Кто-то заорал от боли, звонко грохнуло разбиваемое стекло…

И всё стихло.

Затем кто-то закашлялся.

Медленно я дотронулся до ручки и уже хотел повернуть, но тут раздался натянуто спокойный голос матери.

— Не входи, — сказала она. — Звони в полицию.

— Но мам...

— Спускайся вниз и... звони в полицию. Скажи, произошёл несчастный случай.

Я так и сделал.

Приехала полиция, затем скорая. Отца пришлось выносить на носилках. Что-то отгрызло ему два пальца и выцарапало глаз; врачи пытались спасти на нём зрение, но в итоге отец на этот глаз ослеп. Маме глубоко прокусили запястье — к счастью, обошлось парой швов.

Всё это я увидел лишь мельком, но достаточно, чтобы понять, что в моей комнате случилась настоящая бойня.

Позже присмотреть за нами пришла мама Джексома. Моего друга пришлось буквально вытаскивать из-под кровати, где он провёл всю заваруху. У меня так и не хватило смелости расспросить его, что он видел, а у него самого кишка оказалась тонка рассказать. Обронил только, что Джесси удрала через окно.

Я попытался его утешить как мог.

— Может, это не она была. Может, просто грабитель.

Он покачал головой:

— На ней была та заколка.

***

С той ночи прошло почти двадцать лет. Жизнь потекла дальше. Шрамы у отца так и не сошли, как и у мамы, хотя она умело их прячет. Они так и не поняли, что произошло. Убеждали себя, что на них напал дикий зверь, которого они в темноте толком не разглядели, но вряд ли верили в это.

Они же видели её.

Но мы из тех семей, в которых не разговаривают о подобном — взамен мы болтаем о свадьбах, юбилеях, подарках на дни рождения. А если разойдёмся, отец заводит речугу про «Бронкос». Всё-таки он родом из Денвера.

Собственно, туда мы и переехали, когда кризис ударил в полную силу. Все эти годы мы с Джексоном оставались на связи, хотя беседы уже давно свелись к переписке в Фейсбуке несколько раз в год.

Именно последний разговор и заставил меня вспомнить всё.

Не так давно Джексон в очередной раз написал в чате; нынче он совсем уж редко это делает. И на этот раз он прислал не сообщение, а ссылку на фотографию.

На минувший День независимости в центре Хиллтопа устроили праздник. Десятки снимков запечатлели события того дня: от конкурса чили до тракторных гонок. В общем-то, ничего необычного.

Но выбранное Джексоном фото выделялось среди остальных.

Предпоследний кадр в галерее: кто-то сфотографировал местного пастора с женой, держащих призовую ленту. Но если приглядеться, то слева, у самого края, можно было увидеть женщину. Невысокую, ослепительно красивую, с длинными каштановыми волосами и пронзительными жёлтыми глазами.

И с розовой заколкой с синим подсолнухом.