Раскинувшийся на сотни миль вокруг, заполоняющий своим присутствием каждый метр земли. Его начало было у края одной из многочисленных ран, что протянулись от берега моря до гор на краю континента, где почва больше походила на стекло, и ветер гнал пылевые штормы прямо в сторону леса. Срывая плодородный слой и выбеляя камни, он с гулким воем продирался сквозь редкую бузину, обдирал шиповник и вырывал боярышник — зеленый щит леса. Истратив силы, он злобным порывом скидывал бурую листву берез и прорезал листья клена. Шурша, листья в фиолетовом отблеске парили к бедной траве, лишь чтобы последним дыханием бури быть унесенными вглубь, в чащу.

Она безмолвно принимала гостей, которые яркими цветами устилали проход, — цвета, которых не видел лес, но к которым уже привыкал: медный, радужный, черный и даже синий. Тонкой дорожкой среди листвы извечных дубов выстлал их ветер. Желуди и крылатки густо тонули в подстилке, так и не встретив земли. В чаще уже не было тех, кто разносил бы их по земле. Птицы смолкли. Олень не вышел на выпас. Медведь не вышел из берлоги. Был ли он там? Даже тот, кого величают врагом природы, — его подошва давно не тревожила лес.

Темные и влажные закутки приютили вечного обитателя леса — мох. Медленно расползаясь по блестящим камням, он был не в силах тревожить иных, даже мертвых обитателей леса. Лес был усеян телами: не только листья мирно ложились наземь, порой и гиганты оказывались там же, поднимая падением тучу праха и обнажая влажную землю. В этой прогалине тут же просыпались семена, и трава первой занимала место, окаймляя зеленой могилой ветвистого гиганта, куда наведывались последние санитары леса — споры. Прячась в прахе, они взлетали и парящей моросью оседали на покойнике. Пускали корни, пробивали кору и вгрызались в саму плоть, провозглашая долгий пир. Когда он кончался, оставался лишь белесый силуэт, и тот быстро зарастал травой.

Все же лес стоял, тихий, недвижимый и неубитый.

Множество бурь, множество циклов. Но в этот раз ветер, стихая, принес еще что-то. То, чего давно не было в чаще. Звук. Последний порыв стихающей бури — и звук приближался. Трава прижималась ниже, деревья поднимали ветви выше, кущи съеживались в ожидании. Теперь не нужен был ветер: кто-то бежал прямо на них. Темная фигура, что пересекла выжженную землю, ворвалась в подлесок. Не обращая внимания на шиповник и терн, промчалась дальше к молодняку. В одно движение преодолела поваленный клен, фиолетовые листья продолжили путь в ботинке и так же быстро остались в подстилке. От широкого звериного шага фейерверком разлетались радужные листья, и с каждым шагом фигура все глубже уходила в подстилку: ступня, щиколотка, теперь колено. Когда подстилка дошла до пояса, он вскинул ладонь, из перчатки вырвалась ослепляющая дуга, прожигая путь. Вспыхнул огонь, быстро охватил все вокруг, его разноцветные языки жадно взялись за молодые деревья.

Звук бега мягкими шлепками разносился по чаще — там, где изрядно поработали грибы и трава. Огонь давно остался позади: встретив затхлый воздух извечного леса, он довольствовался подлеском. Странник не прекращал движения, глядя только вперед, пока меж стволов не открылась прогалина: в траве виднелся белый силуэт. Тело дернулось само и в одно движение бросило его туда — к белому. Зрачки схлопнулись в нити, он завалился вперед, инерция несла его по траве, пока не упал перед огромным зеленым валуном, что теперь возвышался над ним. Когтистая лапа легла на валун, утопая в зеленом ковре, мох черной копотью опал на землю, когти скрежетнули о камень. С хрипом странник поднялся на колени.

Солнце просвечивало алые капилляры двух треугольников на голове, густая черная шерсть собралась гармошкой прямо над глазами, ниже — влажный отблеск кожаного пятна, под которым клыкастая пасть со свистом извергала клубы пара. Серебряная вязь спускалась по плечам куртки и тонким ручейком вливалась в круглый символ на спине.

«Где я?» — была его первая мысль. Оттолкнулся от земли, с тяжелым дыханием облокотился на валун. Уши навострились, готовые уловить любой шорох, блюдца в глазах — движение. Но лес оставался беззвучным. Он вдохнул, возвращая дыхание. Гадкое чувство сосало под ложечкой. Он внимательнее присмотрелся к окружению. «Синий, бурый, фиолетовый… И так мало зеленого», — его взгляд скользил по кронам. Не таким он помнил «малахитовый океан» леса. Он скривился и сплюнул горькую слюну. Снова заметил белесый силуэт, застыл. И прыгнул прямо на него, но в руках лишь заскрипела труха. Он сжал ее в кулаках, скрипя зубами, поднес к лицу, труха вспыхнула. Когда он разжал кулаки, не было даже праха. Листья падали вокруг, а он все стоял, его морда застыла в искаженной гримасе — ярости и радости. С нее вырвалось сдавленное: «Нет…» — и странник в мгновение снова сорвался в бег.

— Надо найти… кого-то найти…

Рано или поздно он снова останавливался, лишь чтобы получить от леса тот же ответ: нежеланную тишину. Уходил все дальше и дальше вглубь, и звук следовал за ним.

Лес ждал. За бегущим не последовало ничего…

 

I

Ветер свистел в ушах, штаны неприятно скрипели при каждом движении — еле заметно, но к этому не привыкнуть. Каждая ветка, каждый сучок как будто намеренно цеплялись за куртку, только трава раз за разом стойко принимала удары кованых сапог. На такой скорости все вокруг казалось таким смазанным и далеким, что не хотелось останавливаться, да и незачем.

Перед лесом остались выжженные пустоши, каменистые кряжи, мертвые луга и русла давно иссохших рек. Они не оставили в памяти и следа. Но этот лес не кончался. Он не боялся того, что сбился с пути, сам путь казался неважным, только бег, движение — вот что имело значение. Сливаясь с движением в забывчивом трансе, он давно перестал замечать валуны, овраги, гниющие стволы — каждый день он преодолевал таких десятки, если не сотни. Но это препятствие привлекло его внимание, транс отступил.

Исполинский, давно мертвый ясень. Неестественно могучий, с узловатой корой, он стоял на пути намертво. Бегущий улыбнулся.

Он взял разгон, земля ушла из-под лап; выпустив когти, с разворотом проскользнул по стволу, сдирая сухую кору до белой древесины. Падение, перекат, и резкий хруст костей под ногами. Тело продолжило бег само. «Не мои». Неожиданный импульс взял верх. Он кинул взгляд назад: давно истлевшая петля висельника все еще держалась на крепкой ветке ясеня.

«Понятно», — хмыкнул про себя, дерево и петля все уменьшались, он не отводил взгляд: впервые он нашел «Кого-то», а впереди не было ничего, на что стоило смотреть.

Удар снизу, короткий. Нога подломилась, земля ушла. Тело грубо развернуло в воздухе. Препятствие все уменьшалось на фоне синего неба.

Ему по колено. Позеленевший, вросший в дерн межевой столб.

***

Секунды полета, годы рефлексов взяли свое, взмах хвоста — выровняться в полете, группировка — принять неизбежный удар.

Удар выбил дыхание: ствол дерева откинул его прямо на склон. Новый удар, затрещали ребра — вдох, вкус крови разлился во рту, как боль по телу. Мир завертелся, в морду впивался сухостой, сухая крона и дерн, он выбросил руки вперед, отчаянно выпустив когти. Под ними была лишь рыхлая масса дерна, веток, иссохших листьев и земли, что двигалась вниз. Рокот земли перекрыл гул в голове, лавина мертвого леса уносила его. Попытка дышать отдавалась хрустом песка на зубах, царапала горло, пара листьев оказалась в пасти. Он задержал последний вдох, пока лавина грубо бросала его в разные стороны, когти то болезненно впивались в лавину, то хватали воздух – он был лишь еще одной веткой в этом потоке.

Он давно оглох от этого звука, каждая часть его тела слилась с потоком, галька и ветки болезненно впились в кожу пыль забила глотку руки изнемогали от напряжения. Поток слабел, мелькнули исполинские валуны. Все тело почувствовало, как лавина теряет ход. Он собрал силу вокруг себя и выпустил ее: ветки и листья вспыхнули во взрыве, земля фонтаном взлетела вверх. Тело выровнялось, он упер ноги в склон, земля все еще плыла вместе с ним, а затем резко ушла из-под ног — новое падение.

Удар, еще один и еще, поток спотыкался о рельеф, теряя силу и скорость. Масса вокруг отступила, спина болезненно приняла твердую опору, куртка задралась до лопаток, голая шерсть ехала по камням, он с трудом раскрыл пыльные веки: кроны плыли поверху. «Зеленые?» Мелькали булыжники — меньше, больше. Он кинул взгляд вниз: приближалась стена белого известняка.

Боль эхом прошла по телу, руки болезненно тряхнуло, когти натужно заскрипели о камень, он почувствовал: земля под ним все еще движется, все медленнее, утягивая вниз. Он все еще слышал грохот и не успел поднять голову — последний удар настиг его и сбросил вниз.

Серая кладка — он лишь успел выхватить это взглядом. Последний толчок в спину. Скрежет когтей, гулкий удар черепа, темнота.

Из темноты медленно проступало: запах песка и свежевыдубленной кожи, невнятные голоса где-то за ухом. Среди голосов пробивалось женское пение, приятное. Он не понимал, о чем она поет, и пела ли вообще. Слабость, парализовавшая тело, внезапно отступила под натиском чего-то изнутри. Челюсти непроизвольно сжались до скрежета, сердце мощными толчками погнало адреналин. В череп будто плеснули раскаленного свинца, а носоглотку обожгло гарью. Огонь. Дым. Медь крови. Калейдоскоп звуков и образов безумно завертелся в сужающемся туннеле, пока не лопнул, оставив после себя лишь пронзительный женский крик.

Солнце давно перевалило за зенит. Остатки оползня лежали кучей пыли, веток и листьев. Никто не пришел на грохот обвала. Из-под листьев медленно приподнялась фигура. Желтые глаза блеснули, осматриваясь, кошачьи уши прижались к макушке. Движения осторожные, тягучие. «Никого». Громко выдохнул, зашелся лающим кашлем и размазанными движениями выплыл из своей ловушки. Тело все еще звенело от боли, он съехал по крутому откосу и с глухим стоном рухнул на прохладную каменную кладку.

Резко поднялся и принялся вытряхивать крошево из складок одежды, осмотрелся. Это был пересохший канал шириной не менее десяти метров. Попытка поднять голову тут же отозвалась пульсирующей болью — зрение сузилось до темной точки. Он осел на камни, пережидая последствия контузии. Пока боль отступала, он приметил руины, нависающие прямо над каналом. Давно истлевшие и проросшие деревянные постройки, в некоторых просматривалось каменное основание. Но лес уже добрался до них, теперь он медленно врастал в кладку, подтачивая и перетирая позеленевший камень.

Полностью преодолев боль, он заметил: не вся вода ушла. Мох и лишайники проточили желоб прямо по центру, где теперь тек ручей. Он опустился к нему, замешкался на миг и рывком окунул голову, смывая серую корку с лица. Вынырнул со всплеском, судорожно втягивая воздух, и в ту же секунду вскочил на ноги, тело замерло в напряжении. С обновленными чувствами и холодной головой он внюхивался и вслушивался в окружение.

Густой, затхлый воздух. Сладкая пыльца, влажный запах травы, и терпкий аромат липы и клена. Но все так же: ни шелеста крыльев, ни возни грызунов, ни следа человека.

Он позволил себе окончательно выдохнуть. Когтистые пальцы заскользили по ремням и застежкам; снаряжение отзывалось натужным скрипом. С тихим звуком, напоминающим змеиную чешую, сползли штаны. Звякнули сброшенные наручи, рядом тяжело стукнули ботинки.

Здесь, в углублении желоба, вода доходила ему до пояса. Он остервенело оттирал с кожи въевшуюся грязь. Раны на теле уже затянулись, оставляя после себя местами седые волосинки. Бросив мрачный взгляд на пройденный склон, он скривил морду: «Повезло».

После тела был черед одежды. Ботинки и штаны почти не пострадали от спуска. Куртка же, повидавшая многое, давно утратила свой лоск. Серебряные узоры почти стерлись, полотно пронизывали дырки, спине досталось хуже всего. Со спины от узора Ордена остался один завиток. Несколько долгих секунд он смотрел на него, потом со вздохом сожаления принялся за работу. Когтями безжалостно срезал болтающиеся карманы, распорол подтяжки, выковырял звенья вшитой кольчуги. Нижнюю, безнадежно разорванную часть куртки пришлось отсечь целиком. Пробивая новые отверстия в толстой коже и сшивая лоскуты, он едва слышно прошептал:

— Где же они?..

В конце куртка больше походила на кучу грубых швов и заплаток, из-под которых медленно стекал клей — слюна и смола. Растерев руки, поднес их к ткани; воздух над ладонями задрожал, смола задымилась. Закончив, он бережно поднял вещи и пошел к воде. Пройдясь по желобу, нашел вспенившееся место. Мокрая от стирки одежда свистящим паром высыхала на его теле.

В последний раз окинул взглядом канал. Вода выныривала из-за поворота, и, немного помедлив, он решил спускаться вниз, туда, где канал снова нырял в зеленую пасть леса. Он успел сделать всего несколько шагов и замер. По течению, слегка обгоняя его, плавно плыл рваный, густо пропитанный кровью кусок ткани.

Одним текучим движением он вжался в стену канала, сливаясь с густой тенью. Его очертания размылись, зрачки тонкими нитями распускались в желтых глазах, превращая их в два темных провала. Воздух вокруг постепенно наполнился запахом озона. Он бесшумно поднес два пальца к груди. Сквозь когти заструился призрачно-синий коронный разряд. Охотник стал ждать.

Из-за поворота непринужденно вынырнула девушка. Обычная крестьянка с подоткнутым мокрым подолом. Она трусцой бежала вдоль ручья, и, как назло, окровавленный лоскут зацепился за камни в паре шагов от его укрытия. Девушка остановилась, с хлюпаньем вытянула тряпку из воды. Ее спокойный взгляд скользнул по теням. Пальцы уже смотрели ей в грудь.

Она так же беззаботно отвела глаза и развернулась. Увидев изувеченный оползнем склон, ахнула и сделала пару шагов, ее взгляд опустился на глину. Цепочка свежих мокрых следов. Отпечатки когтистых лап. Судорожно зажав рот ладонью, чтобы задушить рвущийся крик, она в панике бросилась назад.

Он глянул на небо — оно уже налилось вечерней синевой. Ради собственного спокойствия он решил проследить за ней. Не выходя из тени, шагнул за угол. «Хм». Канал тянулся гораздо дальше, чем казалось, вдалеке он видел, как девушка все еще бежит. Он вытянул руку, прищурился, замеряя дистанцию по большому пальцу. «Почти километр, шустрая». Она уже подбегала к группе фигур. Корыта, натянутые веревки, мокрое белье. Они скучковались вокруг бегущей, засуетились. «Гражданские».

Он посмотрел на другой край канала — тот упирался в лес, вернее, лес уже поглотил его. Как и все, что было над ним. Мысли роились в голове: стоило ли рисковать и докучать гражданским? Был ли он на своей территории? Как далеко свои? Он хотел найти кого-то, но точно не гражданских. Развернулся в сторону леса и напряг мышцы для рывка, в голове стрельнуло, холодной иглой впилось в сознание: «А чего именно она так испугалась?»

Внутри что-то сместилось, холодная игла опустилась вниз прямо к сердцу. Он скривился, пространство исказилось. Тупая боль в черепе вспыхнула с новой силой. Тонкий писк в ушах стремительно нарастал, пока не перерос в гул, из которого выныривал шепот и лязг металла. Сердце забилось сильнее, по телу пошла дрожь, он натужно ловил воздух, задыхаясь в невидимом дыму. Женский крик, как будто сзади, приближался, подавляя все остальное, вычищая разум. Игла растворилась, оставив после себя трещину и холодную пустоту.

Он моргнул и бегло осмотрелся. Лес и канал накрыла ночь. Бледная луна в безоблачном небе роняла улыбкой мертвенно-желтый свет, и он освещал единственную дорогу.

Сцепив зубы, он оттолкнулся от стены и бесшумной тенью побежал по каналу, против течения. Туда. В город.

 

II

Сбавил темп. Перешел на крадущийся шаг, вдавливаясь в изрядно поросшую стену канала. Чем ближе он подходил, тем сильнее втягивал ноздрями воздух. К знакомой прелой листве и пыльце примешался забытый запах чужой жизни: едкая зола, человеческий пот, сырая ткань.

Распахнул глаза шире, кошачьи зрачки растянулись, вбирая в себя лунный свет. Тени отступили. Недалеко впереди канал упирался в слепой тупик из руин, из которых шумным потоком била вода, образуя озерцо: тонкая струйка стекала оттуда сюда, к нему. Справа в потрескавшейся стене проступали кривые, грубо выдолбленные ступени.

Быстрый всплеск нарушил тишину, месяц и звезды кругами рассыпались по глади, он уже вжался в ступени. Блеснули во тьме желтые радужки; он припал к камню и на четвереньках выполз на первую ступень, вторую, третью. Одежда и когти отозвались легким шорохом на подъем из затхлого канала. Наверху он наконец вобрал в себя аромат леса.

Тропинка из бывшей улицы, поглощенной лесом и землей. Разросшиеся клены нависали над ней в насмешливом поклоне. Луна освещала их кроны, бросая узкую полосу света.

Он с хрустом размял затекшие мышцы. Сделал пару шагов, и в голове промелькнуло: «Зачем я вообще сюда пришел?» Но он уже не останавливал шаг и расслабленно брел по тропе, замечая свежие и старые следы. К последним он относил куски шифера, крошево кирпича и проржавевшую до дыр утварь. Они лежали в траве, похороненные под корнями новых хозяев.

Чем дальше он продвигался, тем больше являлось ему этих следов. Руины превращались в дома, старые и осунувшиеся, поросшие лозой. Дорога сбрасывала с себя дерн и грязь, высветляя затертые камни. По обочине проскакивали черные пятна кострищ.

Тело дернулось раньше, чем он понял. Отшатнулся, оступился, отпрыгнул. Зрачки схлопнулись в щели. Нить. Пыльная, небрежно натянутая поперек тропы – простая ловушка.

Улица упиралась в перекресток, заваленный грудой хлама. Слева тянулась стена огромного здания, едва различимая под слоем плюща, а справа, куда уходила нить — тропа и вытоптанная полянка.

Осторожно пройдя вдоль нити, он вышел к полянке перед укрытием. Домик на дереве: платформа и пара перил, снизу прогоревшая земля в углублении. «Отличное место получить стрелу». Но никакого движения не было. Возле дерева он заметил колокольчик из ржавых металлических полос. У подножия чернело кострище. Он присел, поднеся ладонь к пеплу. «Еще теплое. Но угли забрали с собой». Окинув взглядом пустую «вышку», он презрительно цокнул языком. «Как и все остальное…»

Вернувшись на дорогу, он подошел к торцу длинной стены. Прежнего леса здесь не было. Чем ближе к перекрестку, тем меньше лозы-паразита оставалось и на самой стене. Воздух наполнялся запахами старого камня, дорожной пыли и чего-то еще. Он растопырил ноздри и приоткрыл рот, вбирая в себя все разом: людской пот, жареная плоть, одежда, и опять что-то еще. Сплюнул. ««Магия»», —прошептал про себя.

Взгляд уперся в баррикаду: между горой мусора на перекрестке и стеной оставался лишь узкий лаз — отполированный телами, но слишком тесный для его комплекции. Он посмотрел назад, лес почти растворился в темноте, а рваные облака наползли на Луну, оставив от света одни прорехи. Пожевав губу, он глухо рыкнул и, сцепив зубы, начал продираться через узкий проход.

Только он начал движение, как с крыши посыпалась каменная крошка, болезненно прокатившись по телу. Пыль забила глаза, он задержал дыхание и вцепился когтями в стену, протаскивая себя через лозу и битый кирпич. Под ногами то и дело попадались камни побольше, сбивая темп. «Здесь меня даже ребенок прирежет». С удвоенной силой он рванулся вперед. Из запахов остался только камень, пыль и грязь. Закашлявшись, он яростно тер слезящиеся глаза, пока мутная пелена не спала. Опустил руки.

Привычной ночной тьмы впереди не было. Как не было и спасительных стен, руин или деревьев, способных его остановить. Перед ним расстилалось бесконечное, открытое, серое пространство.

III

Он опустил взгляд. Внизу лежал труп огромного города. Насколько хватало глаз, тянулись изломанные хребты руин: трех- и четырехэтажные дома сутулились, припадая к земле и оскалившись гнилыми зубами почерневших балок и крошевом красного кирпича.

Слева город просто умер и остался лежать. Хаотичные курганы битого камня, штукатурки, трухлявого дерева, среди которых торчали одинокие несущие стены и закопченные зевы печей.

Справа же город расчленяли. Фундаменты были вылизаны до голых плит. Целый кирпич лежал аккуратными стопками, битый — сгребался в отдельные кучи. Доски и балки рассортированы в штабеля, по длине. Это не было мародерством. Строгий учет. Голова неприятно загудела — он видел таких городов сотни. Так было везде, где прошел Орден, оставляя квартирмейстеров разбираться с последствиями.

Он прищурился. Тяжелые тучи, жадные до света, все так же закрывали Луну. Но там, далеко справа, за штабелями древесины, проступал массивный, темный силуэт. «Площадь? Ратуша? Стена!»

Он припал к земле. Его очертания размылись, потускнели, шерсть удлинялась, распадаясь на дымные, текучие завитки. Там, где секунду назад замерла фигура, теперь пульсировало лишь черное, бесформенное пятно. Пару раз оно дернулось в разные стороны и быстро проскользнуло в тени, к Стене.

Он улыбался так широко, что сводило скулы. В этой скрытности было нечто забытое, дикое и пьяняще-приятное. Текучей тенью проскальзывая между выскобленными фундаментами и горами щебня, он с трудом сдерживал рвущийся задорный смешок. Он даже позволил себе пару немыслимых, издевательски-ловких пируэтов. Для невидимой Луны он был черным пламенем, беззвучно танцующим среди руин. Он выныривал из мрака лишь для того, чтобы снова раствориться в нем, оставляя за собой лишь едва уловимый шорох осыпающейся пыли.

Но эйфория оборвалась так же внезапно, как и началась.

Он не прошел и половины пути до Стены, когда внутри, под ребрами, что-то с тошнотворным хрустом сместилось. Он тяжело привалился к штабелю целого кирпича и затравленно замотал головой, шаря глазами по темноте — ища кого?

С языка сорвалось глухое, отчаянное шипение. Ни имени. Ни слова. «Где он? Кто — он?»

Трещины от иглы крошились, отдавая стужей в груди, обнажая что-то другое, притаившееся в рассудке. Пальцы затряслись, колени предательски подогнулись. Он до хруста в когтях вцепился себе в голову, судорожно глотая воздух, которого вдруг стало катастрофически не хватать.

Луна затянулась нитями облаков, последний луч света блеснул по земле. Желтые глаза вцепились в этот луч. Он приподнялся из своего укрытия, оглянулся: «Издалека она казалась куда внушительнее». Теперь, без теней, Стена оказалась полутораметровой баррикадой, слепленной из строительного мусора на самодельном растворе. По периметру стояли конструкции, которые с натяжкой походили на башни: деревянные леса с настилом. На них никого не было.

Он нахмурился. «Ни лучины, ни фонаря. Ни патрулей, ни голосов». Опустил взгляд к подножию. До нее оставалось не более ста метров, и все перед ней было густо засеяно тонкими нитями растяжек с ржавыми колокольчиками.

Бесшумно подполз к ближайшей ловушке, одним движением когтя подцепил нить. «Дзынь-дзынь-дзынь». Треугольные уши мгновенно развернулись в сторону стены, в руинах все еще отражался звук колокольчика. Он напрягся, волевым усилием отсекая все лишние звуки, запахи и мысли. В мире остались только потоки воздуха и вибрации.

Шаркающий шаг. Еще один. Скрип гнилой доски. Тихое ругательство. «Трое. Легковооруженные, а то и вовсе с голыми руками», — безошибочно определил он.

— …че там? — просипел хриплый голос.

— Нячево, — отозвался второй, более ленивый.

— Ты, сука, самый зрячий у нас, напряги зенки!

Слабый вздох и кряхтение. На парапет аккуратно вылез сгорбленный человек, поднеся руку к лицу, он вглядывался в темноту. В воздухе зависло напряженное молчание.

— Нячево! — уверенно повторил дозорный.

— А мож, тварь затаилась? Заманивает… — с опаской протянул первый.

— Тьфу, сучий потрох, видал старого, как его тогда подрали? То зверь! Дикий!

— Та… мож волк то был.

— Волков здесь лет десять не видели, а старого та тварь так отделала, ума лишился.

— Драл бы тут девку, от собственной тени заартачилась, дура, а нам стой тут, не спи!

— Везет тебе, ее брат не чует, зубы пересчитал бе…

— Так что! Кто пойдет та расскажет, что у нас звук? – прервал первый

— В пизду! — отрезал ленивый. — Не было никакого звука. Одни крысы та три идиота. Я на кемарню, и вам того же советую…

Резкий скрип досок возвестил об уходе одного, вскоре был вздох и легкие шаги второго. Третий дозорный какое-то время побыл на Стене, но вскоре и он с кряхтением полез вниз.

Стена снова затихла. Он расслабил уши, возвращая себе чувства, и посмотрел на Луну. До рассвета оставалось совсем немного. «Не военные, но уже и не просто мирные, ополчение?» Он задумчиво осмотрел пейзаж, несмотря на попытки людей навести порядок, разруха оставалась разрухой, просто чуть более упорядоченной, и отсюда, изнутри нее, это было особенно заметно. «Отряды самообороны? Никаких следов Ордена. Кто же они тогда? Бандиты в руинах?»

Перевел хищный взгляд на баррикаду. В голове четко, деталь за деталью, выстраивался план. Рваные тучи наконец расползлись, позволяя Луне щедро залить пейзаж светом. Тени резко удлинились. Свет скользнул по его лицу. Блеснул на обнажившихся в улыбке клыках.

IV

Его пальцы медленно погружались в густую тень, губы кривились в болезненной улыбке. Дыхание сбивалось от позабытого азарта. Стена и скрытый за ней хутор оказались куда меньше, чем он ожидал. Это слабо утешало: руки изрядно ныли после долгого, монотонного прощупывания ловушек, подходов и самой кладки. В конце концов он решил, что именно эта точка идеально подходит для его плана.

Пальцы утонули во мраке. И оттуда, из-под земли, полезло. Черное, длинное, неестественно тонкое — оно вытекало из его собственной тени так, словно всегда таилось там, на дне. Каждая теневая нить безошибочно нашла свой колокольчик на стене, мягко обвила язычок и замерла. Ждала.

Он огляделся, и от этого простого движения виски прострелила тупая боль. «Хгрр, где же он… Мне бы сейчас не помешала лишняя пара рук, а может, и три…» Он вытянул перед собой подрагивающие ладони, поднес их ближе к лицу. Черная шерсть свалялась и забилась грязью; он втянул носом ее запах. Улыбнулся. «Как и всегда. Ничего». Отодвинув руки, он принялся яростно растирать их, словно пытаясь согреться на лютом морозе. Удовлетворившись результатом, он выпрямился во весь рост. Вытянул руку, прищурился, замеряя дистанцию по большому пальцу. «Метров тридцать. Хватает». Легко размяв тело и с хрустом вытянув шею, он припал к земле в спринтерской стойке. Мысли роились в голове, он отсек их одну за одной. «Так или иначе они меня выслушают»

Тучи давно растворились, Луна беспрепятственно освещала своей улыбкой пространство, медленно уступая права первым, еще робким лучам солнца. Стена и ее обитатели не издавали звуков. Поселение словно пыталось мимикрировать под мертвый ландшафт разрушенного города: ни утреннего пения птиц, ни треска сверчков, ни громогласного петуха. Лишь несколько изможденных сторожевых псов тяжело и голодно сопели во сне — в отличие от своих хозяев, которые угрюмо несли вахту.

Одинокий, жалкий звон колокольчика заставил одного из дозорных оторваться от стула.

— Сучий потрох, опять…

Он со скрипом потащился вверх по лестнице, кто-то снизу окликнул, но он отмахнулся.

— У меня тоже глаза есть! — прикрикнул он вниз.

Снизу раздался бубнеж. С кряхтением выбираясь на парапет, часовой загнал в ладонь пару заноз и раздраженно прошипел сквозь зубы. Снизу снова крикнули. Он выпрямился и рявкнул в ответ:

— Ну что…

И осекся. Звук колокольчика не прекращался. Он с нарастающей тревогой завертел головой, на других участках стены, суетясь, вылезали часовые. Никто не решался заглянуть за край баррикады. Сцепив зубы, он пересилил себя и посмотрел вниз. Перед стеной было пусто, ни зверя, ни человека, только блестящие солнцем нити, и колокольчики на них бились сами по себе. А затем за спиной, со стороны хутора, послышались крики. «Что за чертовщина?» Высоко в небе мелькнула стремительно приближающаяся тень.

Он стоял, закрыв глаза, и вслушивался в нарастающую какофонию звуков: сначала шепот, потом разговоры, крики, лай собак, звуки ног. Он улыбнулся, когда безошибочно вычленил из этого шума знакомый скрип лестницы на стене. Открыл глаза: то там, то сям на парапет лезли часовые. Под этот хаотичный аккомпанемент из-за горизонта медленно выползало солнце. Он усмехнулся и ему. Глубокий вдох полными легкими и сладострастный выдох: «Пора».

Он сорвался с места. На середине разбега толкнулся, по-детски выбросив ногу далеко вперед. Под ступней с треском вспыхнул коронный разряд; воздух лопнул, а щебень брызнул в стороны дымящимся веером. Стена проплыла далеко внизу. Люди на ней задирали головы — кто с разинутым ртом, кто в панике пятясь. Черная тень скользнула по их лицам и ушла дальше, вглубь хутора.

Он приземлился у них за спинами. Мягким перекатом, абсолютно беззвучно. Выпрямился. Желтые глаза с узкими вертикальными зрачками встретились с толпой.

Его взгляд быстро проскочил через толпу. «Четырнадцать мужчин, шестеро спускаются со стены, возле землянок женщины, дети и старик». Каждый мужчина был вооружен копьем, у некоторых на поясе висели ножи; одеты они были в холщовое, изнуренные лица и красные глаза оценивали его так же пристально, как и он их. Кто-то рявкнул неразборчиво, и мужчины стали расступаться. Молодых откровенно трясло, но они покорно следовали приказу, вставая полукругом и ощетинивая копья. Перед строем встали те, кто дежурил на стене — в самодельных доспехах и с круглыми щитами. Но атаковать или заговорить никто не решался. Воздух гудел от напряжения. Собаки, поначалу опешившие, вдруг зашлись истеричным лаем, натягивая поводки и брызжа слюной.

Спокойно и властно кошачья фигура повернула голову к ближайшей шавке. Та поймала его взгляд, взвизгнула, забилась в припадке животного ужаса и, оборвав ошейник, рванула прочь.

— Тварь, это тварь!

— Копья, копья, быстрее!

— В дома, все в дома…

Толпа вскипела, за ее спиной женщины силком уводили детей. Строй мужчин сделал шаг вперед, затем еще один. Он видел, как дрожали копья, но никто не пятился. Он гордо вздернул подбородок, посмотрел в глаза самому высокому ополченцу и попытался чеканить слова: «Именем Ордена, опустите оружие», — но из его горла вырвалось лишь скрежещущее, змеиное шипение. Горло сдавило судорогой, забило мокротой. Он глухо кашлянул, выжигая слизь крошечным разрядом, и поднял взгляд. Стена копий неуверенно продвигалась. Набрав в грудь воздуха, он с нажимом выдавил: «Я чернорук!» — связки пронзила острая боль. Толпа запнулась.

— Оно говорит?

— Нет, или да…

По рядам прокатился тревожный шепот, лес копий задрожал в нерешительности.

— Я… черхнорух… — прохрипел он, в болезненной гримасе хватаясь за горло. Зрачки расширились от непонимания. «Что происходит? Я же всегда умел говорить с толпой!»

Он опустил взгляд вниз, на себя. Черные, безупречно отполированные и подбитые бронзой сапоги. Радужная чешуя бронированных штанов. Крепкая кожаная куртка, щедро расшитая серебряной вязью. «Не хватает только меча».

Размышления прервал истошный мужской крик. Толпа нервно завертела головами. Из землянки выскочил полуголый, взъерошенный старик; весь его левый бок представлял собой один сплошной, уродливый шрам. За ним в панике гналась рыжеволосая девушка. «Я видел ее в канале». Старик запнулся, бешено вращая глазами, пока его взгляд не напоролся на высокую фигуру пришельца. Вытянув дрожащий палец, дед завопил:

— Твари! Твари! Твариойойойо нене…

Девушка с силой зажала ему рот и потащила прочь. Толпа продолжала перешептываться, но намерения были ясны. Копья поднялись выше. В их лицах страх смешался с обреченной уверенностью.

Пришелец прищурился так, что глаза превратились в две светящиеся желтые нити. Уши рефлекторно прижались к черепу, а верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки. Строй замер лишь на секунду — и двинулся снова. «Значит, решились». Он поднял ладонь, в странном жесте провел по лицу снизу вверх, не касаясь. Внутри что-то тоскливо екнуло: «Где моя маска? Хм, против них она мне не понадобится». С той же оскаленной улыбкой опустил руку вниз, отводя ее от бедра так, словно его меч был воткнут в землю рядом. Пальцы сжались, ожидая почувствовать рукоять. Но схватили лишь пустоту. «Да! Пес, сталь тут излишня». Сжав кулаки, он выставил их перед собой, сделал шаг в сторону от своей тени и бросил туда быстрый, победный взгляд, ожидая ответа. «Что?»

Тень лежала на земле — предательски плоская и безжизненная. Глаза распахнулись, ухмылку стерло глубоким удивлением. Он рефлекторно попятился. «Где он?!» Руки беспомощно опустились. На периферии зрения мелькнуло что-то белое. «Д…?»

Тело двинулось само: рука рывком отбила летящее острие, тут же стальной хваткой перехватила древко. Рывок — и парень с воплем вылетел из строя навзничь. Не выпуская оружия, описал древком широкий полукруг, сбивая чужие лезвия и вклиняясь в толпу. Дерево и кости хрустнули в унисон. «Сдерживайся!» — крикнул разум, когда обломок копья вонзился в землю. Продолжая атаку, он пригнулся. Над самым ухом со свистом пронеслись рука и нож, перехватил запястье и потянул на себя с нечеловеческой силой. Сустав подался с тошнотворным, но странно приятным щелчком; плоть натянулась до предела. Ополченец с застывшим криком отлетел в своих же товарищей, сбивая их как кегли. Следующий бросился на него, прикрываясь щитом. Короткий пинок — доски разлетелись щепками, раздробив руку под ними. Тело безвольно осело в пыль. Он оказался между ошеломленными противниками. Копье вылетело из чьих-то рук. Удар. Хруст. Еще один попытался удержать строй, но тут же согнулся, хватаясь за вывернутое плечо. Плотная стена людей рассыпалась. Те, кому не повезло оказаться на его пути, корчились на земле, стонали и скулили от боли, пытаясь отползти.

Те, кто стоял дальше, в ужасе бросились врассыпную, вжимаясь в стены домов. Они могли лишь смотреть, как последние защитники хутора падают навзничь, а земля устилается обломками древок и щепками щитов.

Последним остался стоять грузный, широкоплечий мужчина с длинным мясницким тесаком в руках. Его щит был расколот надвое. Мужчина тяжело осмотрелся, сплюнул густую кровь с разбитой губы и с яростным ревом кинулся в отчаянную атаку.

Треск дерева и крики толпы били по ушам. Желудок свело от густого, рвотного запаха крови, пота и мочи. Тело ныло от усталости, но оставалось послушным. Битва. «Раньше мне это давалось куда легче. Старею. Война».

Слух выхватил рев и тяжелые шаги, от которых скрипят доски, только сейчас они неслись прямо на него. Развернулся, пропустил клинок — по инерции здоровяк вздернул его вверх по широкой дуге аж пришлось присесть. Тесак ушел высоко, и здоровяк уже напряг мышцы, чтобы продолжить атаку.

Внутри что-то щелкнуло, холодное и болезненное. Еще одна игла вошла из самых глубин сознания — от шеи до пупка. Он почувствовал, как что-то осыпается внутрь, — барьер, за которым прятался холод, прятался Улисс.

Последнее — «Сдерживайся…» — утонуло в обломках. Было поздно.

«Ты заигрался, бесшерстный», — мысленно оскалился он. Вскинул руку, воздух мгновенно пропитался пьянящим запахом озона. Ослепительная дуга разряда прошила мужчину насквозь. Здоровяк по инерции завалился вперед, тесак со звоном вылетел из разжавшихся пальцев. Тело рухнуло на землю, как срубленный дуб — от ключицы до пупка его делил дымящийся, обугленный разрез.

«Вот и все». Он брезгливо отряхнулся и поправил наручи. Хутор тонул в какофонии стонов, которые медленно вытесняли все остальные звуки. Уцелевшие ополченцы вжимались в стены своих убогих жилищ; их лица разом постарели на десяток лет. Женщины в ужасе закрывали рты ладонями, пряча за спинами притихших детей.

Знакомый до боли голос вынырнул из пустоты; от него почему-то веяло белым. «И что теперь, Улисс?»

Он согнулся пополам, тяжело уперев руки в колени. Мир поплыл перед глазами, а чувство бездонной пустоты, черной, как сам Улисс, поглотило его.

— Что теперь… — промямлил он, медленно оседая на землю.

Справа блеснуло что-то ослепительно белое, и череп расколола вспышка боли.

Молния, словно чужие, обжигающие пальцы, впилась в его морду, он попытался отпрыгнуть, но сил не хватило — тело грузно завалилось на бок. Челюсти сжались до скрежета. «Какое примитивное заклинание». Боль оборвалась так же резко, как и началась: он просто сломал заклинание изнутри. Черноруки не терпят магии, особенно направленной против них. Текучим рывком он снова оказался на ногах. Обожженная плоть и шерсть на скуле уже затягивались, жадно поглощая украденную у заклинания энергию.

Перед ним стояла виновница. Та самая молодая девушка с канала. На ее лице не было ничего, кроме чистой, первобытной ярости. По грязным щекам катились слезы. Рыжие волосы растрепались, рука была вытянута прямо в его грудь. «Хм. Ну давай, попробуй еще раз». Она сорвалась на крик, и с ее пальцев сорвался новый сгусток света. Улисс поймал его так легко, словно это была детская игрушка. «Дикая. Незрелая. И крайне опасная магия. Но не при мне, кем бы ты ни была». Он медленно сжал кулак. В голове мелькнула последняя, почти ленивая мысль: «А, та девчонка с канала. Как жаль…»

Сжатое в кулаке заклинание выгнулось воронкой, и дикий, неконтролируемый поток энергии хлынул обратно в свою создательницу. С влажным, мясным хлопком магия впечаталась в руку девушки. На ее лице даже не успело отразиться понимание. Секунда. И на земле осталась лежать лишь дымящаяся, бесформенная груда мяса. Спустя еще мгновение сухую землю окропили тяжелые капли крови.

Кулак все еще был сжат. Пальцы дрожали — мелко, едва заметно. Он разжал их, посмотрел на ладонь. Хищная улыбка наконец сползла с его морды. «Мне не хватает маски».

Поднял руки, чтобы осмотреть себя. Там, где еще минуту назад он видел полированную бронзу, сияющую чешую и серебряную вязь — висели лишь жалкие, изодранные лохмотья, грубо стянутые грязной смолой. Куртка превратилась в уродливое месиво заплат, а сквозь огромные дыры в ботинках отвратительно проглядывали когтистые ступни. Руки плетьми упали вдоль тела. Он стоял посреди побоища, внутри вместо холода, нарастало новое чувство…

Сглотнул «Сами виноваты. И она виновата»

Прямо перед ним, в пыли, сидел тот самый взъерошенный старик. Он исступленно раскачивался из стороны в сторону, пуская слюни и пытаясь что-то выговорить. Затем его глаза расширились, он замер и выбросил палец в сторону Улисса.

— Нененене. Не оно! «Не оно!» —прокричал он.

Внутри у Улисса все похолодело. Он оступился, делая неуверенный шаг назад. Сквозь какофонию стонов и плача вдруг отчетливо прорезался новый звук. Колокольчики. Слева. Справа. Везде. Звенела вся стена целиком. Старик в ужасе зажал уши ладонями и забился в истерике, мотая головой.

— ОНИ! ОНИ! ОНИ!

Улисс затравленно окинул взглядом хутор.

— Волков здесь лет десять не видели… десять… десять лет… — не своим голосом забормотал он, пятясь все ближе к стене.

Женский крик резанул по ушам.

Они лезли через баррикаду. Худые, длинные, суставы наизнанку — тела шли рывками, будто их дергали за нити. Свалявшаяся шерсть висела клочьями, под ней ходили ребра. От них несло гарью леса, и магией, забытый в сознании запах.

Одна прошла в шаге от него. Не повернула головы.

Он прыгнул.

И бежал, бежал, бежал.

Крик не утихал в его голове…

Интерлюдия

Крик оборвался. Его сменил сопящий хрип.

Женщина завалилась набок, в судороге развернулась к нему. Её морда, как и всё остальное, была размытой и далёкой, но он знал её. Знал, что она пахнет родным: молоком, пелёнками, шерстью. Теперь к этому примешалось новое — тёплое, густое, тяжёлое, как железо на языке. Оно шло от неё и становилось всё сильнее, вытесняя всё остальное. Она что-то шептала ему. Или показалось.

Яркий свет ослепил. Его грубо подняли и уткнули в чужую шерсть. Она тоже пахла родным, но иначе — без молока, и поверх было что-то незнакомое, взрослое. Руки держали крепко, слишком крепко, и не отпускали, сколько он ни бился. Он закричал. Солёные слёзы уходили в эту шерсть; на вкус она была пыльной, и молока в ней не было. Потом было движение. Долгое, с жаром песка и под взглядом палящего солнца.

Помнил, как заходили под навес. Запах пота, чужой шерсти, навоза. Следом кислый, сладковатый, одурманивающий. Потом кровь, мясо, зловонная рыба. Всё это лежало под одной огромной тенью, рядом с оглушающим гомоном, среди фигур, замотанных в белую и цветную ткань. Он снова заплакал, но плач утонул в перекриках.

Голод стал привычным. Он тосковал по молоку и не хотел серую массу с запахом гари. Ему разжимали рот, чтобы протолкнуть её внутрь; каша неприятно стекала вниз, отдавая чужой слюной. Фигуры разных цветов постоянно ходили рядом, и каждый раз, подходя, внимательно осматривали. Их бледные губы не переставали двигаться: то обнажали клыки, то стискивались в неприятную гримасу.

Родных запахов становилось всё меньше. Каши в него заливали всё больше.

В конце концов он начал разбирать звуки. Вернее, один: «Продано».

Пещера, влажная и пропахшая солью. Лучи пробивались через квадратные отверстия и только сгущали полумрак вокруг себя. Их загнали внутрь и рассовали за деревянные решётки.

Пещера была сделана из дерева. Дерево страшно скрипело, пол мерно покачивался под ногами.

Он видел, как боятся другие: они вжимались в кучку и сверкали глазами — то на него, то на свет. Он отполз в самый тёмный угол своей решётки и лёг. Ночью остальные жались друг к другу уже не от страха, а от холода.

Ему не было холодно. Разве что внутри дребезжало. Здесь не пахло родным, и никто больше не заставлял его есть.

Солнце снова смотрело на него. Теперь по-другому. Холоднее. Оно с трудом пробивалось через навес из серых облаков, и с неба падала вода.

Их вели между домами из серого камня, пока не вывели на открытое место. И снова толпа — теперь в ней было больше бесшёрстных. Перекрики, разговоры. Другие одежды, те же взгляды.

Он выучивал новые слова. Первым — «товар».

Солнце окончательно освободилось от серой хватки, вода давно не падала с неба. К навесу подошли двое.

Их шаги отдавали по камню металлическим звоном. Блёклая ткань, запах дорожной пыли. Они уверенно встали перед человеком под навесом и заговорили; губы шевелились медленно, горбик на шее равномерно дёргался при каждом слове. В их речи было что-то похожее на рык с лёгким шипением. Ему это нравилось.

Один из них улыбнулся и крепко пожал руку хозяину навеса.

«Продано» — мелькнуло в голове.

Телега слабо поскрипывала, перекатываясь по грунтовке. Проехали жёлтые поля, похожие на песок, который колышется на ветру. Потом зелёные луга, по ним бегали звери, одетые в белое. Теперь был лес.

Детей связали одной верёвкой. Все одного роста, у всех страх уже сменился любопытством.

Кроме него. Он не чувствовал ничего, когда смотрел на всё это. Не чувствовал ничего, когда его снова заставили есть. Он давно не чувствовал голода, внутри был только холод, и от него он сцеплял зубы и сжимал кулаки.

Особенно холодно становилось, когда взгляд скользил по шеям тех двоих. Внутри них было тепло. Красное всегда тёплое.

На одной из стоянок детское любопытство добралось и до него.

Верёвка держала его за пояс, но руки были свободны. Миску с ненавистной кашей он отдал первому желающему и пошёл смотреть на зелёную чешую, которой обросли высокие тёмные тела. «Деревья» — так их называли те двое.

Он поднял одну чешуйку, особенно приглянувшуюся: похожа на ладонь, только с пятью острыми концами вместо пальцев.

Сзади прозвучали металлические шаги. Поток воздуха и запах сказали, что человек стоит прямо над ним.

— Клён, — по слогам прохрипел он.

Но он так и продолжал рассматривать чешуйку. Сзади раздался другой голос:

— Оставь его. Я слышал, на их земле можно пройти декаду пути и не увидеть зелёного. Он даже не знает, что такое листья!

— Наверно.

Пожав плечами, первый вернулся к напарнику.

«Листья», — просмаковал он про себя новое слово. Губа приподнялась, обнажив клыки.

Холод внутри прорвался, тонкими струйками пошёл по руке. Листок затрепыхался в теплом потоке, прежде чем почернеть и осыпаться в его лапе.

Потом стало темно. Что-то грубое село на голову и не снималось; воздух, который он выдыхал, тут же возвращался обратно, горячий и влажный. Смесь пыли и дыма забивала все чувства удушливой вонью. На каждое движение головой ткань скребла по ушам.

Телега тарахтела, и это дрожью отдавалось в теле. Пару раз останавливались, и через темноту были слышны чужие голоса; с каждой остановкой ехали всё медленнее, а сторонних шумов становилось больше. Почувствовал, как что-то закрыло солнце: сверху перестало греть, вокруг встал холод камня.

Их грубо сняли и повели силком. Скрип дерева. Ещё один толчок.

Рывок — с глаз сняли темноту вместе с удушливым запахом. Он закашлялся: тут было не лучше. Пыль, пожелтевшая колючая трава, что-то звериное.

Он протёр глаза. Было светло, остальные дети сидели недалеко. Потёр ногу — верёвки не было. Снаружи шёл оживлённый разговор.

Двери распахнулись. Ослеплённый светом, он увидел три фигуры; одна из них уверенным шагом зашла внутрь. За ней мелькнуло что-то белое и скрылось в закрывающейся щели.

На узкую полосу света вышел человек. От него разило зверем и шерстью, деревянная палка постукивала по ноге с каждым шагом. Его лицо, покрытое седоватой щетиной, исказилось в ухмылке, блеснув жёлтыми зубами. Каждое движение было плавным, выверенным.

Он аккуратно присел посередине, не отводя взгляда от кучки детей, что вжались в стены и сверкали страхом из тени. Его рука заскользила за спину, нащупала мешочек на поясе, взяла что-то. Держа в кулаке, поднёс к лицу; зубы впились в чёрную полосу, лицо взбугрилось, прежде чем зачавкать. Воздух наполнился запахом мяса и дыма.

Остаток он протянул им.

Дети закопошились, переглядываясь. Кто-то скалил зубы, другие держались за животы или хвосты. Пока одна из девочек не прыгнула — прямо к ладони.

Не успела. Человек рывком убрал руку подальше. Но мясо всё так же заманчиво лежало на ней. Вторая рука зашевелилась, гипнотическим движением подманивая. Он свёл губы и зашептал:

— Сюда-сюда-сюда.

Девочка прислушалась и медленно выползла на полосу света. Так она оказалась совсем близко. Человек взял её за руку — и лишь тогда дал еду. Отводя её в освещённый угол и выдавая свежую порцию мяса, сказал:

— Пряник.

Одного за другим он вытаскивал их из темноты и рассаживал в строгом порядке. Каждый получил свой «пряник».

Остался один. Чёрный, с жёлтыми глазами.

Он не двинулся.

Их взгляды встретились. Мужчина нахмурился.

— Ясно, — сказал он, подымаясь.

Он обошёл их и поставил в строй. Все они смотрели туда, где сидел чёрный. Тот не сопротивлялся, когда его вытащили на свет и подняли на ноги.

В правой руке мелькнула палка. Обернувшись к детям, человек сказал:

— Я псарь Конрад, а вы моя свора. Вы будете делать, что я скажу, как я скажу и когда я скажу.

Каждое слово выходило с напором, и на каждом рука рубила воздух. Левой он снова полез за пояс. Кулак остановился прямо перед носом. Глядя ему в глаза, человек медленно спросил:

— Пряник?

Ответом было молчание жёлтых глаз.

— Ну что ж. Тогда — кнут.

Боль пронзила голову. Рот наполнился кровью, всё завертелось, и каждая смазанная тень приносила лишь новый удар. В щёку впилось что-то колючее, с запахом старой травы…