Furtails
GreyFox
«Буря»
#NO YIFF #хуман #постапокалипсис

Глава 1. Огромный мир за городом.

Ещё один бесполезный день. Яркое солнце Северной Степи, как называют Территорию Фурри, совсем не греет землю, закрытую снегом вот уже больше сорока лет. По полупустым улицам бреду я – двадцатитрёхлетний безработный парень. Я, как и мои предки, родился здесь – в славном городе Шумиха, что к востоку от города Щучье, ныне переименованного в Первый, где ещё совсем недавно творилась история мохнатых, где они построили свой мир. Мир фурри, в котором нет места таким, как я – людям.

Я это понял лишь недавно, пару недель назад, когда лагерь сортировки горючих материалов, работавший ещё с двадцатого года, расформировали, а работников выгнали на мороз. Там мы разбирали то, что обычно зовут строительным мусором: к нам привозили материал из завалов в заброшенных городах, а мы искали в нём любое дерево, какое можно употребить в отопление домов. Но времена меняются. Частный сектор упразднили и подвергли сносу, жителей города переселили в переуплотнённые многоэтажки, а их уже запитали к городской отопительной централи. На ТЭЦ привозят нефть с севера, из Тюмени, а мы остались не у дел. И вот я остался без работы.

А куда мне ещё податься? В военные. Но это путь в один конец. На командные должности берут только фурри, как более благонадёжных, а из них предпочтительно корсаков и волков, как созданных для службы. Человек может стать обычным солдатом, даже дослужиться до сержанта. Потом выйти на пенсию и поселиться в инвалидском городке – название на манер старой империи, жившей когда-то на этих просторах. Ветеранский городок, значит. Но… Война. Везде война. А ты на ней песчинка. Много ли доживают до этих городков? Нет, вовсе нет. А я не хочу продвигать аморфное "дело Первого" в какой-нибудь Абиссинии в Африке. Что это за дело? Что оно значит? Фурри знают. Они в это верят. А люди? А люди работают в хозяйстве. Разбирают завалы, водят грузовики с нефтью, растят овощи в подземных теплицах. А мне тут и вовсе места нет.

Проходя мимо вокзала, на который уже четыре десятка лет не приходят поезда, я обратил внимание на несколько грузовиков, вокруг которых суетятся люди. Таскают какие-то ящики, что-то грузят, что-то – отгружают. Двое из них оживлённо разговаривают с фурри в военной форме. Светло-серая шинель с меховыми воротником и манжетами, причём мех явно хороший, не искусственный, явно большая шишка. И эти двое в простых дублёнках, в простеньких валенках и шапках, натянутых до неприличия.

Станция с какого-то времени стала военным складом. Ну, как военным. Да и складом это не назовёшь. Это скорее ведомственный… Пакгауз, да, так, наверное. Хранилище всякой всячины, какую продают военным дельцы. Ценный мех, детали старых машин, найденная в заброшенных деревнях одежда. Сдавая всё это, можно получить неплохой заработок. Взамен можно получить и кое-какие вещи: простенькую одежду, инструменты, предметы быта.

– Начальник, ваши там совсем взбесились. Деньги, говорят, давай. – возмущался мужичок лет сорока, – Какие же такие деньги? Мне и самому нужны, иначе я бы хрен туда таскался! А они опять своё: деньги, деньги! Я им говорю: нахрена вам деньги, вы в степи голой жопой на земле сидите! А они мне: нам надо, а ты вези, или больше меха нет! Вот как быть, начальник? Мы ж и правда у них мех не выменяем такими темпами! А денег не хватает. Бензин, зарплата ребятам, провизия…

– Я тебя понял, Василич, не ной. – остановил его военный, пёс с обвисшими ушами, выглядывающими из под фуражки, – Чем я тебе помогу? Из кармана деньги выну? Продай барахло по пути, и будут тебе деньги.

– Так ведь оно не сразу делается, начальник! – оживился смуглый напарник старика, – В деревнях же свои поставщики есть, надо рынки пощупать, с ценой определиться, да и сколько погорельцы заломят – хрен его знает!

– Хрен с вами, уговорили. – пёс откинул отворот шинели и достал из внутреннего кармана пачку "первушек". Вообще, "первушки" это не деньги. Это, как на них написано, "билеты материального выражения территориального капитала". Но название сути не меняет.

– Сколько вам надо? – спросил он, – Только в пределах разумного. Я не спонсор, а инвестор.

– Тысячи три, на мелочёвку, чтобы у тебя немного взять, да в дороге чего прикупить, мало ли. – ответил старик, – Может, этим мудакам чего понравится.

– Тысячи три. Ты так говоришь, словно это вообще не деньги.

– Ну, обороты у меня такие, что в пятизначные числа еле входит. – старик так приосанился, что чуть штаны из валенок не вылезли.

– Не привезёшь шерсть – отдашь в тройном размере, делец хренов. – военный отсчитал шесть купюр и подал старику, – Куда лапы тянешь, варежки свои сними. Шерсть мне испачкаешь.

На том они и разошлись. Мужичок с помощником – караванщики, или ходоками их ещё называют. Ездят по деревням и торгуют всякой всячиной бытового назначения. Обычно через бартер. Пока я стоял и смотрел на них, мужики обратили внимание на меня. Обычно я стараюсь избегать таких знакомств, но тут решил сам подойти.

– Здаров, паря. – смуглый протянул руку, – Работа интересует, или так любопытствуешь?

– Здрасьте. – я ответил на приветствие, – А что за работа?

– Деловой. Не пыльная! Нам грузчик нужен, разнорабочий. В караван. С нами кататься будешь, на местах товар на прилавки выкладывать, ну и так всякое по разному – машину из сугроба выкопать, бочки с солярой подтащить. Кормимся все из котла, на улицу ночевать не гоним.

– Чего платите?

– Скромно, но тебе хватит. – ответил Василич, – Платим по факту, как вернёмся с выхода. Делим по долям, делим честно: половина на дело, остальное по работе. Если в первом выходе себя хорошо покажешь – дам сверху, за оправданное доверие на подъём, но акция разовая. Решай.

А чего решать? Выбора у меня не особо. Родители против не будут. Да и мир посмотрю! Хоть одним глазком, хоть с краешку, но всё одно не родное болото. Может, это вообще последний шанс.

– Когда выезжаете? – спросил я.

– Послезавтра, в обед. – ответил Василич, – Меня Константином зовут, Валерьевичем, для своих – Василич. А это Ваня Башкир.

– Безотцовщина, так что можно просто Ваня.

– По рукам, я с вами.

– Подходи завтра сюда, Ваня тебя встретит, объяснит, что собрать.

***

Вся колонна ходоков составила четыре грузовика: один с кунгом для ночёвки, два под товар и топливозаправщик. Мне определили место в одном из грузовых, чтобы если что оперативно помочь водителю. Водителем, кстати, был Ваня. Как оказалось – вполне нормальный мужик, способный долго и терпеливо объяснять вещи, которые ему самому явно кажутся очевидными.

– Ну как? Настроился? – спросил Ваня, по рации подтвердив готовность к выезду.

– Вроде того. – ответил я, – Ещё ни разу не уезжал из дома надолго.

– Ага, тебе прям повезло. Мы сегодня в самый долгий выход уезжаем, к погорельцам. Слыхал про таких?

– Ну, кочевников я знаю. А про погорельцев не слыхал.

– Да по-любому слыхал! – сказал Ваня, переключая передачу, – Вот же недавно было дело, да и рядом. Мохназадые бучу подняли в Первом, а их турнули.

– Это я конечно слышал. Но я думал, они с концами ушли.

– Да нет, не все. Ну, ушли, конечно. Но не далеко. Часть на запад подалась, ни слуху, ни духу про них. Там же на западе одни только пустоши. А другая часть не решилась. Они и подались на север, куда мы сейчас едем. Живут там меховым промыслом, шкурки-хуюрки, мелочь всякая. Но – ценная. Территориалы мех покупают дорого, на офицерскую форму идёт.

За это время мы уже были на выезде из города. Старые дома кончились, и теперь мимо проносились шлакоблочные новостройки в три этажа для бывших беженцев. То тут, то там виднеются палатки, в которых отогревают грунт под траншею отопления. Скоро сюда заселится народ из переуплотнённых квартир.

– Мех? А чё им с этого меха? И почему сами на фермах не вырастят?

– Экий ты умный! – рассмеялся Ваня и взял тангенту рации, – Третий на связи. Первый, на какой скорости пойдём?

– Километров шестьдесят, погода портится. – ответил по рации Василич, – Дистанцию держим, из виду друг друга не теряем!

– Маловато будет. – сказал Ваня, убирая тангенту на крепление, – Слушай, переключи там щелкунчика под бардачком. Без автономки печка не вывезет ветер, если поднимется.

– Хорошо. – ответил я, шаря рукой под торпедой, – Так чё там с мехом?

– С мехом? Да всё просто. Офицерам на форму этот мех идёт. Он пушистый, объёмный, да и расцветки интересной. Ну и на шапки рядовому составу.

– Ладно, офицеры ещё понятно, статус, вся херня. А шапки тут при чём?

– А при том. Уши у фуррей большие? Большие. Явно покрупнее наших. Ну и задувает ветер в них – хорошо так. А под шапку им эти уши прятать неудобно. Я одно время у хорошего дяди работал, в швейной мастерской. И упал нам госзаказ, ну, от армейцев. Стали мы голову ломать, что делать. Раскройка – ужас. Карманы под уши делать это тот ещё геморрой. В общем, маялись, маялись пока от заказчика свой раскрой не пришёл. Они придумали хитрее: клапана, которые мехом закрыты. И ушам удобно, и ветер не задувает, и материал экономится. Но абы какой мех не катит. Вот и идёт спрос на мех.

– Ладно. А чего сами-то не вырастят? Да и у фуррей, в общем-то, и так недостатка в мехе нет.

– Ну, в бункерах растят коз и коров. Мясо, молоко – это да. Шкура на дублёнку – тоже пожалуйста. С коз тоже меха не много, да и тех растят на разведение, чтобы по деревням раздать. А вот нормального меха с них кот наплакал. В тепле их держат, вот и не растёт длинная шерсть. А самих фурри… Ну, только если стричь! – засмеялся Ваня, – С фурри мех только с линьки идёт. Он, конечно, нормальный, но только на шерстяное полотно годится. А опушку для шапок с него не сладишь. Вот и крутимся.

– Ну и сложности. А чего погорельцы сами не сторгуются с властями?

– Ну, тут дело такое, тонкое. Принципы у них. Посрались они с властями крупно, хрен замиришь. Взгляды на жизнь разные. Как бы вот тебе сложное просто объяснить?

– А ты сложно объясни. Я разберусь.

– Разберёшься. Там такие головы толпой разобраться не могут, а ты собрался на ходу всех рассудить.

Пока Ваня рассуждал, я достал из сумки булку хлеба и палку копчёной колбасы. Оказалось, резать это добро на ходу ножом-бабочкой – та ещё морока. Но это меня не остановило.

– Будешь? – спросил я водителя, протягивая кусочек колбасы.

– Задрала это колбаса. Видеть её не могу. Жрёшь её, жрёшь без остановки. Вкуса уже не чувствую! А больше нечего жрать-то. Овощи свежие в последний раз видел года два назад. А я помидор хочу! Огурцов! Капусты, мать её за ногу!

– Ну так будешь?

– Да, давай. – Ваня взял пластик колбасы с ножа.

– И чё с погорельцами? И почему погорельцы вообще?

– В контрах они с властями, повторюсь. Когда движняк начался, территориалы быстренько очухались и погнали танки на Первый.

– Танки? Всё ещё на ходу?

– Ага. Так-то штука не особо нужная, но в резерве держат отряд. И зацени иронию – поближе к столице. В общем, погнали территориалы танки на Первый, а погорельцы по лыжам дали на запад, в Большой Миас, Миасское раньше город назывался. Мирняк свалил из города, а они там засели. Территориалы их догнали, окружили, всё по книжкам, значит. Ну и дали ультиматум: или валите на запад, чтоб мы вас даже случайно не нашли, или в этом городе вас всех и замочат. Часть согласилась, как я уже сказал, часть упёрлись. Начали, было, генералы репу чесать, да тут Первый голос подал.

– Город?

– Да нет, Первый который Первый, который корсак. Который… Ну, ты понял. В общем, подал он голос, да так, что всю степь шатнуло. Лупили со всего, что дальше ста метров может снаряд закинуть. Как попустило, вошли в город и новый раунд начался. Больше там никто не живёт. А те из погорельцев, кто выжил – махнули на север, подальше от такого житья. Только далеко не ушли – под Тюменью уже ледник начинается, дальше не пройдёшь, и они вдоль него пошли на восток, пока до Предела не дошли. Сунулись, было, за предел, в тайгу, да там таких пиздючек выхватили, что пришли обратно. Сидят теперь, ни с кем не разговаривают. Ну, на словах. А на деле навещают их, не бросают совсем уж. Территориалам порядок важнее, чем принципы.

– Ахренеть. Какая же она большая, Территория.

– Эт херня ещё. Мы с тобой запад не обсудили даже, юг тоже. Да и на севере и на востоке есть чего вспомнить. Да… Да скоро сам увидишь! А ведь это только Территория Фурри. Мохнатые уже в Африку залезли, прикинь, сколько там интересных мест? Обязательно туда сгоняем!

***

Я никогда не ездил так далеко на север. Я вообще не ездил на север. Я вообще никуда не ездил. Для меня в новинку было увидеть, как живут люди и фурри за пределами города.

Первое, что я увидел – стены. Не первое, что мне понравилось и не первое, что я запомнил. Просто первое, что вы увидите в любой деревне – стены вокруг поселения. Всегда разные. Где-то это будет частокол из деревьев, которые росли в ближайшем лесу. Где-то это несколько слоёв профнастила, отсыпаных песком между листами. Где-то это даже полноценные заграждения, как в военных лагерях. Каждая деревня – как крепость. Но не от врагов они защищаются, а от непогоды.

Ветер дует с севера почти непрерывно, разница лишь в силе порывов. Большую часть снега уже смело, остатки слежались ровным метровым слоем на земле, а новый выпадает очень редко и сразу сдувается, не имея возможности закрепиться. От того путешествие по степи похоже на поездку по леднику. Да и степь ли это? Тундре. А то и вовсе какой-то инопланетный пейзаж.

С каждым днём мы уходили всё дальше. Однажды утром я увидел на горизонте ледник. Дальше – ледяная пустыня. Нет, это не громадная отвесная стена, просто слой льда поднимается на сотню метров над местностью, под довольно крутым углом: примерно за пару-тройку километров можно подняться на вершину.

Я ехал уже в другой машине: в одной из деревень пересел. Водителем со мной был Лёня – парень лет на пять старше меня, с караванщиками работает буквально пару лет. Он не такой общительный, как Ваня, но один из самых молодых в отряде, так что охотно отвечает на мои вопросы. Видимо, ощущает себя старше, значительнее.

– А что там дальше? – спросил я его.

– На леднике? – уточнил Лёня, не отвлекаясь от дороги.

– Да.

– Там… Ну… Пустыня. Я сам туда не ездил никогда. Дороги дальше здесь нет, а вот немного западнее есть трасса, которая ведёт в Тюмень. Насколько я слышал, там просто ледяная пустыня. Ни лесов. Ни деревень. Ни гор. Ничего. Сотня метров льда, шутка ли. И ветер. Вечный ветер. Открой пиво.

За рулём пьют часто и много. И именно пиво. Это практически единственная жидкость, которую можно везти неделями, не переживая за качество. Градусов в нём немного, да и та жижа разбавлена водой. Хотя, конечно, некоторый предел потребления есть. За тем, чтобы водитель не выходил за край, как раз наблюдает компаньон. Я открыл бутылку и подал водителю.

– Это крайняя, Лёнь.

– Ага, знаю. – его вечно весёлое лицо уже обагрилось от количества выпитого, – У тебя, кстати, документы с собой? Ну, при себе, в смысле?

– Да, а что?

– Через час приедем в деревню, там будут провиант выдавать. Нужны будут документы.

– Паёк? Вроде банда у нас маленькая, Василич и в лицо всех прекрасно узнаёт.

– Хах, нет. По пьяни, кстати, не очень узнаёт, ну да не суть. В крайнюю деревню подвезут месячное довольствие. Хлеб, мясо… Ну, знаешь. Надо будет получить и загрузить в машину, а потом рванём на восток.

– К погорельцам?

– К ним самым, вошь на их мохнатые жопы. Не люблю я их.

– Фурри?

– Нет, почему же. У меня девчонка лань из четвёртой волны. Бли-и-ин, ты бы знал, какая она… Ух.

– Да знаю. Ну, не твою, в смысле, а вообще. У меня в школе подружка была, волчица. Но она уже это… Натурная. Урождённая. Сразу фурри родилась, короче.

– И чё ты её?

– Нам по девять лет было, олень.

– Пока нет! – посмеялся Лёня. Мы с ним плотно сдружились, так что на такие подколы не было обид.

– А погорельцев тогда чего не любишь?

– Ну… Сложно это. Они такие… Заряженные по своей идее. Там же в большинстве фурри из первых волн обращения. Ну и… Натурные, как ты выразился. Я их с одной стороны понимаю даже. Они свои жизни положили за идеи Первого. Чтобы государство фурри, чтобы почёт и слава, чтобы жизнь в шоколаде. А он их, можно сказать, прокатил, ухватил социальную повесточку и людей стал обхаживать. А с другой стороны… Он ведь никогда не говорил, что построит страну фурри для фурри. Он и сам всегда говорил, что он – человек. И фурри – люди. Не с Луны упали и не войной захватили, а кровь от крови, плоть от плоти. Вот это всё.

– Ты откуда это всё знаешь?

– Я же в лицее учился. Там немного больше учат, чем финскую свечу из табуретки собирать. Меня эта прикладная хрень никогда не привлекала, честно сказать. Вот только человеку без неё трудно. А на одной истории и политике далеко не уедешь.

– Так ты патриций?

– Ага. С сертификатом гражданина города Первый, даже в очереди на жильё стою. Знаешь, эти экзамены капец какая сложная херня. Ладно я успел, пока гражданство без службы в Силах Самообороны давали. Вот дождусь квартиры, денег накоплю и уеду с Маришкой в столицу. Заново жить начну, может. Устроюсь на госслужбу.

– А вообще. Стоило оно того? Ну, поступать в лицей?

– Честно? Я альтернатив не вижу. Или ты патриций и устраиваешься в жизни достойно звания человека, или ты просто житель Территории и по сути обезьяна из выжившей популяции. Тебе вот, по сути, ни тепло, ни холодно от того, кто в Совете Надзирателей сидит, так ведь? Здесь, в степи, важно только найти свой тёплый уголок, тёплую еду, тёплую девушку и прожить ночь до следующего утра. Ты почти ничем не обязан Территории, и она тебе – тоже. Она только ставит над твоим домом свой флаг, кормит, защищает. Ты только соблюдаешь порядок, работаешь на благо Территории, которое, скорее, общее, и, в случае чего, встаёшь под ружьё. А если ты стал гражданином – то ты уже рулишь государством, и от того, кого ты выбрал в Совет, зависит то, как вся Территория будет жить в долгой перспективе.

– То есть, мою судьбу и судьбу решают дяди в Первом без моего участия?

– Ну, вообще, есть местное самоуправление, но по сути – да. С другой стороны, какой последний движняк ты помнишь, который бы изменил твою жизнь кардинально?

– Я лишился работы, например. На разборном лагере.

– Зато теперь в твоём доме всегда тепло, просто поверни краник и выставь температуру. Да, ты остался без работы, но голодом тебя не бросят. Хочешь большего? И вуаля – ты здесь. Или в другом месте. Или вообще в Силах Самообороны. Работу ты ищешь сам, Территория только даёт варианты.

***

По приезду в деревню мы приступили к работе, успевшей стать для меня рутинной: вытащили груз, расставили прилавки и пара ребят с подвешенным языком встали на торговлю. Лёня, кстати, тоже иногда занимается продажами, правда – пока только учится.

Тем временем Василич подозвал меня к себе. Раскрыв пачку сигарет он протянул мне одну.

– Куришь? – спросил он коротко.

– Нет. Пробовал, не пристрастился.

– Молодец. Зарплата целее будет. Как тебе впечатления?

– В каком смысле?

– Ну, от работы. Подмечаешь чего, или вопросы какие возникают?

– Да нет, всё нормально. Я не особо за карьерный рост. Моё дело – работать как сказали. Только по сторонам пялюсь, в новинку же всё.

– Ясно. – Василич выпустил плотный клуб дыма, – Хреново, что не за карьерный рост. Но да хрен с тобой, плохая это идея жизни вас учить.

– Почему же?

– В оппозицию встаёте сразу, молодёжь. Я в армии пробовал уже. Офицером был. Всё контрактников пытался к проявлению инициативы призвать, мол: "Давайте, ребята, инициативы больше, плюсики зарабатываете." Потом уже, когда на гражданку вышел, понял, что без толку. Те, кто раньше молодёжью были теперь уже жизнью битые, сами знают, чего им надо. В армии над этим не задумываешься, только отчёты наверх: "Иванов инициативный. Петров лентяй. У Иванова пять плюсиков. У Петрова один."

– В армии?

– Вооружённые Силы Российской Федерации.

– Это когда же было?

– Десять лет назад. Больше уже. Давно, короче, и неправда. Ты, я смотрю, с Лёнчиком подружился?

– Ага. Ну, как. Сына я в его честь не назову, но выпить вечером можно.

– Держитесь друг друга. Вы молодые, у вас дружба горячая, юная, беззаветная.

– Не понял.

– Вы, может, сами не алё, а друг за друга в огонь пойдёте. Мы, старики, пожили уже и нажили. Нам страшно. Товарища бросить – на раз два, дома-то жена ждёт. А вы, если ссориться не будете по херне – одни друг у друга на долгое время.

– Ну, у Лёни девушка есть.

– Девушка не жена. Пусть даже и большие планы будут. И уж точно не ребёнок. Да и не о том речь. Мы на восток едем. Там людей нет. И мало ли, что там будет. Мне уже приходилось тёрки разруливать, но для этого надо толпой держаться. Так что держитесь друг друга, и всё будет хорошо.

Торговля идёт бойко: деревенские всё больше берут разный инструмент, наши всё больше деньги. Особо местным нечего предложить в бартер на наш товар. Их вообще стараются по возможности отселять в города. Но всё-таки деревни живут. Жители их большей частью люди, из числа бывших военных.

Поселения не от балды по степи натыканы: каждое из них от другого отстоит на сотню километров, плюс минус, но около того. Вся суть в том, что деревни служат опорными пунктами, где военные патрули могут встать на постой. Всегда есть запас провизии, немного топлива и собственное оружие. Всё для одной цели – ловить кочевников.

Двадцать лет как идёт борьба с кочевыми бандитами, но они до сих пор нет-нет да заявляют о себе. Живут с грабежа всё лето, а на зиму уходят на юг, туда, где давление со стороны территориалов не такое сильное – в Казахстан. Хрен их знает, чего они такой образ жизни избрали, насколько я знаю – им предлагают сдаваться и приходить к властям. Но тех, кто сопротивляется – мочат без разбору. Может, от того и ожесточились.

Я долго это обсуждал с Лёней, когда наш маленький караван вновь покинул селение и двинулся на восток. Ледник по правую руку не выглядел, как гигантская гора, но ярко контрастировал со степью, из которой здесь выдувает весь снег. А справа, на юге, видны леса, протянувшиеся долгой ниткой напротив ледника. Они отделяют северо-казахскую степь от тюменской тундры. Хотя вблизи лесов что на севере, что на юге – лесостепь, редкие колоки в море сухой травы. Но если протянуть путь с юга на север – сразу заметишь разницу.

Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему же что-то поселенцы в таких деревнях получают от Территории за красивые глаза, а что-то – покупают у нас за деньги из жалования. Я, со своими восемью классами школы, не слишком понимаю эти тонкие материи. Лёня же наоборот, отучился в лицее и рассуждает с видом знатока.

Вся эта тягомотина учреждена с той целью, чтобы сохранить и поддержать товарно-денежный оборот, и когда мир придёт в себя – запустить заново экономику. Чтобы не пришлось изобретать заново деньги и понятие товара и его цены. Там целая система, всё идёт от хлеба. Все рабочие теплиц, где выращивают зерновые, получают определённый паёк, который рассчитан доблестными учёными по каллориям. Это первая часть цены хлеба. Вторая часть цены – паёк работников буровых станций, что добывают нефть. Из этих частей складывается стоимость одного пайка для жителей и граждан, и на этот паёк Территорией выставляется цена в деньгах, которая уточняется по хитрой формуле.

Но этого мало. Сами пайки – бесплатные, и выдаются за так. Зато всё, что нельзя есть – имеет денежное выражение. В пайках. И эти пайки переводят в деньги, назначая рекомендуемую цену.

И вот на этом строится заработок разного рода продавцов, вроде нас. И это ещё в очень общем виде. И даже из этого я понял не всё. Но Лёня затрудняется упростить ещё больше, так что я не наседаю.

А ещё я впервые столкнулся с ситуацией, когда не о чем говорить с человеком. Раньше наши переходы ограничивались сотней километров по неплохим, по нынешним временам дорогам. А теперь мы, по сути, едем по целине по компасу и глобусу. И если раньше день начинался в воротах одной деревни, а заканчивался в воротах другой, то теперь я в первый раз заночевал в поле.

Никаких изысков – спали в машинах. Ели в машинах. Умывались – вот сюрприз – тоже в машине. В той, которую я по ошибке записал в жилые из-за кунга. Там только умываемся и готовим. Ну и мужики собирались посидеть. На улице у костра под пронизывающим северным ветром всё-же холодно.

Новый день и снова в путь. Не зная, о чём ещё говорить, я решил завести разговор о пушистых. Никогда мне не было интересно обсуждать их сколько-нибудь предметно, а тут говорить просто не о чем.

– Слушай, Лёнь, – заговорил я, откладывая шапку назад, за сидение, – слыхал, чё Василич говорит?

– Именно?

– Ну типа держаться вместе, спина к спине, вся херня. Не в плане в переходе, это и ребёнку понятно, а там, у погорельцев.

– Ну, тебе коротко, или долго?

– Давай долго. Даже если и надоешь – всё равно не убегу.

– Ну, если долго… Когда-то Василич служил в Российской Армии, той ещё, старой, до Войны Освобождённых. А потом подался в мирняк, как объединились в мохнатыми. А погорельцы себя плохо ведут, вот он и переживает. Всё.

– Отлично. Мне тогда очень интересно услышать короткую версию.

– Погорельцы – дрянь и это всё, что нужно знать.

– Чётко. Чё, неужели, там всё так плохо?

– А вот это уже долгая история. Вот тебе затравка – погорельцев не любят даже фурри. Я бы сказал, особенно они не любят.

– Это почему?

– Да всё просто. Погорельцы остальных пушистых, по сути, предали. Фурри на Территории живут по правилам Первого: кушай кашу до конца, люби папу с мамой, заботься о людях как о слабых братьях и убивай несогласных. Погорельцы нарушили третий пункт и попали под действие четвёртого. На этих идеях живёт Территория. Первый не вёл захватнических воин, ни в семнадцатом, ни в двадцать первом, ни в тридцать третьем. Эти места – его малая Родина. Да, она немножко разрослась территориально, но он её защищает и делает удобной для проживания собственного и своих братьев по виду.

– Так вроде как мы тоже тут живём.

– Это да. Но вот на секунду забудь, что фурри держат под пяткой всё живое в степи, что они могут нагнуть любого, кто позволяет себе лишнего и представь, что это полторы сотни зверьков. Долго ли им жить? И какое у них место в мире?

– Зоопарк? – спросил я с ухмылкой.

– Шутки шутками, а по сути ты прав. Так что Первый просто не даёт посадить пушистых на поводки. Ну и будем честны – хоть раз тебя притесняли за то, что ты человек?

– Кроме образования и трудоустройства?

– Вот же ж блять поперёшный. – Лёня посмотрел на меня с укором, – Да, кроме этого.

– Ну, допустим, ничем не притесняли.

– Верно. Первый не из воздуха явился. Он был парнишкой, подростком, жил в Щучье. Так что он такой же, как ты или я.

– Подростком?

– Да, даже двадцати ему не было. Тогда, конечно, детство длилось немного дольше, но сути это не меняет. Он – человек.

– Я тоже человек. И не будучи патрицием, не становясь на службу Территории, я не имею будущего. Я не хочу работать на это государство. Хочу только спокойной жизни в достатке, хочу не переживать, что завтра мою работу отнимут. Что погорельцы, что территориалы: фурри – не люди.

– Есть некоторые вещи, – сказал Лёня вкрадчиво, – которые нужно принять на веру, принять за правило, если хочешь вертеться в этом мире с каким-то выхлопом. Одна из этих вещей: сначала Территория – потом ты. Если она не богатеет – ты беднеешь. Если она не контролирует Абиссинию – ты не ешь хлеб. Если она беззащитна – ты и подавно. Думай не о том, что ты несчастная личность, лишённая выражения. Думай о том, что кто-то свою голову положил за твой добрый день и спокойную ночь.

– Я не говорю, что так и должно быть, что богатство должно мне с неба упасть. Просто хочется больше свободы без привязки к флагу Территории. Хочется самому решать, как жить. – я открыл банку пива и неспеша потянул глоток, – Так а почему погорельцы предателями стали для фурри?

– Эх. – Лёня глубоко вздохнул, постукивая ладонями по рулю, – Фурри во главу угла ставят службу обществу в широком его понимании. Их видение мира не делит жителей Территории на людей и фурри, egalite. Да, есть некоторое разделение. Фурри это, своего рода, каста воинов. Они составляют костяк Сил Самообороны. Они не водят нефтевозы и не выращивают овощи в теплицах. Но они раздают еду и борются с теми, кто испытывает систему на прочность.

– Они раздают еду, которую выращиваем мы. Буду ли я прав, назвав их нахлебниками?

– Не совсем. Если бы не они – тебе пришлось бы выращивать еду так, как есть. Слабо разводить редиску в таких условиях? Забавно, кстати, что ты употребил это слово. Потому что для погорельцев нахлебники – это люди.

– Хах! С чего бы это?

– Посуди сам: наша свобода оплачена кровью фурри. Благодаря фурри мы получаем хлеб из Абиссинии, а не копаем радиоактивные развалины за Уралом. Благодаря фурри овощи из белоярских теплиц получают жители Восточного Предела, а не отобирают с боем разбойники с Урала. А мы просто копошимся как муравьи, живём ради жизни, без высоких целей: разбираем дерево, топим печку, спим и повторяем до самой смерти. В то время как жизнь пушистого подчинена долгу и обязанностям: война, управление, честный суд.

– Ты ещё скотиной меня назови.

– Я тебя и так скотиной назвать могу, чудовище неразумное. Но по сути да, для погорельцев ты скотина. Они вообще обещали вытулить людей за Урал как можно дальше, чтобы не отбирали ресурсы, а на Территории оставить только тех, кто согласится обратиться. Теперь понятно, почему погорельцы предатели для фурри?

– Почти. Ещё один вопрос: а с чего фурри решили так носиться с нами?

– Сложно сказать. Умные люди говорят, что во время Войны Освобождённых фуррям нужен был мобилизационный ресурс, потому что было их меньше трёх сотен да полтораста дружественных людей. А Федерацию в ту пору как раз лихорадило, так что удалось заманить под себя электорат и за счёт людей продержаться. А дальше уж всю систему строили от наличия людей в производственной цепочке и отказаться не выходит. Сам Первый пишет, что не делит общество на людей и фурри. Для него лис или волк в одном ряду с татарином или русским. Он изначально хотел, чтобы люди считали фурри равными себе, а теперь призывает фурри помнить равноценности труда танкиста и фермера.

– И так. – начал я, покачивая банкой пива в руках, – Получается, у фурри есть своё видение Территории и её устройства, за идею или за производство – не суть. У Первого вообще личные загоны и по-любому есть те, кто их разделяет. А погорельцы пошли против этих взглядов, чем обидели территориалов достаточно сильно, чтобы их решили стереть с лица земли?

– Верно! Передай баночку. – я достал из ящика в ногах банку пива и передал водителю.

– Так вот, – продолжил Лёня, – погорельцы с этой истории в страшной обиде на весь мир сделались. Я не стану пересказывать все слухи, потому что люди – та ещё скотина. Мстительностью мы обойдём любую тварь, а потому придумать, что с той стороны холма детей едят – запросто. Но по своему опыту скажу, что с блохастых мудаков станется тебе в ноги плюнуть вместо здрасьте, а если им краюху хлеба дать – обратно кинут. Ты для них не больше, чем хомячок старшего брата, которого обидеть нельзя, но очень хочется.

– Понятно… Смотри! – дальше на дороге я увидел какую-то колонну техники. Занесённая снегом она явно не представляла большого интереса, но за много километров это был первый отблеск разумной жизни, увиденный мною.

– А… Знакомься – остатки былого величия. Колонна погорельцев. Бросили из-за недостатка топлива. Ничего интересного давным-давно не осталось, но сам по себе памятник занятный. Недолго ей тут стоять осталось. Машины на себе снег копят, ещё чуть-чуть – и сюда потянется язык ледника. А потом он станет разрастаться и двинется на юг, совсем машины закроет.

– А все эти деревни?

– Неизбежно исчезнут. Это сейчас кругом тонкий слой снега. Дай десяток лет – снег спресуется в лёд и постепенно слой начнёт расти. Сейчас много сил брошено на решение проблем, связанных с ростом ледников. Выбирают, какие деревни вывозить, а какие попробовать спасти.

– Спасти?

– Да. Отстроить огромную стену и сдержать ледник. Это, конечно, сложно, но не нерешаемо. Тюмень ведь отстояли. Эти деревни тоже разрастутся, неизбежно. Нет смысла защищать ото льда полторы избушки. И нет смысла держать пустым огромное пространство внутри ледника. Возникнут новые города. Светлое будущее!

– Даже не верится.

– В лицее и не такому научат. На самом деле, если вникнуть – даже сказки превращаются просто в рискованные планы.

Колонна протянулась на пару километров, не меньше. Грузовики, лишившиеся тентов, перемежались старыми БТРами, ходившим ещё со времён Катастрофы. Стёкла кабин целые, а вот колёса сняты со всей техники. Все машины с северной стороны закрыты снежными барханами.

Я никогда не отличался богатым воображением. Мне трудно даже представить всё разнообразие видов фурри, что ехали в этих машинах. Но даже мне представилась картина, как эти несчастные сливают остатки топлива, чтобы заправить хоть какие-то машины, на которых можно довезти самое необходимое: провиант, стройматериалы, детей. И за этими машинами тянется вереница беженцев. Пожалуй, даже самые упёртые фанатики не заслужили такой судьбы.

К жизни меня вернул голос Лёни. Он смотрел на пробег и прикидывал пройденное расстояние.

– Пара часов осталось до деревни. Эта колонна – отличный ориентир.

Он посмотрел на меня. Видимо, на моём лице слишком ясно написаны мысли.

– Если бы это была война – я бы сказал, что это была бойня. Но нет. Простое избиение проигравших. Их наказали соответственно их проступку. Жестоко и беспощадно. Не думай, что с нами бы обошлись иначе. Не в таком мире мы живём.

***

Глава 2. Маленький мир в деревне.

Внимание: Если вы нашли в рассказе ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl + Enter
Похожие рассказы: И. И. Печальный «Геймер », Мумр «Вечность Пахнет Нефтью», Chatoyance «Евфросина освобождённая»
{{ comment.dateText }}
Удалить
Редактировать
Отмена Отправка...
Комментарий удален
Ошибка в тексте
Выделенный текст:
Сообщение: