Когда на Бёрк опускалась тьма, жизнь замирала. Тени расползались, прогоняя остатки солнечного света, и улицы и площади, на которых днём часто нельзя было протолкнуться из-за вечной суеты, пустели; скот разбредался по дворам, драконы прятались по норам и крышам, и даже в окнах скромных, но складных деревянных домишек не горели огни. Лишь тонкий дымок вился над крышами и напоминал, что в этом суровом краю ещё кто-то есть.

Жизнь на Бёрке вообще была не вересковым мёдом. Всю зиму — пытаться выжить. Всю не-зиму — те несколько месяцев, которые в других землях кличут летом, — готовиться к новой зиме. И только с наступлением сумерек можно было ненадолго провалиться в сон, чтобы наутро вновь нести нелёгкое бремя викинга.

Но Хиккап не спал.

С тренировки они вернулись, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом. В последнее время они частенько тренировались дотемна, ведь время играло против них: где-то там берсерки уже собирали флот, готовя очередное нападение, поэтому практически всё свободное время они тратили на отработку воздушных построений и сложных манёвров. Как обычно он пробурчал отцу что-то неразборчивое, не то «я в порядке», не то «спокойной ночи», как обычно завалился на свою простенькую деревянную кровать и накрылся тёплыми шкурами, всем видом показывая, что намерен спать; проверил, под подушкой ли его верный драконий клинок.

И замер в ожидании.

За стеной буйствовал Тор. Небеса сотрясались от грохота, вспышки молний на миг выбеливали комнату. В детстве Гоббер рассказывал, будто это Тор сражается с великанами, и маленький Хиккап верил — честно верил, — пока не вырос и не понял: никаких великанов нет. Просто старине Тору не спится, вот он и гоняет по небу на своей колеснице, гремит, пугает народ, иногда метнёт молнию в дерево или амбар для острастки.

Хиккап поёжился под шкурами. Ветер со свистом врывался в приоткрытое мансардное окно — то самое, через которое Тутлесс всегда уходил в ночь, — раскачивал связки трав под стропилами: вереск, шалфей, драконья мята, и пряный медовый запах мешался с влажным дыханием грозы и солью недалёкого моря. Можно было просто встать и прикрыть створку. Прекратить сквозняк, сохранить тепло, не злить отца — тот ведь наверняка уже растопил очаг и будет ворчать, что Хиккап разбазаривает тепло почём зря, если узнает.

Но Хиккап не мог. Если закрыть окно, Тутлесс не сможет ускользнуть бесшумно. А Тутлесс непременно ускользнёт — как ускользал уже которую ночь подряд. И на этот раз Хиккап будет готов.

Тутлесс лежал, свернувшись в своём обычном клубке на каменной лежанке, и со стороны казалось, что он спит. Угольно-чёрная чешуя тускло поблёскивала в отсветах далёких молний, гладкая, точно змеиная. Приплюснутая мордочка покоилась на передних лапах, и даже сейчас, в темноте, Хиккап различал очертания двух пар подвижных ушек-плавников — большие на макушке, малые по бокам, — сейчас прижатых, но готовых в любой момент встать торчком. Хвост, свернутый кольцом вокруг тела, заканчивался ярко-красной половинкой искусственного гребня — той самой, что Хиккап смастерил когда-то собственными руками, чтобы его друг снова мог летать. И где-то под полуприкрытыми веками прятались огромные, ярко-зелёные глаза с вертикальным зрачком — до смешного похожие на кошачьи, особенно когда Тутлесс вставал на задние лапы, растопыривал плавники и начинал выпрашивать рыбу.

Он не спал.

Хиккап слишком хорошо его знал. Он видел, как подрагивают кончики ушей, ловя каждый шорох. Видел, как ритмичное дыхание дракона было чуть более размеренным, чем во сне — слишком старательно-ровным. Тутлесс ждал. Ждал, когда Хиккап «уснёт», чтобы выскользнуть в окно и снова умчаться в ночь — к Хукфэнгу, к их бесконечной, непонятной, пожирающей его изнутри войне.

При этой мысли внутри всё сжималось в тугой ледяной ком. Хиккап сглотнул и крепче сжал под подушкой рукоять клинка. Нет уж. Сегодня он не будет лежать и гадать, вернётся ли его дракон живым. Сегодня он пойдёт следом.

Он перевернулся на спину, натянул одеяла до подбородка, всем своим видом изображая глубокий сон. Но все его чувства были обострены до предела, и каждую секунду он был готов вскочить и броситься за чёрной тенью, что пока ещё лежала, свернувшись, на каменной лежанке, — но неминуемо должна была уйти.

***

Всё началось несколько недель назад. Сначала Тутлесс просто пропадал днём в неизвестном направлении, потом стал отлучаться по ночам — так, что Хиккап просыпался от странного шороха и только и успевал заметить, как в окне мелькает кончик хвоста. Теперь же он и вовсе не ночевал дома. И проблема была даже не в том, что Хиккап не мог уснуть, пока не коснётся тёплой чешуи на лбу друга и не произнесёт заветное “доброй ночи, братец”, и не в том, что после ночных ночных похождений на тренировках дракон весь день клевал носом и сыпался на простейших манёврах.

Он изменился. От того озорного проказника, что каждое утром будил его, вылизывая лицо, а потом игриво прыгал вокруг, выпрашивая рыбу, так что во всём доме грохотала посуда а отец первое время с непривычки думал, что началось землетрясение, не осталось и следа. Он стал раздражителен, мог скалиться и рычать на людей или других драконов, чего за ним никогда не замечали. Совсем перестал играть со своей подружкой Штормфлай — и Хиккап не мог определить, кто от этого был более обескуражен: обиженная драконица или её внимательная всадница. Но по большей части он стал… задумчивым. Днём, когда у них не было тренировок, он часто видел, как Тутлесс подолгу лежит у Крыльца и смотрит в сторону дома Снаутлаута.

Хиккап замечал это всё чаще — этот странный, неподвижный взгляд в одну точку, стекленеющие глаза, в которых больше не плясали привычные искорки озорства. Тутлесс мог лежать так часами, и если раньше Хиккап списал бы это на обычную драконью лень (в конце концов, кто не любит поваляться после сытного обеда?), то теперь это выглядело иначе. Слишком осмысленно. Слишком напряжённо. Будто дракон чего-то ждал. Или кого-то.

А потом были стычки.

Первая случилась на тренировке. Отрабатывали парный заход — классическую «вилку», когда два всадника зажимают условного противника с флангов. Хиккап с Тутлессом заходили слева, Астрид со Штормфлай — справа, а в роли мишени, как назло, поставили Снаутлаута с его Хукфэнгом. И Тутлесс, всегда такой послушный, такой чуткий к малейшему движению стремени, вдруг словно взбесился. Он вырвался из манёвра, проигнорировал команду и с яростным рёвом спикировал на Хукфэнга — да так, что Хиккап едва удержался в седле. Хукфэнг, никогда не отличавшийся ангельским терпением, ответил тем же: чешуя дыбом, пасть разверзлась, полыхнуло жаром. Они сцепились в воздухе — чёрный и алый вихри, рычащие, клацающие зубами, молотящие крыльями, — и разнять их удалось только совместными усилиями, когда Астрид с Фишлегсом подоспели на помощь.

Снаутлаут тогда орал благим матом, брызжа слюной, и требовал, чтобы Хиккап «приструнил своего чёрного урода, пока он лично не выбил из него всю дурь». Хиккап и сам был зол — впервые за долгое время по-настоящему зол — и, приземлившись, отчитал Тутлесса так, как не отчитывал никогда. Тот сидел, поджав хвост, и смотрел куда-то в сторону, мимо, сквозь землю, и в его огромных зелёных глазах читалось что-то, чего Хиккап раньше не видел. Что-то среднее между обидой и упрямством. «Ты что, хочешь, чтобы нас вышвырнули с налётов? — шипел Хиккап, сжимая кулаки. — Или чтобы Хукфэнг подпалил тебе шкуру? Ты вообще понимаешь, что…» Он осёкся, потому что Тутлесс вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него — долгим, тяжёлым, почти человеческим взглядом, от которого у Хиккапа внутри что-то оборвалось. В этом взгляде не было раскаяния. Там была решимость. И странная, глубокая, почти вселенская тоска.

Хиккап не понимал.

Он пытался, правда. Он часами просиживал в кузнице, перебирая возможные причины: может, Тутлесс заболел? Может, это какая-то драконья хворь, о которой они ещё не знают? Может, он что-то съел? Но дракон был здоров — они проверяли его у Гоббера, и старый кузнец, он же главный драконий лекарь, он же правая рука вождя, лишь развёл руками: «Здоров как як».

Но потом случился второй инцидент, а затем и третий. И четвётрый. И теперь уже не только на тренировках — Тутлесс умудрялся находить Хукфэнга даже во внеурочное время, словно специально искал встречи. Однажды Хиккап застал их у крыльца — драконы стояли друг напротив друга, выгнув спины, и издавали низкое утробное рычание, которое вибрировало в воздухе, заставляя мелких дракончиков разбегаться врассыпную. Это было похоже на начало смертельной дуэли, и Хиккап, холодея от ужаса, понял: Тутлесс не просто злится. Тутлесс одержим.

Одержим ненавистью.

Эта мысль вползла в голову и пустила там свои ядовитые корни. И чем дольше Хиккап думал, тем больше находил подтверждений: Тутлесс никогда не ладил с Хукфэнгом, но раньше это была просто взаимная неприязнь, лёгкое пренебрежение, свойственное многим драконам с разным темпераментом. Теперь же это переросло в нечто иное — в личную, кровную войну. В одержимость, которая пожирала его изнутри, заставляла забыть о еде и сне, заставляла пренебрегать собственным всадником. И от этого Хиккапу становилось тошно вдвойне: мало того что Тутлесс страдает — он ещё и отдаляется от него, и Хиккап ничего не может с этим поделать, потому что не понимает, как помочь.

А потом наступила та ночь, когда Тутлесс вернулся в крови.

Мучимый дурным предчувствием Хиккап ждал его до глубокой темноты, мерил шагами комнату, вздрагивал от каждого раската грома.

Тутлесс влетел в мансардное окно, тяжело шмякнулся на пол и пополз, волоча заднюю лапу. Вся его морда была в свежих царапинах — глубоких, вспухших, сочащихся тёмной кровью. На боку, там, где чешуя была тоньше, виднелся отчётливый след от укуса: мощные челюсти сомкнулись так сильно, что оставили рваные отметины. Одно крыло было приспущено неестественно, и при каждом движении дракон тихонько поскуливал.

— Тутлесс! — он кинулся к дракону, забыв про осторожность. — Что случилось?! Кто тебя так?!

Но он уже знал ответ.

Тутлесс дёрнулся, когда он попытался осмотреть укус, и глухо зарычал — без агрессии, скорее предупреждающе: не трогай. Дай мне побыть одному. Хиккап отдёрнул руку, и в груди что-то болезненно сжалось. Дракон избегал его взгляда. Смотрел в стену. Дышал тяжело, но ровно, и в этом дыхании слышалось какое-то странное, дикое умиротворение, словно он наконец-то сделал то, что должен был, и теперь может расслабиться.

Хиккап стоял, прижимая к груди тряпку, которую хотел использовать для перевязки, и чувствовал, как внутри поднимается ледяная волна. Царапины. Укусы. Этот лихорадочный блеск в глазах, который он поначалу принял за боль, но теперь видел: это не боль. Это адреналин. Возбуждение. Боевой раж, который ещё не угас.

«Они дрались, — пронеслось в голове. — Они дрались по-настоящему. Насмерть».

Он представил, как две туши сшибаются в ночном небе — без свидетелей, без правил, без всадников. Зубы вонзаются в плоть, когти полосуют шкуру, рык заглушает раскаты грома. И в следующий раз, возможно, один из них не вернётся. Или Тутлесс. Или Хукфэнг. И тогда Снаутлаут останется без дракона — а он, Хиккап, несмотря ни на что, не пожелал бы этого даже заклятому врагу.

— Ты не должен этого делать, — прошептал он, опускаясь на колени рядом с драконом. — Слышишь? Что бы ни случилось между вами, это того не стоит. Я не позволю, чтобы ты...

Тутлесс закрыл глаза. Просто закрыл глаза и вздохнул — тяжело, протяжно, словно отмахиваясь от назойливой мухи. И Хиккап понял, что его не слышат. Вернее, слышат, но не слушают. Потому что есть вещи, которые дракон решает сам.

И тогда он принял решение.

Он проследит за Тутлессом. Завтра же ночью, как только тот опять соберётся уходить. Пойдёт за ним, куда бы тот ни направился, и вмешается, если дело дойдёт до драки. Остановит любой ценой.

***

Ждать пришлось долго. Гроза за окном то утихала, то принималась с новой силой, и Хиккап уже начал бояться, что Тутлесс передумает — в такую-то погоду! — но нет. Где-то глубокой ночью, когда даже Тор устал метать молнии и лишь глухо ворчал вдалеке, дракон на лежанке шевельнулся. Медленно, осторожно, замирая после каждого движения, он встал. Блеснули в темноте зелёные глаза — Тутлесс бросил долгий, изучающий взгляд на кровать всадника. Хиккап задышал ровнее, глубже, всем телом изображая беспробудный сон, и молился про себя всем богам, чтобы сердце не колотилось так громко — драконий слух мог уловить и не такое.

Видимо, проверку он прошёл. Бесшумно, как умеют только кошки и ночные фурии, Тутлесс спрыгнул с лежанки, в два движения оказался у окна, протиснулся в створку — и исчез, растворился в ночи, даже не задев крылом раму.

Хиккап выждал пять ударов сердца. Потом ещё пять, для верности. И только тогда вскочил, накинул плащ, перехватил покрепче клинок и выбежал через дверь.

Но Тутлесс двигался слишком быстро. Через пару кварталов Хиккап потерял его из виду — только пустой горизонт, мокрые черепицы и ветер, завывающий в печных трубах. Он чертыхнулся сквозь зубы и прибавил ходу, надеясь хотя бы примерно угадать направление, как вдруг чья-то рука вылетела из темноты и схватила его за шиворот.

— Стоять.

Хиккап развернулся, хватаясь за рукоять, и замер.

Перед ним стояла девушка. Высокая, даже чуть выше него, с мокрыми светлыми волосами, облепившими острые скулы, и пронзительно-голубыми глазами, которые сейчас метали молнии похлеще торовых. Кожаная безрукавка с металлическими заклёпками, на плечах — наплечники с шипами, на поясе — топор, который она сжимала с такой привычной лёгкостью, будто родилась с ним в руке. Вся её поза — прямая спина, вздёрнутый подбородок, — кричала о том, что эта девушка привыкла драться.

И побеждать.

— Астрид? — выдохнул он, всё ещё не веря глазам. — Какого... что ты здесь делаешь?

— Вообще-то это я должна спросить, — прошипела она, отпуская его ворот. — Ты сорвался с места как полоумный, без седла, без дракона, с таким лицом, будто собираешься в одиночку штурмовать вражеский флот. Я за тобой от самой кузницы, между прочим.

— Я не...

— Даже не начинай, Хиккап. — Она шагнула ближе. — Я всё вижу. Тутлесс опять ушёл, да? И ты решил в одиночку его выследить. Молча. Никому ничего не сказав.

Хиккап опустил глаза. Спорить с Астрид было всё равно что спорить с ураганом — можно, но бессмысленно.

— Я не хотел никого втягивать, — пробормотал он. — Это моё дело. Мой дракон.

— А мой дракон — его лучшая подруга, — отрезала Астрид. — Или ты думаешь, Штормфлай не замечает, что творится? Она места себе не находит. Тутлесс рычит на неё, избегает, а раньше они часами играли, и ты прекрасно это знаешь. Так что это теперь и моё дело тоже.

Она свистнула — коротко, резко, — и из-за печной трубы, отряхиваясь от воды, выступила Штормфлай. Синяя с крапинками чешуя тускло блестела в свете далёкой луны, на морде, увенчанной длинным острым носом-рогом, застыло выражение тревоги и решимости. Штормфлай негромко курлыкнула, и в этом звуке слышалось нетерпение — она тоже хотела найти пропавшего друга.

— Она возьмёт след по запаху, — сказала Астрид. — Мы идём вместе, или ты возвращаешься домой, а я иду одна. Выбирай.

Хиккап посмотрел на неё — мокрую, злую, с топором наперевес, — и почувствовал, как ледяной ком в груди немного отпускает.

— Вместе, — сказал он. — Только... Астрид, если там действительно драка, ты должна быть готова. Тот раз Тутлесс вернулся весь израненный. Я боюсь, что сегодня...

— Знаю, — перебила она, и голос её чуть смягчился. — Поэтому и иду с тобой, дубина. Хватит болтать. Штормфлай — след.

Драконица задрала нос к небу, втянула воздух, раздувая ноздри, покружилась на месте и вдруг уверенно рванула в сторону леса. Всадники двинулись за ней прямо по лужам, не разбирая дороги, и вскоре деревня осталась позади. Штормфлай вела их через мокрый вереск, мимо огромных валунов, туда, где в скалах пряталась маленькая уединённая бухта — одно из тех мест, о которых знали только драконы да самые отчаянные мальчишки, лазавшие по утёсам. И Хиккап вдруг понял, куда они идут, и сердце его пропустило удар.

Потому что в той бухте негде было спрятаться. Если Тутлесс и Хукфэнг сошлись там — это ловушка. Арена, с которой выйдет только один.

— Быстрее, — прохрипел он, прибавляя ходу. Астрид не ответила, но ускорилась тоже.

Они обогнули последний валун, поросший мхом и лишайником, спустились по скользкой тропе, и Штормфлай вдруг остановилась, припала к земле и издала низкий, рокочущий звук — не рык, скорее протяжное «у-у-ур», каким она подзывала сородичей. Астрид схватила Хиккапа за руку и потянула вниз, заставляя пригнуться.

— Смотри, — шепнула она. — Только тихо.

Они залегли за камнями. Бухта открывалась внизу — маленькая, зажатая меж двух скалистых стен, устеленная мягким белым песком, который сейчас, под луной, казался серебряным. И там, в центре этого серебра, были они.

Тутлесс и Хукфэнг.

Хиккап стиснул рукоять клинка и уже подобрался для прыжка, уже готов был ринуться вниз и встать между ними, закрыть своего друга собой, но Астрид с силой сжала его запястье, и он замер — потому что увидел.

Хукфэнг был полной противоположностью Тутлесса во всём. Если ночная фурия — воплощение ночи, угольно-чёрная, обтекаемая, созданная чтобы скользить в темноте бесшумной тенью, то Хукфэнг был самим пламенем. Чешуя его переливалась алым и багряным, точно тлеющие угли, а на спине топорщился частокол острых спинных гребней, которые в бою вставали дыбом, делая его похожим на ощетиненную гору мышц и шипов. Широкая грудь, мощные лапы с длинными когтями, тяжёлый хвост, усаженный костяными наростами. Он был огромен, свиреп на вид — и сейчас этот гигант, этот живой огонь, застыл напротив чёрного дракона, и в его янтарных глазах не было ни капли агрессии.

Они не дрались.

Тутлесс склонил голову набок и издал мягкий, горловой, переливчатый звук — не рык, не ворчание, а что-то совершенно иное. Нежное. Мурлыкающее. Такого звука Хиккап не слышал от него никогда — даже когда тот выпрашивал рыбу. Это был звук, полный такой глубокой, трепетной ласки, что у Хиккапа перехватило дыхание. Будто Тутлесс спрашивал о чём-то. Будто жаловался, что долго не видел. Будто скучал.

Хукфэнг ответил таким же звуком — ниже, более хрипловато, с клокочущей вибрацией, которая шла откуда-то из самой глубины его алой груди. И их носы наконец соприкоснулись. Они замерли так — глаза в глаза, вдыхая запах друг друга, — а потом Хукфэнг шумно выдохнул и потёрся щекой о щёку Тутлесса, оставляя на чёрной чешуе едва заметный влажный след.

Хиккап забыл, как дышать.

Тутлесс мелко-мелко задрожал — не от холода, не от страха, а от какого-то огромного, переполнявшего его чувства, — и принялся вылизывать морду Хукфэнга. Длинный язык скользил по старым шрамам, по костяным наростам, по надбровным дугам; он обводил каждую чешуйку, каждую царапину, и в каждом движении было столько бережности, столько сосредоточенной заботы, будто не было ничего важнее в целом мире, чем этот алый дракон, зажмурившийся от блаженства. Хукфэнг тихонько постанывал — низко, утробно, удовлетворённо, — и его хвост качнулся сам собой, нашёл хвост Тутлесса, обвился вокруг него, стянул в тугой узел.

— Они... — начала Астрид и осеклась, потому что слов не было.

А Тутлесс уже перешёл к ушам: деликатно прихватывал губами край слуховой пластины, бережно приглаживал языком, и Хукфэнг совсем растёкся, привалился к нему всем телом, положил тяжёлую голову на плечо и закрыл глаза. Из его пасти вырвалась струйка дыма — не гневного, не боевого, а какого-то умиротворённого, почти ленивого. Тутлесс в ответ тихонько курлыкнул.

Хиккап почувствовал, как защипало в носу. Клинок выскользнул из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о камень. Драконы не услышали — им было не до того.

Хукфэнг приподнял голову и начал вылизывать те самые свежие царапины на морде Тутлесса — те, что появились в прошлую ночь и которые Хиккап принял за боевые раны. Теперь он видел: это не следы драки. Или, вернее, “драки”, но совсем иного рода…

Всё встало на свои места с тошнотворной, ослепительной ясностью, и Хиккап почувствовал себя величайшим глупцом на всём Архипелаге.

— Вот же дурак, — прошептала Астрид, и Хиккап не сразу понял, о ком она — о Тутлессе или о нём.

А в бухте тем временем всё стихло. Драконы наконец успокоились — усталые, счастливые, совершенно обессиленные своей нежностью. Тутлесс опустился на песок первым, подогнул под себя лапы и вытянул шею, приглашая. Хукфэнг улёгся рядом — но не просто рядом, а так, чтобы оказаться морда к морде, грудь к груди, точно две половинки одного целого, нашедшие друг друга после долгой разлуки. Их передние лапы переплелись в неуклюжем, но бережном объятии, будто каждый боялся, что другой исчезнет, едва он ослабит хватку. Хвосты сплелись в один тугой узел — чёрное с алым, — и теперь уже не разобрать, где заканчивался один дракон и начинался другой. Хукфэнг прижался носом к плоской морде Тутлесса, зажмурился и шумно, прерывисто выдохнул, щекоча тёплым дыханием чёрную чешую; Тутлесс в ответ тихонько заурчал и потёрся щекой о его морду. Так они и застыли — нос к носу, грудь к груди, лапы стиснуты, хвосты сплетены, два сердца, бьющихся в одном ритме. Тутлесс вздохнул — протяжно, счастливо, с тихим свистом, — и закрыл глаза. Через минуту оба дракона уже спали, и два тела вздымались и опускались в унисон, и две струйки пара, смешиваясь, поднимались к луне.

Штормфлай, лежавшая чуть поодаль, повернула голову к всадникам и посмотрела долгим, выразительным взглядом, в котором читалось что-то среднее между «я же говорила» и «ну наконец-то». Астрид фыркнула и потрепала её по загривку.

— Похоже, наша девочка всё знала с самого начала, — тихо сказала она.

— Похоже на то, — так же тихо ответил Хиккап.

Хиккап сел на камень, не обращая внимания на дождь и холод. Астрид опустилась рядом, плечом к плечу. От неё пахло дождём, кожей и тем особым теплом, которое он узнал бы из тысячи.

Они долго молчали, слушая, как тихо, умиротворённо сопят внизу два дракона. А потом Астрид повернулась к нему — серьёзная, изучающая, тем самым взглядом, от которого у него всегда перехватывало дыхание.

— Хорошо, что нам не нужно притворяться, — сказала она.

И прежде чем Хиккап успел ответить, она притянула его к себе и поцеловала — мягко, неторопливо.

Когда она отстранилась, на губах её играла та самая полуулыбка, которую он любил больше всего на свете.

— Пойдём домой, — сказала она, поднимаясь и протягивая ему руку. — Пусть побудут одни.

Хиккап кивнул и принял её ладонь — тёплую, крепкую, родную.

Так они и ушли, оставив драконов спать в объятиях друг друга.