Furtails
Кэтрин Ласки
«Волки из страны Далеко-Далеко - 2»
#NO YIFF #фентези
Своя цветовая тема

Кэтрин Ласки

Тень

Волки из страны Далеко-Далеко - 2

Shadow Wolf


О.И. Перфильев, перевод на русский язык, 2012




Волчонок Фаолан родился с кривой лапкой. Законы волчьих кланов суровы, и стая не станет принимать в свои ряды калеку. Но волчонок, брошенный на берегу реки умирать, все-таки выжил — и даже нашел себе новую мать, медведицу гризли.

Теперь ему настала пора вернуться в клан, чтобы занять в нем низшее место — место глодателя. Но и в родной стае Фаолана поджидают огорчения, беды, опасности — и новые друзья. Сможет ли он доказать свое право быть полноправным членом клана?


Посвящается Мэри Элис Кьер и Анне Коттл — фенго моей стражи.

К.Л.




Слепящая тьма


Запах прошлогодней травы, пожухлого клевера и горьких корней смешивался с едва заметным привкусом пепла, и в воображении Фаолана быстро, подобно горному ручейку, пробегали яркие сцены. «Это моя стая, стая Восточной Осыпи. Это мой клан, клан МакДунканов». Каждый запах словно уверял его: теперь он наконец-то среди своих.

Волки стаи пахли по-разному — в зависимости от времени года, от того, что они ели и где побывали, — но в основе своей запах этот оставался неизменным. Во сне он окутывал Фаолана плотным одеялом, придавая чувство уверенности и безопасности, сообщая, что отныне серебристый волк связан с другими членами клана неразрушимыми узами.

Однако сейчас Фаолан лежал вдалеке от общего логова, и соседи не согревали его во сне своим теплым влажным дыханием. Он спал один. Фаолан был глодателем, а это означало, что он должен отдыхать на самом краю территории и самостоятельно находить себе место для ночлега. Стая занимала два просторных логова на Кривом Хребте — волки расселились по ним прошлым летом. Именно оттуда и доносился запах, хоть и непостоянно, с перерывами.

Из-за этих перерывов во сне Фаолана возникали странные расщелины, где таилась беспросветная тьма, темнее самой темной безлунной ночи. Внезапно одну из таких расщелин озарили всполохи пламени. «Проснись! Проснись!» — кричал Фаолан сам себе во сне, но это оказался не сон, а воспоминание. Словно наяву он почуял, что за ним бегут с десяток волков из разных кланов, намереваясь загнать его прямо в пламя, — и всё из-за его кривой лапы. Он ощутил жар огня, разбежался и изо всех сил прыгнул прямо к солнцу.

На самом деле Фаолан просто ударил лапой по стене вырытой им норы. С потолка с тихим шумом посыпалась земля, и он проснулся окончательно. Поднявшись, серебристый волк выпрямился, насколько позволял низкий свод, и попытался оглядеться. Стояла самая темная ночь, когда луна исчезала с небосвода, уступая место ужасной бесформенной мгле. В такие ночи волки редко выли, и Фаолану казалось, что вокруг него пустота, сквозь которую в мир пробираются страхи и неприятные воспоминания.

Он принюхался. Никаких следов огня или дыма — только слабый знакомый запах стаи, доносящийся сквозь тьму. «Нос говорит мне, что я дома. Это моя земля, земля моего клана, и всё же…» Внутри него таилась глубокая боль, добраться до которой было не под силу ни одному запаху.






Глава первая

Луна Карибу


Луна вновь начала расти. В первые дни осени она красовалась на ночном небе узким серпом, похожим на рог карибу. Стада в это время откочевывали на юг — сначала самки с телятами, затем самцы. Волки обычно поджидали их на привычных, знакомых тропах, выслеживая старых самок или самых слабых детенышей. Закон запрещал кланам убивать здоровых телят. Настоящая охота начиналась, только когда двигались на зимовку взрослые карибу.

Этим утром, едва солнце показалось из-за горизонта, воздух прорезал переливистый вой — клич волчицы Грир, скрилина Речной стаи из клана МакДунканов. В нем она сообщала, что возле реки обнаружены следы крупного лося. Тут же были отправлены дозорные на разведку, а остальные волки быстро сформировали охотничье построение — бирргис.

Лоси печально славились своей непредсказуемостью и, несмотря на крупные размеры, удивительной ловкостью. Для того чтобы их загнать, требовался особенно большой бирргис. Охотиться на лосей опасно, особенно в это время года, когда они спариваются. В луну Карибу даже медведица гризли, кормилица и приемная мать Фаолана, опасалась охотиться на лосей.

Пока волки, собравшиеся на гаддерглуддер — совещание перед большой охотой, — ожидали возвращения дозорных, Фаолан старался сохранять спокойствие, хотя внутри него всё кипело, и он нетерпеливо скреб лапой землю. «Наконец-то мне выпал шанс!» — думал он. Отправиться на охоту вместе со стаей, повторять все движения бирргиса, запоминать все уловки, для каждой из которых существовало свое название!

У волков вообще было на удивление много слов — слов стаи, слов клана, — о чем Фаолан узнал довольно поздно, потому что долго жил одиночкой, сам по себе. Он родился со слегка искривленной лапой, отчего стал считаться малькадом, проклятым щенком. Согласно строгим законам волков, обитающих в стране Далеко-Далеко, особые волчицы-обеи оставляют малькадов на верную гибель, относя их в такие места, где они становятся легкой добычей хищников; члены стаи изгоняют родителей малькада из клана и запрещают впредь спариваться между собой. Так сохраняется чистота крови. В очень редких случаях малькад выживает, и тогда ему дозволяется вернуться в клан, но только в роли глодателя, занимающего самое низкое положение в стае…

Фаолан выжил. Его спасла из реки и выкормила своим молоком медведица гризли Гром-Сердце, как он ее называл. Почти целый год они прожили вместе, но на исходе зимы она погибла во время землетрясения. Всю весну и большую часть лета Фаолан прожил одиночкой, но примерно одну луну назад, вконец отчаявшись, решил вернуться к волкам.

Правда, «вернуться» — не совсем верное слово, потому что он до сих пор не ощущал себя полноправным членом стаи. Ему напоминали об этом каждый день, каждую минуту. Даже молодые щенки беспрестанно смеялись над ним. «Скажи „карибу“, Фаолан!» — кричали они, а когда Фаолан отвечал по-своему, заливались звонким смехом. Они могли сколько угодно потешаться над ним, и никто их не останавливал, потому что он был глодателем.

К собравшимся на гаддерглуддер волкам вышел предводитель стаи Восточной Осыпи, Брик, вместе со своими подручными. Фаолан постарался как можно быстрее принять позу крайней покорности — этого требовали обычаи. Но едва брюхо его коснулось земли, как он ощутил болезненный тычок в бок. «Наверно, я лег недостаточно быстро», — подумал он.

Ткнул его лейтенант Флинт. Теперь он стоял над ним и ждал, пока Фаолан подставит голову для особо унизительного и болезненного ритуала — захвата морды.

— Не трать понапрасну силы, Флинт, — отрывисто пролаял Брик. — Пусть лежит. Твои силы потребуются бирргису.

«А я? А мои силы разве не потребуются?» — спрашивал про себя Фаолан. Ему оставалось утешаться лишь тем, что он наконец выйдет из тени и все увидят, как ловко он бежит в бирргисе.

Брик остановился и обернулся, чтобы проверить, следует ли Фаолан за ним, сгорбившись и прижав хвост, как и полагалось волку низкого ранга.

— И помни: кости будут большие. Посмотрим, как ты овладел мастерством глодания!

«Да-да, это я знаю, но охота-то как же?» — удивился Фаолан. Он уже и так достаточно переглодал костей, которые оставляли ему после своих трапез волки рангом повыше. Теперь они просто обязаны увидеть, как он умеет охотиться, как хорошо он бегает. Говорили, что самые лучшие бегуны в стае — самки. «Но они не настолько быстры, как я, — подумал Фаолан. — А на задние лапы они вставать умеют?» В свое время Гром-Сердце научила его держаться на двух ногах, но пока что у Фаолана не было возможности продемонстрировать это остальным. Правда, он не был уверен в том, что такое уникальное умение вообще понадобится в бирргисе. Но если понадобится — то-то все удивятся!


Всеобщее презрение по отношению к глодателям считалось само собой разумеющимся. Врожденные уродства делали их воплощением порчи, и, плохо обращаясь с глодателями, волки стаи как бы очищали себя и свою кровь от скверны. Избавиться от роли козла отпущения глодатели могли, только продемонстрировав какое-нибудь высочайшее мастерство. Чаще всего это было мастерство глодания костей, на которых они запечатлевали величайшие события в жизни стаи и клана.

Следуя за Бриком, Фаолан бросил взгляд в сторону и заметил беременную волчицу.

— Разве уже не поздно заводить волчат, Флинт?

— Однозначно поздно. К сожалению, у таких и волчата рождаются слишком рано, недоношенными. Потому и умирают быстро. И хорошо, что умирают, — всё равно же проклятые.

Фаолан слегка замедлил шаг и обернулся. Глаза волчицы сияли неровным светом. На ее пути оказалась еще одна мать-волчица с двумя детенышами. Все трое резко свернули, словно уступая дорогу, но на самом деле стараясь обойти беременную самку как можно дальше. Один волчонок вздумал было пробежать наперерез, но мать сурово одернула его: «А ну назад!»

У Фаолана сжалось сердце. Он надеялся, что беременная волчица не обратила внимания на эти слова, но, судя по тому, как печально повисла ее голова, она прекрасно всё слышала. Удивительно, как она до сих пор еще не сбежала из стаи! «Назвали еще не рожденного волчонка проклятым! Малькадом! Как и меня!» — роились в голове у Фаолана неприятные мысли. Неужели и с его настоящей матерью так обращались? Неужели она сбежала, чтобы спасти его и вырастить вдали от клана?



Глава вторая

Вызов


Приближаясь к ожогу, месту гаддерглуддера, где собрались два с лишним десятка представителей нескольких стай клана, Фаолан ощущал на себе настороженные взгляды других волков. Иногда до его ушей даже доходил их шепот:

— Какой крупный для глодателя! Слишком откормленный. Наверняка крадет мясо у старших, не дожидаясь своей очереди. Ни один член стаи такого бы себе не позволил… Да, очень крупный.

Перед ним лежал на брюхе бесхвостый волк с желтоватым мехом.

— Стой здесь и смотри на Хипа, — приказал ему предводитель Брик. — Учись у него, это настоящий глодатель!

У Фаолана еще не было возможности пообщаться с другими глодателями. А вдруг они и в самом деле его чему-нибудь научат? Например, искусству покорности. У него самого пока что не получалось настолько быстро падать ниц и настолько подобострастно ползать в пыли: всякий раз его ноги словно отказывались сгибаться, а шея застывала и не давала голове опуститься.

Судя по тому, как усердно этот бесхвостый волк елозил по земле и скулил, перед ним действительно был образцовый глодатель. Фаолану стало даже немного не по себе. Морда Хипа почти скрылась в пыли — удивительно, как он вообще еще дышал. Глаза он закатывал так усердно, что виднелись только изрядно пожелтевшие белки, — впрочем, волк не забывал время от времени украдкой оглядываться по сторонам, чтобы удостовериться, что за ним еще не перестали следить. Задняя часть его тела как-то странно дрожала, словно калека изо всех сил пытался вилять несуществующим хвостом. А без хвоста, который можно поджать между ног, у него никак не получалась настоящая, идеальная поза покорности.

По всей видимости, только это Хипа и беспокоило — то, что он выглядит недостаточно униженным. Фаолана затошнило, к горлу подступил комок. Тем не менее раз это настоящий глодатель, то, может быть, он расскажет что-нибудь полезное о бирргисе и об охоте?

— Так когда нам нужно будет завыть вместе со всеми? — спросил Фаолан, опускаясь рядом с Хипом.

— Что? — скрипуче прошептал желтый волк.

— Я спросил, когда нам…

— Я слышал, что ты спросил, глодатель. Просто меня поразил твой вопрос. Ты что, совсем ничего не знаешь?

— Я просто спросил. Я еще не до конца освоился…

— Так ты не освоишься, — пробурчал Хип. — Глодатели никогда не воют и не выступают на гаддерглуддерах. Они вообще никогда не воют и не берут слово ни на каких собраниях.

Фаолану очень захотелось спросить почему, но он решил, что разумнее будет этого не делать. Забудем про вой; сейчас важнее узнать про бирргис. Интересно, на что похожа настоящая охота?

— А про бирргис расскажешь? Я умею бегать… — нерешительно начал он.

Впрочем, Фаолан предпочел не упоминать о том, что бегает не хуже волчиц, потому что это прозвучало бы слишком хвастливо. Вместо этого он добавил:

— Я очень сильный. Я могу бегать быстро и долго.

Хип приподнял морду и окинул Фаолана презрительным взглядом.

— Это неважно.

— Что значит неважно?

В этот момент к ним подошел предводитель Кларен. Остановившись рядом с Хипом, он с явным удовольствием наблюдал, как покорный глодатель корчится в пыли. А тому словно только это и надо было: рядом с вышестоящим волком он заелозил по земле еще усерднее.

— О, как я рад, что могу оказать вам посильную помощь! Надеюсь, благородным волкам, капитану и капралам бирргиса окажутся полезными мои скромные услуги. Я постараюсь как можно лучше обнюхивать помет и мочу добычи, чтобы понять, стоит ли на нее охотиться. Это невероятная честь для такого ничтожного волка, как я!

«Помет? О чем это он?» — недоумевал Фаолан. Неужели их обязанности действительно заключаются в том, чтобы вынюхивать жертву по ее моче? Пусть они и глодатели, пусть им не дадут оторвать первый, второй или даже десятый кусок добычи, но рыться носом в навозе — это уж слишком! Проснувшаяся было надежда на то, что ему удастся продемонстрировать свою доблесть, окончательно угасла.

Хип покосился на Фаолана и прошептал:

— Это и есть наша обязанность, глодатель, — обнюхивать помет и мочу добычи. И всё. Никакого бега, никакого преследования, никаких бросков.

Хип повернулся к Кларену — тот удовлетворенно кивнул, словно ему понравилось, как опытный волк излагает задачу новичку.

— И я сочту должным, если после великолепной охоты вы некоторое время будете избегать меня из-за дурного запаха, — продолжал Хип, делая паузу, чтобы в очередной раз припасть к земле и попытаться вильнуть несуществующим хвостом. — Знайте, что я преисполнен смирения, и меня безмерно воодушевляет сама мысль о том, что дурной запах будет служить знаком моего участия в столь великом деянии.

Едва предводитель Кларен отошел от них за пределы слышимости, Фаолан повернулся к Хипу:

— Слушай…

— Что еще, глодатель? — буркнул Хип.

— А ты можешь называть меня по имени? Меня зовут Фаолан.

— Ты еще не заслужил себе имени, — напарник презрительно повел носом, словно сама мысль, что безродный малькад может иметь имя, возмущала его.

— Так меня назвала моя кормилица, моя вторая мать.

— Ах да, медведица.

— Да, медведица гризли по имени Гром-Сердце.

Хип шагнул к нему.

— Дай-ка я кое-что тебе объясню, глодатель. Для малькада не существует никаких кормилиц, никаких первых, вторых или третьих матерей. Кем бы ни была эта, с позволения сказать, кормилица, для всех остальных она просто самозванка. Если будешь настаивать на своем, то прослывешь невероятно глупым и наглым волком.

Фаолан зарычал и сам сделал шаг к Хипу, которого такая реакция слегка удивила. Желтый волк давно уже служил глодателем стаи и считал, что подчиненные должны слушаться его беспрекословно.

— Урскадамус! — пробормотал Фаолан древнее медвежье проклятье, которому научился у Гром-Сердца. Волчица, оказавшаяся рядом, хихикнула, но он отвернулся, не обратив на ее смешок никакого внимания.

Однако минуту спустя Фаолан все-таки решил посмотреть, кого так рассмешило необычное слово. Это оказалась молодая рыжевато-бурая волчица, примерно его возраста, но меньше ростом. Симпатичная, хорошо сложенная, откормленная. Уж определенно не глодательница…

Она с любопытством рассматривала его, и Фаолан отвел взгляд. Смотреть прямо в глаза другому волку — невероятная дерзость со стороны глодателя, даже если тот — его ровесник. Но уголком глаза Фаолан заметил, что волчица приближается. Теперь нужно опуститься как можно ниже, прижать уши к голове и постараться вывернуть шею так, чтобы смотреть наверх только одним глазом.

— Ну что, плохо получается, правда? Не умеешь притворяться, как Хип?

Такого вопроса он никак не ожидал.

— Не умею. Да и кто так сумеет? Мне кажется, он вообще не волк.

— Вполне возможно, что такого мастерства не достичь никому, но притворяться иногда бывает нужно. Это не так уж сложно. Уж попроще, чем…

— Чем что?

— Тише! Он тут.

Хип подполз на животе к ним поближе.

— Ах, какая честь! Такая благородная волчица, и говорит с такими недостойными созданиями, как мы! Подумать только, досточтимая представительница Каррег Гаэра нашего верховного вождя МакДункана снизошла до беседы с презренными подобиями настоящих волков!

«Каррег Гаэр! Значит, она не из Речной стаи», — подумал Фаолан. Каррег Гаэром называлась стая предводителя клана. Но что эта самка здесь делает?

Похоже, молодую волчицу настолько смутил бурный поток славословий Хипа, что она предпочла отвернуться и присоединиться к другим волкам на гаддерглуддере. Вскоре скрилин возвысила свой голос почти до визга и провыла последний призыв к совместной охоте:

— Добудем кости!

И обе стаи ринулись на север.


Бирргис всегда состоит из двух флангов: либо восточного и западного, либо северного и южного. Если в стае только один глодатель, то он должен прикрывать всю ширину бирргиса. Фаолана назначили на восточный фланг, издревле считающийся младшим. Хип присоединился к западному флангу, и оба они трусили позади тридцати двух волков бирргиса.

Когда все охотники стали очень медленно подниматься по крутому склону, бирргис растянулся почти на полторы мили. Фаолан понимал, что должен занимать свое место и не спешить. Увидев первую кучку испражнений, он усердно обнюхал ее и уже собирался доложить об этом младшему лейтенанту, крупному волку по имени Донегал, как его остановил Хип:

— Я доложу.

— Почему ты? Ее же обнюхал я. Пусть я и младший глодатель и ниже тебя по положению, но если сейчас о запахе с восточного фланга расскажешь ты, то в следующий раз, когда ты придешь с докладом о запахе с западного фланга, это покажется… покажется не таким уж смиренным и покорным.

Хип с удивлением закатил желтые глаза. В них с трудом можно было разглядеть зеленую искорку, которая таилась в глазах всех волков из страны Далеко-Далеко.

— Ты это сам придумал? — презрительно фыркнул он.

— Лейтенант может и не поверить тебе, ведь у тебя сухой нос, не испачканный в лосином навозе.

Желтый волк, уже направившийся было к лейтенанту, остановился и окинул Фаолана негодующим взглядом.

На вершину большого холма Фаолан с Хипом поднялись последними. Отсюда им открылся прекрасный вид на равнину, до которой уже добрались первые волки бирргиса. Там они ускорялись и переходили с походного марша на бег. Казалось, будто по всему построению проходит волна — настолько слаженно и четко действовали три с лишним десятка членов стаи. Они не думали, не обменивались сигналами — они просто стали единым целым, превратились в стремительную цепь, протянувшуюся между землей и небом с низко нависшими облаками.

Фаолан заметил, что сбоку, среди загоняющих, контролирующих построение с флангов, бежит и та самая рыжевато-бурая волчица, что заговорила с ним утром. Пока лось, на которого охотилась стая, был далеко, она держалась рядом с бирргисом; но стоило волкам, возглавлявшим построение, заметить, что лось начинает уставать, загоняющие устремились вперед.

Как же Фаолан завидовал молодой волчице из Каррег Гаэра! С каждым скачком ее стройное тело вытягивалось, мышцы напрягались, из приоткрытой пасти стекали струйки слюны. Казалось, она просто летит, не прикладывая никаких усилий. Как же Фаолану хотелось тоже стать частью единого целого, частью бирргиса! Он тоже умеет так бегать! Несколько месяцев серебристый волк в одиночку преследовал целое стадо карибу, но даже тогда он не чувствовал себя таким покинутым, как сейчас.

Хип ускорил бег — вероятно, заметил очередную кучку навоза или лужицу мочи. Что ж, пускай на этот раз «честь» доложить о находке достанется ему. Сейчас Фаолана гораздо более интересовал преследующий добычу бирргис. Весь восточный фланг сжался в ударный отряд, стремительно мчавшийся вперед. Фаолан не совсем понимал, зачем волки это делают, но ему отчаянно хотелось быть частью стаи… Пожалуй, никто не заметит, если он незаметно присоединится к остальным, — все заняты своим делом.

Несколько мгновений спустя ведущие, по всей видимости, подали какой-то незаметный сигнал, отчего бирргис еще плотнее сомкнул свои ряды. Среди волков стаи затесался и Фаолан. Он стал одним из них! Он чувствовал, как внутри него что-то меняется, как меняется плавящийся в кузнице металл. Лапы его двигались в едином ритме с лапами окружающих, мышцы сокращались в едином порыве с мышцами окружающих, сердце стучало в унисон с сердцами окружающих. Он — неотъемлемая частица бирргиса! Фаолана охватило радостное волнение.

Но что это? Почему волки меняют направление? Это лось резко повернул на север. Он направлялся к изрезанной оврагами каменистой долине, где ему будет легче скрыться от погони. Вот и настало время продемонстрировать свои способности! Фаолан встанет на задние лапы и остановит огромное животное за пару секунд. Он оторвался от бирргиса, ускорил бег и бросился наперерез лосю.

Его маневр не скрылся от глаз Хипа, который сначала заметил только поднявшееся перед бирргисом облако пыли. «Во имя Люпуса, что там происходит?» — подумал он и чуть-чуть замедлился, чтобы получше рассмотреть западный фланг.

Увиденное поразило Хипа. Глодатель просто не верил своим глазам. Похоже, Фаолан, гордо поднявший серебристый хвост, совершенно не понимает, что волки совершают обходной маневр, а своими действиями он только сбивает с толку и животное, и бирргис. Это было грубейшее нарушение законов стаи, нарушение первой, самой высшей степени.

Желтого волка охватила нервная дрожь. Не успеет наступить луна Поющей Травы, как нарушитель будет изгнан не только из стаи, но и из клана, после чего ему останется только отправляться в Сумеречный мир! Ему, Хипу, даже не нужно ничего сообщать вождю, не нужно ничего доказывать и объяснять, что чужак не пригоден для жизни в стае. Глодатель Фаолан обгладывает свои собственные кости!

А Фаолан тем временем забыл обо всем на свете. Его поглощало лишь одно-единственное желание. Он весь вытянулся и почти летел над землей. Он создан для этого — создан, чтобы бегать наперегонки с ветром, ерошащим его мех, и догонять солнце, падающее за горизонт!

Увидев впереди рыжевато-бурую волчицу, Фаолан удивился, что так быстро преодолел разделявшее их расстояние — он даже не устал нисколько, по-прежнему был полон сил. Теперь, приблизившись к ведущим волкам бирргиса, он заметил те казавшиеся невидимыми сигналы, которыми обменивались между собой капралы и капитаны: подергивание ушей, взмахи хвоста. Да, Фаолан видел их, но не понимал их значения. Впрочем, все это было для него совершенно неважно. Он не слышал, как волки обеих стай позади него приглушенно взрыкивают, и не чувствовал, как нарушается их слаженный ритм. Сейчас для него существовал один лишь лось — огромнейший сохатый, которого нужно во что бы то ни стало остановить.

Обогнав его, Фаолан увеличивал расстояние между собой и добычей, пока не решил, что пора. Тогда он остановился, развернулся и встал на задние лапы, как это обычно делала медведица. Фаолан чувствовал, как в нем пробуждается дух Гром-Сердца. Его когти будто выросли до размеров медвежьих и заострились. «Я волк, и я медведь, медведь гризли!» Фаолан испустил пронзительный охотничий клич.

Лось мгновенно остановился словно вкопанный, с разбега упершись копытами в землю. Кровь застила ему глаза — похоже, он окончательно потерял всякое представление о происходящем. Развернувшись, сохатый яростно замычал и бросился прямо на бирргис! Словно скала, обрушившаяся в море, он врезался прямо в слаженный строй из тридцати волков. Кто-то завизжал от досады, кто-то заскулил от боли.

«Великий Урсус, что же я наделал?»

Но это было понятно и без объяснений. Фаолан нарушил порядок. Глодатель осмелился покинуть свое место и перебежал дорогу загоняющим. Обогнал самих передовых волков! Бирргис окончательно разрушился, лось вырвался из окружения и скрылся.



Глава третья

Гнев загоняющей


Он ожидал, что его накажут. В конце концов, для того и существовали волки-глодатели. Они получали тычки всякий раз, когда без разрешения слишком близко подходили к добыче; их больно били по морде, их постоянно унижали, они служили мишенью для всевозможных насмешек и злых шуток. Все это он вполне мог вынести и действительно вынес бы. Но когда Фаолану сообщили, что Хип должен выглодать кость, на которой будет запечатлен его проступок, а также совершить «укус глодателя», молодой волк почувствовал, как к горлу подступает удушающий комок.

Он испортил охоту. Он совершил одно из серьезнейших преступлений, он нарушил одно из самых строгих правил, которыми была пронизана вся жизнь волков. Он «сломал» бирргис, и, хотя волки быстро восстановили строй, лося они больше преследовать не стали. Добыча, ради которой пришлось нарушить боевой порядок, не считалась «моррин» — наоборот, ее называли «кэг-мэг»: этим древним волчьим словом обозначали испорченное мясо. А поскольку от испорченного мяса, как известно, сходят с ума, то так называли и само безумие.

И дело тут не только в испорченном мясе. Судя по злобным взглядам, которые бросали на Фаолана другие волки, они действительно считали его сумасшедшим.

— Он больше медведь, чем волк, — прошептал один из самцов своей подруге.

— А нам теперь придется из-за него голодать, — ответила она.

Но их слова — ничто по сравнению с тем, что ожидало Фаолана впереди. К нему приближалась та самая рыжевато-бурая волчица — теперь он знал ее имя: Мхайри, — и Фаолан почувствовал, как в жилах у него застывает кровь. Он мгновенно опустился брюхом прямо в грязь и уткнулся мордой в землю, но прежде чем успел хоть что-то пробормотать в свое оправдание, она заговорила, и слова ее жалили больнее полчища диких пчел.

— О чем ты только думал? Ты же испортил мой забег! Ты знаешь, как редко таким молодым волчицам, как я, дают место загоняющей? — Мхайри даже не ждала ответа. — Конечно, не представляешь. Ты вообще ничего не знаешь. Ты круглый дурак!

— Я знаю, — едва прохрипел Фаолан в совершенном отчаянии.

— Теперь нас ожидает голод, и это еще самое малое из возможных несчастий. Повезло, что лось никого не ранил.

— Тогда мне следует уйти. Меня все равно выгонят из клана, и потому… — решительно начал Фаолан, но Мхайри резко прервала его:

— Это решать МакДункану, а не тебе!

— Какой смысл оставаться?

— Какой смысл? Ты, жалкий кусок бараньего помета! Ты предстанешь перед Каррег Гаэром и выслушаешь обвинения рагнайда. Тебе достало глупости встать на задние лапы перед лосем, словно медведь, но не достает храбрости предстать перед правосудием? И куда ты, интересно, собирался? Неужто в Га’Хуул?

— Ну… У меня была такая мысль, — замялся Фаолан.

Последовало тяжелое молчание. Наконец Мхайри снова заговорила:

— Ты что, совсем спятил? На тебя полная луна так подействовала? Твои мозги стали кэг-мэг?

— Это была глупая мысль. — Фаолан попытался глубже зарыться мордой в землю, но при этом поднять глаза так, чтобы видеть волчицу.

— Великий Люпус, как ты жалок! Ты даже не знаешь, как правильно демонстрировать покорность третьей степени после первого расшаркивания брюхом. Даже этого не знаешь, не говоря уже об остальных законах нашего мира! Думаешь, ко всему можно относиться с хуррлулу?

— Я не знаю, что такое хуррлулу…

— Вот видишь! Это совиное слово, обозначающее насмешку, несерьезное отношение к жизни. Иди в Га’Хуул, посмотрим, как у тебя получится говорить с ними. Или летать.

— Я знаю некоторые совиные слова. Однажды я подружился с совой-кузнецом.

— Ах, послушайте, как удивительно! У него даже была подружка-сова, — усмехнулась Мхайри и покачала головой. — Нет, даже и думать забудь про Га’Хуул. Ты не оттуда.

— И не отсюда! — решительно отозвался Фаолан. Он старался как можно сильнее прижимать уши к голове, но все равно они нервно трепетали.

Мхайри вздохнула.

— До сих пор не верится, что ты такое натворил в бирргисе. О Люпус! Это же был момент… Величайший момент в моей жизни! Я бы наверняка разделалась с тем лосем, если бы не ты. Даже не знаю, какое решение вынесет рагнайд. Особенно сейчас, когда МакДункан такой… такой нездоровый, — голос волчицы понизился почти до шепота, но она тут же вернула себе утраченное было самообладание. — И твой тон! Не смей больше говорить таким тоном со мной или с другим волком. Ты всего лишь глодатель. Да, все знают, что ты обладаешь большой силой и невероятной ловкостью. Ты спасся из огненной ловушки. При этом волки очень суеверны, и многие полагают, что ты, перепрыгнув через огонь, нарушил порядок вещей. Разорвал Великую Цепь. Конечно, ты всего лишь спасал свою жизнь, но это не дает тебе повода огрызаться и задавать глупые вопросы!

«Что значит „всего лишь спасал свою жизнь“?» — удивился про себя Фаолан. Уйти от погони бирргиса и перепрыгнуть через огненную стену — не такое уж маленькое достижение.

— Теперь, когда ты испортил охоту, они еще больше утвердились в своем мнении. Стая хочет, чтобы тебя изгнали. Волки верят, что это ты вызвал лунную гниль. Точнее, ты сам и есть ходячая лунная гниль.

— Неужели они действительно в это верят? — Лунной гнилью называлась тень, отбрасываемая днем луной прошедшей ночи, и это считалось дурным предзнаменованием.

— То, что ты волк-одиночка и не знаешь законов стаи и клана, — вовсе не оправдание. Ты даже не попытался их выучить!

— Но какой в этом смысл? Люпус даровал мне сильные ноги. Я научился прыгать, научился бегать, а теперь это всё зря? Почему мне нельзя делать то, что у меня хорошо получается?

Мхайри окинула его гневным взглядом.

— Ты думаешь только о себе, Фаолан. Только о себе. Но стая — это не один-единственный волк. Клан — это не одна стая. И ты узнаешь об этом, когда предстанешь перед рагнайдом.

Фаолан инстинктивно поджал хвост. Впереди его ждали рагнайд и еще большее унижение.

Но что ему делать? Отказаться от всего, чему он с таким трудом обучился? Отказаться от себя ради стаи?



Глава четвертая

Отпечаток в грязи


Наказание под названием «укус глодателя» назначали крайне редко. Но стая согласилась с тем, что Фаолан нарушил самые главные законы бирргиса и поэтому его следует подвергнуть именно «укусу глодателя». Для этого выбрали Хипа, что еще больше унижало молодого неопытного волка. Предводитель Кларен, глава Речной стаи, и предводитель Брик, глава стаи Восточной Осыпи, оба украшенные костяными ожерельями, вывели желтого глодателя вперед. Хип не отрывал глаз от земли, но от Фаолана не скрылось, что он тайком ухмыляется. Мелкий дождь быстро превращал пыль в липкую грязь.

Желтый волк должен был подойти к Фаолану и вырвать у него клок шкуры, возможно, даже с мясом. Так он сделает глубокую, до кости, отметину. Сама мысль о том, что он останется отмеченным на всю жизнь, казалась Фаолану отвратительной. Он тоже опустил глаза; сердце у него забилось так же глухо, как порой билось у медведицы. Ему даже показалось, что внутри него грохочут раскаты грома. От нервного ожидания он принялся топтаться на месте, особенно нажимая на свою слегка изогнутую лапу. Нет, он не убежит и даже не дрогнет — нельзя позволить Хипу такого удовольствия! «Я вынесу боль смело. Я сделаю это ради Гром-Сердца». Теперь Фаолану казалось, что медведица передала ему не только свое сердце, но и свой смелый дух. Он перестал топтаться, выпрямился и подготовился к наказанию.

Но почему Хип медлит и почему так долго молчат остальные? Что случилось? Фаолан почти чувствовал, как стаей овладевает разочарование, как будто волкам не удалось увидеть увлекательное зрелище. Он поднял глаза и увидел, что Хип дрожит от страха, уставившись желтыми глазами на отпечаток лапы молодого глодателя в грязи. Это была правильная спираль, похожая на звезду с изогнутыми лучами. Фаолан даже сам удивился: он не замечал, чтобы отпечаток был настолько четким. Неужели он настолько сильно вдавил лапу в грязь в своем решении не дрогнуть? И почему дрожит Хип? Как-то это не согласуется с его ролью; дрожать скорее должен был он, Фаолан.

— Давай же, покончи с этим! — нетерпеливо приказал Хипу Кларен.

— О, предводитель Кларен, — отозвался Хип, вставая на колени и опуская морду в грязь, старательно избегая спирального отпечатка. — Я недостоин этой чести. Я благодарю вас за предоставленную возможность, но есть много волков, стоящих гораздо выше меня, не занимающего никакого ранга. Я не могу совершить укус, не посягнув на… на…

— На что? — рявкнул Кларен и прыгнул прямо на голову Хипа, отчего она еще больше погрузилась в грязь. Злобно рыча, глава стаи вцепился зубами в морду желтого глодателя и потряс ее из стороны в сторону, после чего оттолкнул.

Фаолан не понимал происходящего. Это его должны были цапнуть. Однако вот только что мимо него в воздухе пронеслись капли крови Хипа, а сам Фаолан стоял, по-прежнему невредимый. Увидев приближающегося предводителя Брика, Фаолан вспомнил, что нужно изображать покорность, и снова упал на колени, выгнув спину дугой. Он собирался было перекатиться на бок, чтобы обнажить брюхо, но оба предводителя стай встали на него лапами и крепко прижали к земле.

Фаолану стало трудно дышать, но он был готов к тому, что его вот-вот укусят или ударят. Между тем Кларен едва слышно прошептал:

— Невероятно.

— Его нужно немедленно отвести в Каррег Гаэр. С ним должен поговорить сам вождь.

— Вождь умирает! Рагнайд разберется с этим глодателем позже. Спешить некуда.

— Он должен пойти в Каррег Гаэр, пока вождь не умер.

Фаолан вновь утратил присутствие духа. Под весом двух волков он почти онемел, но чувствовал, как ему становится жарко от стыда. Когда он перепрыгнул огненную стену, Дункан МакДункан отнесся к нему с уважением, а теперь его приведут к вождю опозорившимся. Это куда хуже укуса.



Глава пятая

Последние слова вождя


Обиталище Каррег Гаэра оказалось меньше, чем ожидал Фаолан. Оно располагалось в красивом месте, посреди скалистых утесов, между которыми тек ручей. На мелководье резвились маленькие щенята, гоняясь друг за другом и поднимая фонтаны брызг. На берегах ручья волки постарше играли в игру под названием «билибу». Разделившись на две команды по двое, они передвигали речные камешки и костяшки по хитрым узорам, прочерченным на влажном песке. Фаолан уже видел, как в такую же игру, требующую внимания и концентрации, играли волки из его стаи, но правила ее казались ему ужасно сложными и запутанными. Игроки не обменивались между собой ни единым словом, а камешки и кости передвигались быстро, словно сами собой, как будто их не двигали мордой и лапами.

Сопровождающие приказали Фаолану ждать у покрытого бурыми пятнами камня, а сами отправились в пещеру рагнайда. Серебристый волк поднял морду к искрящемуся небу в поисках новых звезд, которые появлялись в месяце Карибу. От разглядывания небосвода ему всякий раз становилось радостнее на душе — он вспоминал, как Гром-Сердце показывала ему рисунки далеких созвездий.

В этом месяце погода стояла холоднее обычного, и Фаолан подумал, что ручей, в котором резвились волчата, к утру вполне может замерзнуть. Но даже самых первых звезд «снежных» созвездий не было видно. «Странно», — размышлял он, разглядывая небо. Особенно ему нравилось звездное скопление, которое медведи называли Великим Медведем. Гром-Сердце рассказывала, что совы называют его Золотыми Когтями, хотя среди волков, как выяснилось, оно было известно как Звездный Волк. Сейчас это скопление уже почти скрылось за горизонтом и вернется только ранней зимой.

Зато всходили другие созвездия. Вскоре за рогами луны Карибу последует созвездие Карибу, и морозными осенними ночами вслед за ним потянутся в путь олени, самцы и самки со своими детенышами.

И все же он скучал по Великому Медведю. Ему ничуть не нравилось волчье название. Как будто огромный волк на небе пускает слюни и громко пыхтит, устремившись за оленем. Так Мхайри бежала за лосем в бирргисе, и теперь она как будто ругает Фаолана сверху, с неба, за то, что он, видите ли, не так с ней разговаривал! Серебристый волк снова устремил взгляд на небо в поисках Золотых Когтей, его единственного напоминания о ласковой и заботливой Гром-Сердце.

Но тут что-то у камней привлекло его внимание. Опустив голову, Фаолан краем глаза заметил белую волчицу, и кровь медленней потекла у него по жилам. Он поспешно отвернулся, но по-прежнему чувствовал, как та на него смотрит. Не оставалось никаких сомнений — это Лаэль, новая обея клана.

В каждом волчьем клане была своя обея — волчица, которая забирала уродливых волчат у родителей, буквально отнимая их от груди матери, и уносила в тумфро — туда, где им было суждено умереть. Если молодая самка, которую он сегодня видел, родит малькада, то именно Лаэль унесет его на верную гибель. Если, конечно, мать не убежит куда-нибудь подальше и не спрячет своего детеныша. Фаолан чувствовал, как зеленые глаза обеи следят за ним.

К камню, у которого он стоял, подбежал один из щенков.

— А ты большой для глодателя, — сказал он простодушно. — Ну, то есть большой для любого волка.

— Ага, — подтвердил другой щенок, тоже подобравшись поближе.

— Он больше моего папы.

— Больше папы и мамы вместе.

— Эй! А разве он не должен принять позу покорности?

— Но ведь он такой большой, — прошептал рыжеватый волчонок.

— Неважно, он — глодатель, — отозвался другой щенок, тоже рыжеватый, по всей видимости, его брат. — Ты должен был лечь на спину и покататься в пыли. У тебя уже неприятности.

— Да-да, я знаю. — Фаолан начал опускаться на колени.

— И выговор у тебя какой-то смешной, — продолжил волчонок с властными нотками в голосе.

— Моя мама говорит, что он разговаривает как медведь, — к зрителям у бурого камня подошла их маленькая подружка.

— Моей второй кормилицей была медведица гризли, — сказал Фаолан, выворачивая шею так, чтобы мордой уткнуться в пыль. «Сам не верю, что я их слушаюсь, — думал он. — Я ведь в пять раз больше этих волчат».

— Медведица? Как странно! И на что это было похоже? — спросил первый волчонок, самый любопытный. Он настолько заинтересовался Фаоланом, что сам почти присел на корточки.

— Тебе страшно идти на рагнайд? — спросила серая маленькая волчица.

— Ты что, кэг-мэг? У него же медведица была кормилицей, разве ему может быть страшно? — возразил ее любопытный друг, все еще прижимаясь к земле.

Но он ошибался. Фаолану было страшно — и не столько оказаться на рагнайде, сколько со стыдом посмотреть в глаза Дункана МакДункана.


Волчатам стало скучно у бурого камня, и они убежали на лужайку, где устроили шутливые поединки. Два щенка поменьше вылезли из родительского логова, явно желая присоединиться к общей суматохе, но мать, высунувшись наружу, отвесила им по такой затрещине, что волчата перекувырнулись, и сердито зарычала. Щенки послушно поплелись домой.

Неожиданно попавший в просвет между туч лунный свет залил сиянием еще одну волчицу с двумя волчатами. Их мех отливал серебром, почти как у Фаолана, и он подумал: интересно, как сложилась бы моя жизнь, если бы не кривая лапа? Если бы у меня были мама и папа, братья и сестры, с которыми бы я играл в лунном свете, утыкался мордочкой в их мех, а потом бежал бы в уютное логово? Тогда бы я, наверное, понимал, почему Золотые Когти называются Великим Волком.

Фаолан тяжело вздохнул и снова опустился на колени. На этот раз он не стал бы подметать мордой пыль, даже если бы сейчас к нему подошел высокопоставленный самец. Серебристый волк просто перевернулся на спину и посмотрел на звезды. Луну закрывали легкие облака, и на мгновение ему показалось, что их узор походит на спиральный рисунок на его лапе. Кстати, почему Хип так сильно встревожился, увидев его? И не просто встревожился — искренне испугался? Когда сам Фаолан разглядывал этот узор, он не испытывал страха — ему лишь начинало казаться, что он часть чего-то большого и бесконечного, часть всемирной гармонии.

Внезапно его размышления прервали.

— Встань, глодатель, — прорычал предводитель стаи. — Дункан МакДункан готов принять тебя. Не забудь продемонстрировать должное почтение и покорность, приближаясь к вождю. Самочувствие его стремительно ухудшается, и потому особенно важно соблюдать ритуалы. И никакого кощунства, как в бирргисе. Ты понял? Ты готов?

— Да, — кратко отозвался Фаолан, поднялся и последовал за предводителем. Он старался держать хвост пониже, между ног, а уши как можно сильнее прижать к голове, хотя из-за этого они ужасно чесались.

Пещера вождя поражала своими размерами. В центре ее находилось углубление — там горел огонь. На стенах были развешаны шкуры и рога — оленей, карибу, мускусных быков, — украшенные сложными резными рисунками. Фаолан старался не поднимать глаз, но не мог отвести взгляда от пламени.

Старейшины кланов, из которых и состоял рагнайд, были облачены в церемониальные украшения из обглоданных костей. Фаолану казалось, что в пещере слышны только два звука — клацанье костей и треск угольков в костре. Никто не проронил ни слова. Когда он наконец решился поднять глаза, то увидел во взглядах окружающих то, что никак не ожидал увидеть, — страх. «Неужели они на самом деле верят, что я лунная гниль?» — подумал он.

Старейший волк Дункан МакДункан лежал на большой лосиной шкуре. В былые времена его мех был темно-серого цвета, но с годами почти полностью поседел. На плечах виднелись проплешины со старыми шрамами — свидетельствами давних сражений. По ним, пожалуй, можно было бы даже восстановить летопись былой межклановой вражды. Глаза его были мутно-зеленого цвета — цвета быстрого источника, что берет начало в горных ледниках. Одно ухо было полуоторвано — нетрудно представить, как в него в былые времена вцепился крупный кугуар.

За вождем в два ряда висели рога карибу — таких громадных Фаолан еще ни разу не видел. Рядом с Дунканом, высоко подняв голову, сидела красивая волчица, подруга вождя, Катмор. Ее темно-серая шкура в неровном свете казалась почти черной, а зеленый оттенок глаз напомнил Фаолану покрытые мхом камни в реке у того места, где они с Гром-Сердцем летом ловили рыбу.

— Подведите его, — хрипло проговорил вождь. Двое старейшин, сопровождавших Фаолана, грубо подтолкнули глодателя, и тот постарался исполнить традиционный ритуал подползания на брюхе к шкуре вождя. Но его крайне сбивал с толку вид больного волка — некогда величественный Дункан МакДункан сейчас выглядел полной развалиной, и казалось, даже малейшее дуновение ветерка может оказаться для него последним ударом.

— Достаточно, — сказал один из старейшин.

— Нет, еще ближе, — проговорил Дункан МакДункан.

Добравшись почти до края шкуры, Фаолан вывернул шею и принялся тереться мордой о пол. Уголком одного своего глаза он заметил отблески костра. От напряжения шерсть на загривке у него встала дыбом, но в следующее мгновение он успокоился.

Вождь слегка пошевелился.

— Полегче, дорогой, — прошептала Катмор, касаясь Дункана лапой. Похоже, что теперь настал черед Дункана МакДункана волноваться — как будто серебристый волк явился из другого времени, и за его молодостью скрывалась седая древность.

«Интересно, что этот юный волк разглядел в пламени? — думал вождь. — Видит ли он, что снег ляжет еще до наступления Снежной луны? Что весной лед продержится на реках и озерах едва ли не до Поющей Травы? Что Долгий Холод возвращается? Если Фаолан разглядел в огне все это, тогда он на самом деле необыкновенный волк. Он предвестник наступающих испытаний».

Вождь покачал головой, словно отгоняя тревожные мысли. Сейчас нужно покончить с последней обязанностью. Как высший предводитель клана и старейший член рагнайда, он провозгласил собрание открытым.

— Фаолан, глодатель из клана МакДунканов, рагнайд собрался, чтобы высказаться по поводу твоего поведения на недавнем бирргисе, когда ты нарушил наши законы. Почти тысячу лет назад, когда первый фенго привел сюда наших предков, они установили законы, традиции и правила, многочисленные, как трава в полях и деревья в лесу. Ибо мы верили, что страна без законов опаснее, чем без деревьев; без правил благородные и гордые волки не выстоят перед ветрами, опустошающими наши земли.

Тут вождь повернулся к лорду Адеру, второму по величию в рагнайде, и сказал:

— Зачитай обвинение.

Лорд Адер выступил вперед с костью и начал читать:

— Записано смиренным глодателем Хипом из Речной стаи клана МакДунканов. Утром после пятнадцатой ночи луны Карибу на Ожоге собрался бирргис, целью которого было преследовать лося. В первую четверть охоты, передвигаясь легкой рысью, глодатель Фаолан, как и следовало, выполнял свои обязанности, обнюхивая испражнения жертвы и докладывая о них.

«Да уж, действительно выполнял обязанности», — с недовольством подумал Фаолан, вспоминая, как Хип старался не запачкаться сам, но при этом первым явиться с докладом к лейтенанту.

— Сам я покорно следовал на западном фланге, слишком величественном для моего скромного происхождения, — говорилось далее в докладе. — С как можно большим усердием я выискивал лужицы лосиной мочи и, если мне будет дозволено, смею смиренно утверждать, что зверь был здоровым. После того как бирргис перешел в атаку, даже я на своем скромном посту почуял нечто неладное. Я поднял взор и увидел, как глодатель Фаолан устремился вперед, пробежал через бирргис и перерезал путь молодой и благородной волчице Мхайри из Каррег Гаэра МакДункана, которой благодаря ее выдающимся способностям предоставили честь исполнять обязанности загоняющей. В это же самое мгновение строй охотничьего построения нарушился, как и хвлин бирргиса.

Остальные члены рагнайда изумленно ахнули. Слово «хвлин» обозначало дух стаи, и собравшиеся, несомненно, посчитали потерю хвлина бирргиса самым главным нарушением со стороны молодого глодателя. Некоторые даже поджали хвосты, но не в знак покорности, как Фаолан, а от страха или негодования.

— Продолжай! — спокойно приказал МакДункан. Адер вернулся к чтению, сообщив присутствующим, как Фаолан встал на задние лапы, как лось в панике развернулся и устремился прямо на бирргис, «раскалывая дух стаи».

— Погиб ли кто-то или получил ли ранения во время нападения лося? — спросил Дункан МакДункан решительным тоном, словно к нему вернулась часть былых сил.

— Нет, повелитель, — ответил Адер.

— Тогда, мне кажется, говорить о раскалывании духа стаи несколько неосмотрительно.

И снова среди собравшихся послышались вздохи и шепот. Их вождь побывал в самых опасных передрягах и не раз оказывался на волосок от смерти, но даже в его устах эти слова казались слишком мрачными и зловещими.

— Как зовут глодателя, который запечатлел эту историю?

— Хип, мой повелитель.

— Ах да, Хип. Это тот, кто каждый раз подчеркивает, какой он смиренный. Поднесите кость ближе, чтобы я мог внимательнее ее рассмотреть.

Адер подошел к шкуре вождя и опустил кость в нескольких дюймах от морды Фаолана. Серебристому волку уже довелось увидеть несколько выглоданных Хипом костей, и он сразу же узнал характерные царапины, которые оставлял поврежденный зуб желтого волка. Либо трещина в зубе увеличилась, либо Хип спешил и не особо старался, но на этот раз погрешности были уж слишком явны.

— Что ты думаешь об этом, молодой глодатель?

Дыхание Дункана МакДункана было горячим — дыхание больного волка. Говоря, он постукивал хвостом по земле, будто подавая сигнал остальным держаться подальше. Он хотел побеседовать с глодателем с глазу на глаз.

— Я? Что я думаю? — переспросил Фаолан. Уши его встали торчком, хвост слегка приподнялся. Мнением молодого глодателя никто не интересовался с тех пор, как он оказался в стране Далеко-Далеко.

— Да, что ты думаешь об этой кости?

Фаолан посмотрел на вождя. В глазах Дункана сейчас было еще больше зеленой сырости, чем раньше, а шерсть на голове свалялась в комки — хотя вождям и членам Священной стражи дозволялось заплетать их в небольшие косички.

— Простите меня, мой повелитель, но я признаюсь, что каждое слово Хипа, каждая царапина, которую он оставил на этой кости, — всё это чистейшая правда. Я действительно нарушил закон и очень об этом сожалею.

— Я прекрасно это понимаю, и очень хорошо, что ты сожалеешь о содеянном. Но что ты думаешь об искусстве глодания Хипа?

Несколько секунд молодой волк сидел как громом пораженный. Наконец он прищурился и вгляделся прямо в потухшие глаза вождя. Разве ему дозволяется высказывать свое мнение о чем-либо, не говоря уже о работе других глодателей?

— Я… я… — запнулся он.

— Ради Люпуса, не говори только, насколько ты смиренен. Просто скажи, что думаешь.

— Я не думаю, что это хорошая работа. Он оставляет слишком глубокие линии, и они все одинаковые — одинаковой глубины, одинаковой толщины.

— Хм, — только и произнес вождь, глубоко вздохнул и закашлялся. Катмор подошла и принялась облизывать ему морду, слегка поглаживая лапой голову.

— И что же мне с тобой делать? — хрипло прошептал вождь.

— Не знаю, мой повелитель. Я не очень хороший глодатель.

— Нет, дело совсем не в этом. Глодатель-то ты как раз хороший. Только вот член стаи из тебя паршивый. Ты не умеешь держать себя среди других. Понимаешь? Ты не умеешь вести себя в стае и в клане.

Фаолан не совсем понял, что значит «паршивый». Возможно, это было одно из ругательств, которые совы тоже использовали, потому что Гвиннет несколько раз употребляла его в своей речи.

— Наверное, нет, — робко предположил он.

— Не наверное, а точно.

— Значит, мне уйти?

— Зачем?

— Потому что я не умею вести себя в стае и в клане. Видимо, я одиночка.

— Не тебе решать, когда уходить и куда. Решения тут принимаю я! — неожиданно возвысил голос Дункан МакДункан. В пещере словно гром пророкотал, и шерсть на загривках у присутствующих встала дыбом.

— Ты знаешь, что такое гаддерглод? — спросил Дункан Фаолана, снова вернувшись к хриплому шепоту.

Серебристый волк покачал головой.

— У нас их уже несколько лет не устраивают. Это состязание, на котором выбирают глодателя — лучшего глодателя в Страже Кольца священных вулканов. Поединок будет не из легких. И выберут только одного глодателя… ну, в крайнем случае двоих, и то не из одного клана. Тем труднее тебе будет победить. Как и Хипу. Впрочем, ты не безнадежен, — добавил он, внимательно осмотрев Фаолана, как будто пытался разглядеть внутри него кого-то другого. Словно в смотрящих на него ярко-зеленых глазах Дункан надеялся увидеть отражение странствующего волка из прошлых эпох. — Тебя могут выбрать. У тебя хорошие зубы, ты сильный. Правда, чувство меры напрочь отсутствует… Но гаддерглод вполне может дать тебе еще один шанс!

МакДункан с трудом встал на лапы и трижды махнул хвостом, призывая остальных волков подойти поближе.

— Кость прочитана. Из нее ясно следует, что Фаолан виновен в самом серьезном нарушении законов клана, поскольку это касается бирргиса. Он посмел бросить вызов основам нашего порядка. Он признал вину и сожалеет о содеянном. Из личной беседы у меня сложилось впечатление, что в глубине души Фаолан понимает: он способен на большее, он может стать волком клана.

«И когда он успел это понять? Я ничего такого даже не думал!» — удивился Фаолан.

— Итак, пользуясь своей привилегией окончательного слова, установленной со времен Долгого Холода, я заявляю, что этот глодатель остается в клане. Он займет свое прежнее место в стае Восточной Осыпи. Он также должен посетить каждого загоняющего в каждой стае клана МакДунканов, предъявить эту кость, выгрызенную Хипом, принять позу покорности третьей степени и совершить ритуал раскаяния, как того требует раздел тридцать второй кодекса поведения в бирргисе. После ритуала раскаяния он должен будет выгрызть кость признания и передать ее загоняющим. Лишь по исполнении этого он заслужит прощение.

Дункан сделал паузу; ноги его тряслись от усталости, грудь тяжело вздымалась от напряжения. Катмор дотронулась до бока вождя.

— Дорогой, отдохни, пожалуйста, — прошептала она.

— Отдохнуть? — огрызнулся он. — Меня ожидает вечный отдых! А нужно сделать еще одно заявление, и очень важное. Я получил послание от фенго Финбара из Стражи. Мы договорились о проведении гаддерглода.

Среди волков послышался взволнованный шепот, хвосты их завиляли. Гаддерглод не проводился уже несколько лет.

— Все кланы соберутся здесь на гаддерглод в луну Поющей Травы. Вот мое слово, слово Дункана МакДункана, вождь клана МакДунканов.

«И будем надеяться, что трава действительно запоет, а не останется погребенной под слоем льда и снега», — подумал Дункан. Глаза его подернулись пеленой, и он почти рухнул на лосиную шкуру, не в силах простоять еще хоть секунду.

Все застыли в благоговейном молчании. Нечасто вожди пользовались привилегией окончательного слова. А слова умирающего вообще никто никогда не решался оспорить.

Когда Фаолана выводили из пещеры, он бросил последний взгляд на огонь, прищурился и слегка замедлил шаги. Сквозь пламя, среди углей, он разглядел знакомый узор — извивающиеся спиралью яркие оранжевые и желтые полосы.

«Я видел, видел ту самую спираль, что у меня на лапе! Клянусь своими костями, я видел ее в очаге гаддерхила!»



Глава шестая

Логово Мхайри


Мхайри проскользнула по короткому, круто спускающемуся туннелю в свою нору. Ей очень нравилось наконец-то жить отдельно, после того как ее мать, Кайла, четыре месяца назад родила щенят, отчего в прежней норе стало тесно. Мхайри, вместе с сестрой Дэрли, предпочла переселиться, а две другие сестры остались помогать матери.

Как раз сейчас щенята вступили в самый трудный период. Они уже достаточно большие, чтобы сплошь и рядом попадать в неприятности, но еще недостаточно взрослые, чтобы выпутываться из них самостоятельно. Их ужасно привлекал белый свет, льющийся из входа в логово, и они думали, что это белая стена, а не просто лучи солнца. Мхайри недоумевала: неужели и она была такой глупышкой в их возрасте? Впрочем, волчица об этом уже почти ничего не помнила.

Кайла долго искала логово для щенят, и ее выбор пал на то, в котором был устроен самый длинный туннель.

— Держи их как можно дальше от света, — повторяла она своему супругу Эйрику. — Я не смогу вечно быть начеку, когда у них вырастут молочные зубы и дети начнут выбегать из норы.

Так и вышло. Едва у щенят выросли молочные зубы, их жизнь превратилась в настоящий хаос. Тем более что этих скулящих комочков было целых шесть. Мхайри не знала почему, но щенячий скулеж нисколько не походил на мелодичный вой более взрослых волков. По меньшей мере шесть лун они издавали резкие лающие звуки, похожие на тот шум, с которым сталкиваются между собой камни, падающие с осыпи. Когда в конце прошлой зимы случилось землетрясение, Мхайри сначала показалось, что в логовах по всей земле разом залаяли несколько тысяч щенков. А потом они еще и скулить начали, будто выпрашивая что-то. Не так громко, но все равно довольно неприятно.

Мхайри задумалась, станет ли она когда-нибудь хорошей матерью. Ее мать так уставала, ухаживая за щенками. «И как только ей это вообще удается?» Однако Кайла не жаловалась. И кто бы мог подумать, что она, в ее-то возрасте, родит шестерых совершенно здоровых волчат! Ни одного малькада среди них не было.

Теперь же Мхайри страдала от одиночества и немного грустила. Зачем этот глодатель испортил ей первое серьезное задание? Когда она вернулась, то заметила, что загонщики клана МакДунканов, выбравшие ее на этот забег, заметно огорчены. Аластрина, главная волчица Каррег Гаэра, попыталась утешить ее глухим мелодичным рыком, поскольку была еще и скрилином стаи. Ее нравилось использовать в речи старые слова и выражения, сохранившиеся с тех времен, когда всю землю сковывал лед и повсюду царил Долгий Холод.

— Не печалься, моя дорогая, успокой свою душу. Ты так молода. Моложе, чем была я, когда впервые выбежала с загоняющими. Наступит другой день, будет другая охота, другой бирргис отправится за добычей. Потерпи немного.

«Он все испортил, — эта мысль не шла у Мхайри из головы, — низкорожденный, грязный глодатель с вонючей печенью». Она пыталась вспомнить как можно больше волчьих ругательств и шептала их в темноте своей норы. За такие слова раньше она постоянно удостаивалась от матери легкого, но очень болезненного укуса за нос и сейчас почти ощущала ее зубы у себя на морде.

Но беспокоило Мхайри не только разочарование от неудавшейся первой серьезной охоты. Было еще кое-что, отчего она злилась на себя почти так же, как и на дерзкого глодателя. Почему ее мысли постоянно к нему возвращаются, словно он беспрестанно толкает ее в бок, как делали младшие братья и сестры еще совсем недавно, летом? И от этого, видит Люпус, ей хочется найти Фаолана и задать ему такую взбучку, чтобы его кости обратились в пыль.



Глава седьмая

Лапа Гром-Сердца


Фаолан отправился в путь почти сразу же, как вышел из гаддерхила. Адер довел его до края территории Каррег Гаэра и показал, где искать остальные стаи клана МакДунканов, заодно подробно объяснив, как правильно выполнять ритуалы раскаяния. Фаолан слушал его вполуха — мысли его были заняты другим. Из головы не шли слова МакДункана, эхом отдававшиеся в ушах.

«Ты знаешь, что такое гаддерглод?.. Это состязание, на котором выбирают глодателя — лучшего глодателя в Страже Кольца священных вулканов. Тебя могут выбрать. У тебя хорошие зубы, ты сильный. Правда, чувство меры напрочь отсутствует… Но гаддерглод вполне может дать тебе еще один шанс!»

Занимающий высокое положение волк, отсылающий глодателя с поручением, как правило, сопровождает свой приказ ощутимым тычком в морду, иногда даже сбивающим с ног. Однако удар, которым Фаолана удостоил Адер, оказался чем-то средним между шлепком и похлопыванием. И он почти не задел морду — у Адера не хватило духу посмотреть на глодателя. «Он видит во мне лунную гниль, а Дункан МакДункан разглядел нечто иное!»

— Ступай, — прорычал Адер. — Пусть твой позор будет для тебя уроком. Изваляйся в пыли своего унижения! О гаддерглоде можешь даже не мечтать. Пока ты идешь по Тропе Стыда, глодатели других стай будут готовиться к состязанию.

Он помолчал и добавил:

— И ты его пропустишь!

Фаолан повернулся и пошел прямо во тьму, зажав в пасти Кость Стыда.


У каждой ночи бывает такое время, когда мир кажется почти пустым. Луна отступает и освещает чужие земли, а созвездия скрываются за горизонтом, устремляясь к другим пределам. Звезды гаснут одна за другой — последние огоньки посреди тьмы, и ночь замирает перед первыми проблесками зари.

Не успел Фаолан отойти от Каррег Гаэра хотя бы на полмили, как тьму прорезали первые завывания Аластрины. Значит, вождь скончался. Серебристый волк замер; по спине его, от загривка до кончика хвоста, все еще опущенного между ногами, пробежали мурашки. Он опустился на колени и закрыл морду лапами. За все время, что Фаолан находился среди волков, это было его первое искреннее выражение почтения.

Вскоре в завывания скрилина вплелся еще один голос — это Катмор причитала по своему утраченному супругу. «Какое ужасное время для смерти», — подумал Фаолан. На небе нет ни единой звезды из небесной лестницы, ведущей к созвездию, которое волки называли Пещерой Душ. Сейчас оно сместилось далеко на запад и через несколько ночей почти полностью скроется на все три зимних месяца, которые предстояло пережить волкам из Далеко-Далеко. За эти несколько ночей Катмор и благодарила Люпуса. Если бы Дункан МакДункан скончался в зимние месяцы, то, чтобы подняться к Пещере Душ по звездной лестнице, его духу пришлось бы ждать до самой весны.

Скрилин между тем пропела призыв ко всем стаям из клана МакДунканов отправиться на запад, где ночь была еще молода и где еще можно было найти ступени к звездам. Три следующих ночи волки будут собираться там, чтобы пропеть морриах — плач по ушедшему вождю. Участие глодателей в этой церемонии не предусматривалось, а из этого следовало, что Фаолану придется ждать, прежде чем приступать к ритуалам раскаяния. Ждать с тяжелым сердцем, потому что он искренне восхищался Дунканом МакДунканом. В глубине души он ощущал ясную связь со старым вождем, которой не испытывал по отношению к другим созданиям, за исключением Гром-Сердца.

Гром-Сердце! Имя это эхом отозвалось в мыслях Фаолана. Он не был на том месте, где похоронил ее лапу, с тех пор как его приняли в клан МакДунканов. Теперь он больше всего на свете хотел дотронуться до лапы, которая ласкала его, когда он был совсем маленьким. Сейчас ему стало бы лучше, если бы он просто полежал у этой кости.

Фаолан резко свернул на юг и направился к реке, от бурного разлива которой его некогда спасла Гром-Сердце. Она поведала ему, что слово «фао» означает одновременно «река» и «волк». А «лан» означает «подарок». Когда она вытащила его из воды, то подумала, что волчонок — это подарок, который прислала ей река. Тогда она только что потеряла своего медвежонка, которого унес кугуар, и у нее до сих пор было молоко. Поэтому она стала кормилицей Фаолана и воспитала его. Когда Гром-Сердце погибла, Фаолан забрал самую большую кость своей приемной матери и вырезал на ней историю солнечного лета, которое они провели вместе. История рассказывала о том, как они ловили рыбу на порогах, как стояли посреди реки, выслеживая поднимавшегося вверх по течению лосося, и как лапами выбрасывали добычу на берег. Все это было запечатлено на кости. Убийство первого карибу, летняя берлога, зимняя берлога. Эту кость Фаолан спрятал на сланцевом склоне гор над Солеными Озерами, находившимися довольно далеко от мест обитания волчьих стай. Он не хотел, чтобы на нее смотрели другие волки, потому что это была его память, его собственная история. У волков на всё есть законы и правила поведения. Так вот это — его личный закон. «И, клянусь своими костями, это правильно!» — подумал Фаолан.


Он прибыл на нужное место, когда горизонт уже осветили первые алые отблески зари. Затем на голубое, без единого облачка небо поднялось солнце, постепенно меняя свой цвет с алого на ярко-желтый. Фаолан быстро нашел свой тайник. Когда когти наконец наткнулись на кость, он стал откидывать землю мордой, чтобы не повредить свое сокровище. Наконец Фаолан аккуратно поднял кость, сдунув с нее пыль, и, внимательно осмотрев резные узоры, в которых была запечатлена история его жизни, перевел взгляд на Кость Стыда, сделанную Хипом. Ему захотелось швырнуть эту позорную бездарную поделку в самый глубокий омут или в огонь — пусть она исчезнет без следа! Но в следующее мгновение Фаолана охватило спокойствие, как будто призрачная лапа хлопнула его по шее под нижней челюстью, в самом чувствительном месте.

Он снова облизал медвежью кость, и на ее белом фоне отчетливо проявились рельефные узоры. Волку даже показалось, что он вышел из своей шкуры и сейчас стоит и наблюдает за собой маленьким, пытающимся ловить рыбу вместе с Гром-Сердцем или роющимся в грязи в поисках съедобных корней и луковиц. Мгновением позже он наткнулся на муравейник и жалобно заскулил. Мордочка его отчаянно зачесалась, Гром-Сердце подбежала к волчонку и принялась слизывать надоедливых созданий широким влажным языком. Сейчас бы Фаолан согласился даже на то, чтобы его постоянно кусали муравьи, лишь бы быть рядом с кормилицей гризли, ощущать прикосновение ее шершавого языка и слышать глухой ритм большого сердца.


О Гром-Сердце! Как я хочу увидеть тебя,

Ощутить грудью биение твоего сердца!

Ты всегда будешь рядом и всегда далеко,

Далеко, за пределами реки,

Далеко, среди звезд Урсуланы.

О Гром-Сердце! Я пойду искать тебя,

Когда в далекой ночи наступит мой час.

Мы встретимся на небесах,

На небесах медведей и волков.

Клянусь своими костями, я найду тебя,

Куда бы мне ни пришлось отправиться.

И я всегда буду твоим медвежонком, твоим волчонком,

О Гром-Сердце!


Песня-вой далеко разносилась по округе, а Фаолан вспоминал еще и о Дункане МакДункане, который сказал ему, что у него нет чувства меры, но есть шанс стать хорошим волком.


Позже той же ночью, далеко от тех мест, где одинокий волк оплакивал приемную мать, подруга вождя Катмор исполняла свою печальную песнь, которую разносил по окрестностям северный ветер. В эту вторую ночь морриаха она увидела светящуюся серую дымку на самой вершине звездной лестницы и в конце небесной тропы, ведущей к Пещере Душ.

— Лохин! Лохин! — звонко крикнула волчица. Она знала, что сейчас между этой дымкой — ее усопшим другом — и ею самой пролегла огромнейшая пропасть, глубже любого моря и шире любой долины. Но она будет искать эту дымку каждое утро, когда радужные капли росы поднимаются к перламутровой луне. Лохин — это душа умершего волка, который продолжает жить в памяти оставшихся на земле, имя которого всегда будет будоражить кровь живущих, пока не наступит их черед подняться по звездной лестнице к Пещере Душ.



Глава восьмая

Тропа стыда


В клан Макдунканов входило пять стай. Фаолан уже совершил ритуал в Каррег Гаэре перед загоняющими Элпетом, Стелланом и Мхайри. Теперь ему нужно было посетить еще три стаи, прежде чем вернуться к своей: Речную стаю, стаю Голубой Скалы и стаю Огненной Травы. Стая Голубой Скалы обитала неподалеку от территории клана МакДаффов. Это целый день пути. А потом, если на следующее утро он встанет рано, то можно будет направиться на запад, к Речной стае. Фаолан хотел как можно быстрее разделаться с этим наказанием — в мыслях его все время всплывала злорадная ухмылка Хипа, наблюдающего, как соперник валяется в пыли, держа в пасти кость, выглоданную им.

Это зрелище никак не выходило у Фаолана из головы все время, пока он шел по Тропе Стыда. Но вот из синеватого тумана выросла фигура облезлого волка. Незнакомец издал какой-то странный звук, похожий не то на сдавленный лай, не то на удушливый свист, но, во всяком случае, не на вой. Фаолан сразу же догадался, что перед ним глодатель стаи Голубой Скалы. Он слышал об этом волке, родившемся с уродливым горлом, которое мешало ему говорить правильно. Отсюда и его прозвище — Свистун.

Только в одном-единственном случае глодатель должен был демонстрировать покорность другому глодателю — если он находился на Тропе Стыда. Фаолан тут же простерся ниц перед Свистуном, худым волком с бледно-серой шкурой.

— Я не ожидал, что так быстро дойду. Я не знал, что нахожусь настолько близко к территории достопочтенной стаи Голубой Скалы, — заговорил Фаолан.

— На самом деле не так уж близко, — возразил Свистун. — Я просто охотился на зайцев. Они часто приходят туда, где пасутся поедатели лишайника, и их гораздо легче поймать.

— Я слышал о поедателях лишайника, но никогда не видел. Говорят, мясо у них очень вкусное.

Фаолан знал, что на их головах красуются рога и что они похожи на карибу, но только меньше ростом и предпочитают есть лишайник, а не траву, которой питаются карибу. Судя по виду Свистуна, ему настоятельно требовалось откормиться, а то скоро кости начнут выпирать через шкуру.

— Можешь встать, — сказал Свистун.

— Точно? — Фаолан теперь старался всё делать правильно. Он должен стать самым лучшим глодателем, оставить кланы и примкнуть к Священной страже.

— Да уж вставай, пожалуйста, и пойдем. Тебя уже ждут.

Фаолан изумился. До сих пор никто из волков не говорил ему «пожалуйста». Он поудобнее прижал кость подбородком и пошел, но тут же остановился. Бедняга и в самом деле выглядит так, как будто он не ел несколько месяцев.

— В чем дело? — обернулся Свистун.

— Может, выследим какого-нибудь поедателя лишайника? Я никогда на них не охотился. Я вижу, тебе лишняя еда не помешает.

Свистун повел ушами.

— Ты же знаешь, стая Голубой Скалы довольно большая. Мне приходится ждать, пока насытятся двадцать пять волков.

— Двадцать пять! Тебе хоть кусочек-то достается?

— Нечасто, — вздохнул Свистун. — Обычно я ловлю зайцев. Но они тут маленькие и не особенно жирные.

— Так давай выследим поедателей лишайника. Время еще есть. Ты же сам сказал, что я пришел рано.

— Правда? То есть ты хочешь сказать, что у нас двоих получится загнать поедателя лишайника?

— Ну, если получится, то мяса будет побольше, чем от зайца. А у двоих шансы выше, чем у одного.

— Мне бы точно не помешало настоящее мясо. Мне кажется, взять след можно вон там. — Свистун кивком указал на русло высохшего ручья. — Они часто ходят этой дорогой.

— Тогда пойдем, — позвал Фаолан.


След они нашли почти сразу же.

— По-моему, один из них хромает, — сказал Свистун через несколько минут. — Он неровно ступает той ногой, что обращена на восток.

Фаолана это впечатлило. У Свистуна явно имелись способности к чтению следов.

Это было даже не стадо, а небольшая группка поедателей лишайника, не более четырех особей: две самки, детеныш и старый самец. У самца было повреждено подколенное сухожилие, и потому он хромал. Фаолан подумал, что его поймать легче всего. План прост: отбить самца от остальных и загнать его. Вместе со Свистуном они преследовали поедателя лишайника, время от времени делая вид, что утратили интерес к погоне, но при этом постепенно оттесняли его в сторону. Животное тогда успокаивалось и даже останавливалось, чтобы отдохнуть.

Фаолан уже выбирал момент для решительного завершающего охоту прыжка, как вдруг кусты на склоне холма зашевелились. Из них выскочил высокий здоровый самец и остановился в нескольких метрах от волков, упершись ногами в землю. Поедатели лишайника обычно не отличались особым ростом, но этот самец оказался действительно огромным. Он угрожающе покачивал рогами. Фаолан видел, как что-то похожее иногда делают карибу, и такое поведение означало злость и гнев перед боем за территорию или за самку. Но он даже не предполагал, что кому-то хватит смелости встать на пути у хищников.

— Ого, — простонал Свистун. — Лучше нам отсюда убираться.

Но Фаолан не послушался. Развернувшись, серебристый волк припал на передние лапы, выставил уши торчком и злобно зарычал на оленя, который уже гнул голову к земле, похоже, собираясь напасть.

«Что задумал этот волк?» — пронеслось в голове у Свистуна.

В следующее мгновение в воздухе перед ним промелькнула серебряная молния. Глодатель не сразу понял, что это был Фаолан. Послышался глухой шлепок и шумный выдох, сразу за ними последовал жалобный рев. Фаолан вскочил на спину оленю. Тот яростно скакал, но не мог сбросить с себя вцепившегося в его шкуру волка. Свистун решил не отставать от сражающихся.

Ни с чем более необычным он еще в своей жизни не сталкивался. Свистун своими глазами видел, как Фаолан перепрыгнул огненную стену, которая должна была, наоборот, стать для него ловушкой. Впрочем, слухи есть слухи, и среди волков эта история превратилась в рассказ о том, что Фаолан подпрыгнул чуть ли не до самого солнца. Но то, чем глодатель стал свидетелем сейчас, вовсе не было преувеличением. Серебристый волк действительно запрыгнул верхом на огромного поедателя лишайника, из ран которого хлестала кровь.

Фаолан еще глубже вонзил когти, перерезав какую-то крупную артерию. Мышцы на плече оленя были порваны уже практически в клочья, самец начал спотыкаться и наконец свалился на землю. Брюхо раненого животного дрожало, грудь ходила ходуном.

Свистун подошел поближе, и они с Фаоланом опустились на колени, положив голову рядом с головой умирающего оленя и заглядывая ему в глаза в поисках последней искры света. Ритуал смерти — лохинвирр — не имел установленных правил и не был запечатлен ни на одной кости. Это была потребность волков, потребность более сильная, чем голод, — желание рассказать умирающей жертве, что она не зря отдала свою жизнь.

Несколько мгновений Фаолан со Свистуном молчали, созерцая красоту этого грациозного и смелого животного. «Ты достойное существо, твоя жизнь прожита не зря, теперь ты поддержишь наши жизненные силы». Перед последним ударом сердца в глазах животного отразилась искорка понимания, как будто оно согласилось с тем, что хотели сказать ему волки. В следующее мгновение олень был мертв.


Тонкие рваные облака нависали над горизонтом, цепляясь за уходящий день, словно паутина. Фаолан со Свистуном ели мясо долго. Наконец, когда на востоке взошла луна, они с тяжелыми животами направились в сторону стаи Голубой Скалы.

Предполагалось, что Фаолан должен следовать за Свистуном, но почти сразу же они пошли бок о бок, словно товарищи. Молодому глодателю такое положение вещей казалось вполне естественным, но он обратил на это внимание только после того, как Свистун заговорил.

— Я был возле той ловушки, когда ты перепрыгнул через огненную стену, — слова его доносились словно со дна глубокого ущелья. — Я был среди тех волков, которые преследовали тебя. А теперь ты помог мне впервые за несколько недель как следует наесться.

Он немного помолчал и добавил:

— Спасибо.

Вновь наступила долгая тишина. Свистун оказался первым волком, признавшимся, что был частью бирргиса, преследовавшего Фаолана. Тогда они хотели убить его: им казалось, что у него пенная пасть, — и их очень удивило, что Фаолан не умер. Он перепрыгнул через стену огня, которая должна была погубить его, прыгнул к самому солнцу и тем самым нарушил Великую Цепь. Поступок Фаолана переходил все мыслимые границы законов и чести, и в разговорах о нем никто не упоминал — лишь глодатели изображали его на выгрызаемых костях. Читать такие кости вслух, вообще вспоминать об этом событии считалось неприличным.

Фаолан положил Кость Стыда на землю — с ней в пасти ему было трудно разговаривать.

— Лучше тебе об этом не говорить.

Свистун пожал плечами, а затем неожиданно усмехнулся и со странным бульканьем в горле произнес:

— А это разве разговор? С таким-то голосом?

Фаолан подумал: «По крайней мере, это слова, пусть и не совсем членораздельные», — но предпочел сменить тему:

— Что ты знаешь о гаддерглоде?

— Очень мало. Они не проводились с тех пор, как я присоединился к стае Голубой Скалы.

Помолчав, Свистун добавил:

— Говорят, что во время состязания к глодателям относятся с уважением. Не бьют, не кусают, даже не толкают.

— А после него?

— Ну, наверное, стоит им выбрать кого-то одного, и всё возвращается к старому.

«Как обычно!» — с горечью проговорил про себя Фаолан. Ему обязательно надо стать избранным — а он даже к подготовке еще не приступил!

— Вы уже готовитесь?

— Да, к нам пришел гаддерлорд, то есть один из волков, которые проводят это состязание, и объяснил, какие кости мы должны будем выгрызать.

— И какие же?

— Да обычные. Очередные звенья Великой Цепи, ничего неожиданного. А потом еще понадобится личная кость.

— Что это такое?

— Кость с какой-нибудь историей. Мне кажется, это будет самое трудное. Когда все отправились на запад — на церемонию прощания с великим вождем МакДунканом, — нам разрешили немного попрактиковаться. Мы выгрызали кости для Дункана МакДункана, к нам подходили вожди и говорили, что получилось хорошо, а что плохо.

Фаолан огорчился — его кто-то уже опередил.

— И еще будет бирргис… наш собственный бирргис. Ты-то с ним справишься, я уверен, — мотнул головой Свистун.

— Надеюсь, что да, — пробормотал молодой глодатель, уставясь в землю.

— Я знаю, ты просто создан для охоты.

Но времени на разговоры больше не оставалось — они дошли.

Стая Голубой Скалы обитала под огромным скалистым выступом голубоватого цвета, который прорезала белая кварцевая жила со сверкающими кристалликами. Фаолан переместился, заняв требуемое законом положение — позади Свистуна, — и переложил Кость в пасть. Лучше членам стаи не знать, что два глодателя по дороге дружески болтали.

— Красиво, правда? — прошептал Свистун, кивком указывая на скалу.

Фаолан ничего не ответил, крепко сжимая в пасти Кость. Впрочем, скала ему понравилась. Это было необычное зрелище — как будто с неба упали звезды и застыли в камне.

К ним подошел красивый черный волк. Грубовато поприветствовав Свистуна, Фаолана он встретил ударом по уху. Молодой глодатель не обиделся — ему лишь немного странным показалось то, что некоторое время тому назад он запросто беседовал с членом стаи, а теперь снова стал объектом насмешек и оскорблений.

— Лачлана и Тамсен ждут там, — черный волк мотнул головой по направлению к нависшей над лагерем Голубой Скале.

Фаолан видел, как из теней вокруг нее выходят остальные члены стаи, ощущал на себе их пристальные взгляды. От любопытного внимания незнакомых волков ему было немного не по себе. До этого он просто был чудаком, прыгнувшим к солнцу, а теперь его считали предателем, сломавшим бирргис.

Свистун тоже внимательно следил за членами своей стаи. Он видел, что они удивлены размерами и силой молодого волка. Даже валяясь в пыли, Фаолан ничуть не походил на глодателя — шкура его сияла, да и потрепанным и изможденным он не выглядел. Происходящее казалось остальным волкам весьма странным.

— Никогда не видел такого глодателя, — произнес какой-то молодой самец не без зависти в голосе.

Свистун с любопытством подумал: «Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что всего лишь несколько часов назад Фаолан убил здоровенного оленя? Да уж, он совсем не похож на то, к чему они привыкли! Он не отсюда».

А Фаолан тем временем опустился на живот и униженно пополз к двум загоняющим волчицам, хотя полностью забыть о чувстве собственного достоинства ему так и не удалось. Прежде чем опустить глаза, он окинул загоняющих беглым взглядом и успел заметить, что перед ним стоят довольно сильные волчицы со шкурой почти одинакового кремового оттенка — наверное, сестры. Доползя почти до лап загоняющих, он остановился и выпустил из пасти Кость Стыда. Та волчица, что была чуть поменьше, быстро ее подобрала, успев больно укусить Фаолана за нос, а ее сестра кинула ему свежую кость — кусок оленьего рога. Обе волчицы отступили чуть назад, а к глодателю приблизился предводитель стаи, чтобы зачитать кость стыда.

Возвышаясь над Фаоланом, Дэйн принялся декламировать глубоким, звучным голосом:

— Записано смиренным глодателем Хипом из Речной стаи клана МакДунканов…

При упоминании имени Хипа Фаолан слегка поморщился.

«Пора бы уже привыкнуть, — подумал он. — Мне еще не раз придется выслушать все это с начала до конца».

— Утром после пятнадцатой ночи луны Карибу на Ожоге собрался бирргис, целью которого было преследовать лося…

Когда предводитель в пятый раз сказал слово «смиренный», Фаолан услышал тихий смешок среди собравшихся волков. Это его немного приободрило — но ненадолго.

— Он правда такой плохой, мама? — спросил один щенок.

— Очень, — резко отозвалась волчица.

Фаолан еще крепче прижал хвост между ног и зажмурился. Почему он такой дурак? В голове снова эхом отозвались слова МакДункана: «Правда, чувство меры напрочь отсутствует…»

«Я большой, но глупый, — думал Фаолан. — Почему я вообще вздумал становиться на задние лапы, словно гризли?» Теперь ему казалось, что даже Гром-Сердце пришла бы в ярость от его проступка и посчитала бы, что он неправильно воспользовался тем, чему кормилица его научила. Мысль об этом была непереносима. Похоже, я единственный волк, который умудрился оскорбить не только своих сородичей, но еще и медведей. Еще никогда молодой глодатель не чувствовал себя настолько опозоренным.

Дэйн закончил читать. Последовавшая тишина показалась бы крайне тягостной, если бы один очень молодой щенок не спросил бы громко:

— Мама, а почему так часто повторялось слово «смиренный»? Это вообще что значит?

Волчица-мать отвесила сыну звонкую затрещину. Волчонок захныкал.

— Тише! — прорычал Дэйн. — Мы собрались здесь, чтобы быть свидетелями ритуала раскаяния, который должен выполнить глодатель в наказание за то, что помешал загоняющим.

Он повернулся к Фаолану:

— Приступай.

Серебристый волк как можно сильнее выгнул спину, поджал хвост между ногами и подполз к загоняющим. Потом он прижался животом к земле и изогнул шею. Наконец Фаолан перекатился на спину, подставляя брюхо, и в таком положении стал признаваться в своих прегрешениях:

— Я, Фаолан, глодатель стаи Восточной Осыпи, виновен в тех проступках, которые описал глодатель Хип на своей кости. Я клянусь своим костным мозгом, что это чистейшая истина, и готов искупить свою вину, выглодав эту кость, дарованную мне достопочтенными Лачланой и Тамсен, достойными загоняющими стаи Голубой Скалы.

Адер объяснил Фаолану, что он должен выглодать Кость Раскаяния с изображением Великой Цепи и в том самом месте, где был нарушен порядок, поставить свою отметку — спиральный узор на лапе.

Звенья Великой Цепи Фаолан выглядывал на костях с самого первого дня среди волков Далеко-Далеко. Поначалу глодателям поручали изображать самые простые элементы, но по мере совершенствования их мастерства Цепь становилась все более и более запутанной, с тысячами связей между звеньями. Поскольку Фаолан уже показал себя неплохим глодателем, ему приходилось создавать очень сложные изображения. Сейчас молодой глодатель думал: а вдруг волки этой стаи не знают, что он поднялся в своем мастерстве уже до четвертого ранга? Тогда удастся обойтись более простым глоданием — будет и быстрее, и легче.

В это самое мгновение он услышал первый звук воя — идеально чистую, совершенную ноту, прорезавшую тьму ночи. Обернувшись, Фаолан с удивлением увидел автора этого звука — Свистун сидел, задрав голову к звездам, и вой поднимался в ночную высь подобно прекрасному распускающемуся цветку. Вслед за глодателем завыли и другие волки стаи, заметившие на небе сероватую дымку души Дункана МакДункана. У них была последняя возможность обратиться к покойному вождю — ведь скоро наступит луна Первого Снега и созвездие Великого Волка пропадет до весны.

Фаолан отвернулся от кости. Старый вождь добрался до вершины звездной лестницы. Его всклокоченная борода снова была заплетена аккуратными косичками, и он, похоже, смотрел прямо на Фаолана.

«Я должен изобразить всю Цепь, какой я ее знаю», — подумал глодатель. Теперь у него даже и мыслей не было о легком варианте. Он внимательно осмотрел кусок рога, облизал его несколько раз, чтобы запомнить неровности поверхности, и начал наносить на нее знаки Великой Цепи.

— Посмотрите, какое он делает солнце, — прошептал один волк. — Почти чувствуешь его жар.

— Так похоже на настоящее, даже страшно, — отозвался другой.

Серебристый волк старался никого не слушать, но все равно до него донеслось, как третий член стаи пробормотал дрожащим голосом:

— Может, он из Сумеречного мира?

Фаолан хотел только одного — как можно лучше выглодать кость. Похоже, ему так и не удастся ничего сделать правильно, как ни старайся. Ну ладно, все равно назад пути нет. Рано утром он отправится в стаю Огненной Травы.






Глава девятая

Тень Макдункана


Все детали ритуала раскаяния Фаолан уже мог воспроизвести без малейшей запинки. Теперь он не морщился при упоминании имени Хипа и выслушивал его версию событий без всякого содрогания. Он выглодал три Кости Раскаяния — такие изящные, что многие волки считали, будто он и в самом деле выходец из сумрачного мира, — но даже это его не беспокоило. Пусть думают что хотят, пусть говорят и пусть косятся на него с любопытством. Фаолан решил, что будет стараться выполнить свою работу как можно лучше. Говорят, что настоящие мастера глодания — это учителя Священной стражи; их-то он и надеялся впечатлить. Если они настоящие художники, то не отнесутся к его произведениям с суеверным неодобрением.

Фаолан никак не мог забыть чудесной ноты, с которой Свистун начал свое пение в тот момент, когда Дункан МакДункан достиг вершины звездной лестницы. И почему ему кажется, что тень МакДункана до сих пор где-то рядом, хотя ее уже нигде не видно? Как будто бы из-за звезд долетает запах следов старого вождя, и следы эти ведут прямо к нему, Фаолану.


Вот о чем размышлял молодой глодатель, поднимаясь по склону холма. Но, дойдя до вершины, он остановился как вкопанный, и все мысли словно выдуло у него из головы сильным ветром. Фаолан увидел впереди волчицу. Это же Лаэль!

У него пересохло горло. Так далеко от Каррег Гаэра обея клана МакДунканов могла оказаться только по одной причине — в Речной стае, в стае, где глодателем был Хип, родился малькад.

Ветер сейчас дул со стороны обеи, и Фаолана она учуять не могла. Серебристый волк аккуратно спрятался во впадину между камнями и выглянул из-за пожухлой травы. Единственный запах, который он чувствовал, был запахом новорожденного щенка, которого Лаэль несла, взяв зубами за шкирку. Наверное, это детеныш той беременной самки, которую он видел перед гаддерглуддером.

По всей видимости, бесплодие обеи каким-то образом лишало запаха ее саму. Фаолан почему-то подумал, что обеи лишены заодно еще и всех чувств. С таким же безразличием она могла нести кусок меха или пучок травы. И даже отсюда он видел ее странные глаза — зеленого цвета, как у всех волков из страны Далеко-Далеко, но совершенно лишенные искорки живого света, холодные, как самые дальние звезды. Он вспомнил о зимних созвездиях, которые волки называли «немыми», потому что они появлялись в Голодную луну, в период частых буранов, когда ночью царила почти сплошная тьма.

Отсюда в щенке не было заметно никакого уродства. Фаолан подумал, что единственный его недостаток заключался в том, что он родился слишком рано. Ранние щенки, родившиеся не в обычный срок, не были малькадами в полном смысле слова, но от них все равно стремились избавиться, потому что их было трудно выхаживать.

Лаэль взобралась по крутому склону на самую вершину холмистой гряды. Она шла ровно, не сбиваясь с размеренного шага. Маленький щенок беспомощно болтался, свисая из ее пасти, и только слабо пошевеливал задней лапкой. Взобравшись на вершину, Лаэль положила щенка на землю — прямо под воздушной тропой сов! Фаолан знал, что как раз здесь пролетают совы, направляясь к вулканам, — Гвиннет тоже летала этим путем собирать угольки. И здесь же проходила лосиная тропа.

«Как предусмотрительно!» — подумал Фаолан. Если детеныша не подберут совы, так убьют лоси. Он содрогнулся, представив, как огромные животные топчут копытами крошечное создание. Оставалось надеяться, что долго мучиться волчонок не будет. Только все равно молодому глодателю становилось как-то не по себе, стоило ему подумать, что детеныш станет лежать в одиночестве, всеми позабытый, холодный и голодный, и никто не придет на его жалобный скулеж.

Сам Фаолан очень смутно помнил то время, когда был таким же брошенным щенком. Он помнил только то, о чем ему рассказывала Гром-Сердце: что его бросили на берегу в луну Трескучего Льда и что кусок льда, на котором он лежал, откололся и поплыл по реке. Волчонок наверняка бы утонул, захлебнулся или умер от холода, не вцепись он в ногу медведицы. Теперь от того времени он помнил только тепло медведицы и вкус ее молока, но ни за что бы никому не пожелал повторения своей судьбы. Вместе с тем он прекрасно понимал, что это не особо высокая цена за сохранение чистоты крови. Таков закон. Таково одно из самых строго соблюдаемых правил.

Продолжая наблюдать за обеей, Фаолан обратил внимание, что она положила щенка не просто на землю, а на плоский камень, как будто бы специально поставленный здесь для этой цели. Идеальное тумфро! Даже не оглянувшись, обея отправилась назад той же дорогой, которой пришла.

Серебристого волка переполняли противоречивые чувства — тревога и любопытство. Удивляется ли щенок тому, что пропал молочный запах его матери? Что он сейчас ощущает? Холодно ли ему под пронизывающим ветром? Можно ли его спасти, как спасла медведица самого Фаолана? Но нет, это невозможно, ведь у него нет молока и, уж конечно, это было бы грубейшим нарушением законов волчьих кланов страны Далеко-Далеко.

Когда обея растворилась в надвигающейся дымке сумерек, Фаолан почувствовал, что больше не может сидеть на одном месте. Он вылез из углубления и стал подниматься на вершину гряды. Еще даже не дойдя до тумфро, он услышал слабые всхлипывания щенка. Дорога казалась ему бесконечной. с каждым шагом молодой волк ощущал, что нарушает самые священные правила поведения. Но в конце концов, он же только посмотрит, и всё.

«Неправда, — признался он сам себе, когда жалобные всхлипывания стали слышны более четко. — Ты хочешь его утешить».

Все это время Фаолана не покидало чувство, что за ним следует тень МакДункана. Глодатель поднял глаза к вечернему небу. На нем не было ни созвездия Великого Волка, ни звездной лестницы, ни Пещеры Душ. Почему же он тогда чувствует эту тень?

Фаолан сделал последний шаг. Вот щенок, еще более крошечный, чем он ожидал. Да к тому же девочка, идеально сложенная, рыжая со слегка золотистым оттенком шкурки. Он никогда не видел настолько красивых волчат. Девочка оказалась такой крошечной, что от каждого удара сердца содрогалось все ее тело. Конечно, долго малышке не протянуть. Уже начинали падать первые редкие снежинки. Наверное, будет лучше, если девочку занесет снегом и она просто уснет навсегда. Говорят, что это очень спокойная смерть. Если снега будет много, то он скроет ее от глаз сов и хищных животных вроде рыси или кугуара. Да и лоси по глубокому снегу не ходят.

Фаолан не стал дотрагиваться до малышки. Вместо того он взобрался на камень и завыл песнь, обращаясь к Великому Люпусу. Это была молитва с просьбой послать снег.



Ночь над нами наступает,

Ветер лютый завывает.

Вот бы снег пошел скорей!

Сразу стало бы теплей.

Пусть покроет он, как шубкой,

Тельце крохотной малютки.

Ведь она совсем одна,

Только светит ей луна.

Появившись лишь на днях,

Умирает на камнях.

Некому ее согреть,

Накормить и пожалеть.

Где ж ты, главный волк небесный?

Прояви свой дар чудесный!

Протяни свою ей лапу,

Пусть признает в тебе папу.

Защити ее от сов,

От когтей и от клыков,

И от лис, и от лосей,

От непрошеных гостей.

Покажи домой ей путь,

Где мечтают отдохнуть

И щенки, и старики;

Где резвятся у реки

Братики ее и сестры

В хороводе шумном, пестром;

Где медведи и карибу

Сообща гоняют рыбу;

Где охота позабыта

И тропа для всех открыта.




Глава десятая

Саркиз-Топи


Саркиз-Топи разводила огонь в глиняном очаге у входа в пещеру, когда из кустов к самому ее входу, едва переставляя лапы, вышла изможденная волчица.

— Великий Люпус, — пробормотала Сарк. — Погоди немного, сейчас я тебе помогу.

Кивком она указала на пещеру, но ее капризный глаз, которые, как утверждали некоторые злые языки, цветом походил на протухший желток, смотрел при этом совсем в другую сторону. Незнакомая волчица испуганно содрогнулась.

«Ну что ж, — подумала Сарк. — По крайней мере, у нее достаточно сил, чтобы пугаться моего глупого глаза».

На негнущихся ногах волчица подошла ко входу в пещеру. Ей отчаянно хотелось отдохнуть, но было немного не по себе рядом с этой странной отшельницей, живущей за пределами обитания кланов, которая сама разводила огонь и которую многие называли ведьмой. Но на этом огне Сарк готовила свои зелья — зелья забвения. А ей очень нужно всё позабыть.

Когда глаза ее привыкли к полутьме, волчица подошла к куче шкур в углу и, трижды повернувшись вокруг себя, легла. Принюхавшись, она учуяла запах матери малькада, бывшей здесь до нее и спавшей на этой самой шкуре. Запах был старым, более года.

Волчица ужасно устала, но заснуть не могла. Глаза ее бегали по пещере. Странное это было логово. С оленьих рогов на стенах свисали кожаные мешки, а на выступах стояли глиняные горшки и чашки. Волчица слышала, что Сарк владеет магией превращения глины в твердые вещи, которыми можно пользоваться. В этом она походит на сов, но совы обычно применяли для этого металл, а не глину. То тут, то там на стенах висели шкуры со странными отметинами — как будто по ним поскребли обугленной палкой. Волчица не имела ни малейшего представления, зачем они нужны и что из себя представляют, хотя некоторые шкуры показались ей довольно красивыми. Были здесь и пучки перьев — не сов, а куропаток или рябчиков. Сарк собирала даже цветы, травы и мхи — сухие связки растений тоже висели рядом.

Тут в пещере появилась хозяйка. Она подошла к лежащему на боку глиняному кувшину и зубами вынула из него пробку. Небольшая струйка жидкости вытекла из кувшина прямо в подставленную под его горлышко чашку. Сарк добавила в жидкость несколько сухих листьев из висевших под потолком пучков. Затем из другой чашки она взяла сухой мох и посыпала им питье.

— Выпей, — сказала она, ставя чашку со смесью перед волчицей. — Это поможет тебе забыться.

Забывать о случившемся матери малькадов начинали сразу же после того, как их выгоняли из стаи. Какое-то время внутри них обитала темная пустота, оставленная пропавшим щенком. Потом эта пустота постепенно затягивалась, темнота становилась серой, светлела и превращалась в тень былой потери, позволяя им перейти в новый клан, стать членом новой стаи и найти нового супруга. Однако у некоторых это длилось дольше. Они задерживались на краю тьмы, словно не желая идти дальше, и пустота внутри них не уменьшалась.

Волчица с опаской посмотрела на чашку с напитком. Все это было так странно: чашка, вода из кувшина, плавающие в ней кусочки травы и мха…

— Давай же, дорогая, сделай глоток. Ты же вроде не одна из них — из тех, что сбежали?

Некоторые волчицы заранее ощущали, что у них родится малькад, и сбегали подальше от клана, надеясь скрыться от обеи.

— Нет, я никуда не сбегала. Она… Она была совершенна.

— Но ведь плод родился слишком рано. — Сарк предпочитала не называть детенышей щенками или уточнять, мальчик это был или девочка. — У тебя не было никаких шансов. Выпей это.

Она не стала говорить, что темнота может вернуться еще несколько раз, иначе убитая горем мать только сильнее бы стала сопротивляться неизбежному. Сарк знала, как несчастные волчицы противятся тому, что уже случилось, знала, как трудно им забывать. Но для нее самой уже слишком поздно что-то менять. Вся жизнь Сарк была посвящена запоминанию. Даже теперь, когда бедная мать погрузилась в дремоту, какой-то слабый запах пробудил в памяти Сарк смутные воспоминания.

Ах, ну да. В конце лета эта волчица ела сладкие травы, что растут на высокогорье. Когда-то давно именно в конце лета Сарк приняла решение никогда не возвращаться в клан. Тогда она впервые заметила следы, которые сочла следами своей матери. Ей был всего год от роду.

Но как же ей сейчас не хотелось прибегать к кувшину памяти! Как же не хочется бередить старые раны!


Кувшины памяти диктовали Сарк свой набор правил и законов, который был сродни изощренным правилам и законам Великой Цепи, кодексу клановых волков. Она не испытывала потребности в том, чтобы какой-нибудь высокопоставленный волк говорил ей, как кланяться или валяться в пыли. Она чувствовала, что все эти ритуалы покорности и смирения слишком вычурны и даже смешны.

Для Сарк самым священным была память. Хоть она и осознавала всю важность ритуалов в жизни волков из страны Далеко-Далеко, эти правила часто казались ей такими же мертвыми, как и кости, на которых их запечатлевали. Память же была живой и подвижной, словно река, — только текла в ней не вода: в ней текли запахи, сталкиваясь между собой и образуя целые водовороты. Запахи — вот что являлось для Сарк воспоминаниями.

Волчица верила, что если бы не память, то кости, на которых записывался кодекс Великой Цепи, давно бы обратились в пыль. Большинство волчьих ритуалов не несли в себе никакого практического смысла. Сарк же могла себе позволить только то, что имело значение: ощущения, цвета. Она полагала, что жизнь волков из Далеко-Далеко уж слишком сосредоточена на охоте и на общественных отношениях клана. Без воспоминаний волки относились бы ко всему с безразличием. Без памяти они бы только слепо подчинялись. И не было бы тогда никакого истинного сознания, и волки жили бы в бесцветном мире, со всех сторон окруженном стенами.

Сарк вглядывалась в темные уголки пещеры, где, словно часовые, стояли кувшины памяти. Потом перевела взгляд на мать малькада. Волчица уже крепко заснула и будет спать двое суток. Она проснется голодной, отправится на охоту и уже никогда сюда не вернется, даже не поглядит в сторону пещеры Сарк.



Глава одиннадцатая

«Она узнает меня!»


Снег, о котором Фаолан упоминал в своей песне, так и не выпал. Резкий, пронизывающий ветер принес моросящий дождь со слякотью, но эта липкая кашица ничего не скрывала. Если бы только пошел густой снег! Фаолан старался не думать о когтях и клыках, которые, возможно, именно в этот момент прикасаются к крохотному тельцу. Он заметил небольшое стадо карибу — олени не видели его, — но даже не попытался поохотиться. Он не испытывал голода, он испытывал только глубокую печаль и жалость к существу, которое лежало на вершине холма и умирало.

Петляющей тропинкой, проложенной по ровной низине, он шел к Топи, где жила та самая странная волчица, которую Фаолан никак не мог выбросить из головы. Сарк жила одна, и, хотя волки время от времени приходили к ней за углями и целебными зельями, они с большой опаской отзывались о ее «колдовских» способностях. Видели ли они в ее глазах лунную гниль? Молодой волк размышлял: раз она живет отдельно, то, возможно, обладает какой-то мудростью. В таком случае он должен попытаться узнать у нее хоть что-то, что помогло бы ему на гаддерглоде. И он спросит Сарк о малькаде. Ему отчаянно хотелось поговорить о несчастной малышке хоть с кем-нибудь.


У края Топи Фаолан сначала почуял, а потом и увидел слабые струйки дыма, поднимающиеся от невысокого холма посреди расчищенной поляны. Вокруг своей пещеры Сарк расставила необычные сосуды, в которых горел огонь. Они отличались от очага, где хранила огонь масковая сипуха Гвиннет, знакомая Фаолана. Больше всего эти сосуды походили на маленькие берлоги из глины.

Сарк словно ждала гостей. Фаолан двигался против ветра и удивился, что она почуяла его. Хотя она могла унюхать молодого волка еще давно, когда он спускался с каменистой гряды и ветер дул в другом направлении.

В первый момент Фаолану стало стыдно — он шел по тропе к пещере, все еще сжимая в зубах кость Хипа. Когда Сарк сделала шаг ему навстречу, глодатель положил кость, встал на колени, а потом и вовсе прижался животом к земле. Он не знал, как вести себя с ней. В последний раз Фаолан видел ее, когда прыгал через огненную стену. Тогда она еще вступила в пререкания со старейшинами, называя их идиотами и утверждая, что никакая у него не пенная пасть. Но что она думает о нем самом? Неужели он для нее всего лишь опозоренный глодатель, вышедший на Тропу Стыда?

— Только не надо этих вот ваших выкрутасов, — произнесла Сарк хриплым голосом, создававшим впечатление, что она постоянно слегка взрыкивает.

— Выкрутасов?

— Ну, всякого там почтения и смирения… В общем, ритуалов.

— Вообще-то это ритуал раскаяния. Я нарушил бирргнок, то есть законы бирргиса…

— Да знаю я. Не надо мне объяснять, что такое бирргнок. И тому, что ты сделал, я тоже не удивляюсь. Этого следовало ожидать, — отозвалась она с легким презрением. Впрочем, Фаолан вовсе не был уверен, что презрение Сарк относилось к нему. — Вставай уже, ради Люпуса. Мне не очень по душе все эти твои… ритуалы.

Она кивком указала на вход в пещеру, у входа в которую горел еще один огонь.

— Заходи, а я пока выну из печи горшки.

Внутри было жарко от костров и печей. Фаолан собрался было усесться на пол, как вдруг заметил в углу спящую на шкурах волчицу и принюхался. Мать малькада! Молодой волк задрожал, ноги одеревенели от напряжения, уши прижались к черепу, глаза сузились. Он никак не мог отвести от нее взгляд.

— Не волнуйся, она спит, — сказала Сарк, входя в пещеру.

— Я видел ее детеныша на холме.

— Я знаю.

— Откуда?

— Учуяла от тебя ее запах.

— Но я даже не прикасался к малышке, клянусь!

— И это я тоже знаю.

Сарк сжимала в зубах кожаный мешок, в который были сложены какие-то странные предметы. Очевидно, это и были горшки, о которых она говорила, но сейчас это Фаолана вовсе не интересовало. Он по-прежнему не сводил глаз со спящей волчицы.

— А моя мать приходила сюда, когда… Когда…

Фаолану показалось, что он стоит на краю пропасти и сейчас вот-вот рухнет вниз. Если его мать до сих пор жива, то это все меняет! Он обязательно ее найдет. Ради этого он готов бежать хоть до самого края мира.

— После того, как тебя забрала обея?

Фаолан кивнул.

— Нет.

Сарк была рада, что ей не пришлось лгать. Если бы мать Фаолана на самом деле приходила сюда, она бы солгала, но, к счастью, этого не потребовалось. Сарк с презрением относилась ко многим условностям волчьего общества, но искренне считала, что чем меньше малькад знает о своей матери, тем лучше. Однако от этого волка так просто не отделаешься.

— Зачем вообще так поступают?

— Ты и сам знаешь, Фаолан. Не будь дураком! Это один из немногих законов клана, которые действительно имеют какой-то смысл. Ради чистоты крови, конечно же.

Фаолан раздраженно качнул головой.

— Мне надоело об этом слушать! Для меня в этом нет никакого смысла, и дело не только в законах клана… — он запнулся, но собрался с силами и продолжил: — Сейчас я одинок больше, чем был, когда жил сам по себе.

Сарк, казалось, слушала его вполуха, занимаясь чем-то в полутемном уголке пещеры. Фаолан вгляделся в нее. Старая волчица тоже жила отдельно и, по всей видимости, была этим вполне довольна. Ему захотелось, чтобы она отнеслась к нему со всем вниманием, чтобы выслушала, поняла его боль, чтобы…

Она никогда не обнимет его так, как обнимала огромная и добрая Гром-Сердце, и Фаолан очень удивился, что эта мысль вообще пришла ему в голову. Для этого он слишком большой. Но когда-то и он был маленьким меховым комочком, которого так легко обнять и утешить. Когда-то и он был дорог кому-то, когда-то и о нем кто-то заботился. Он снова посмотрел на Сарк. Интересно, а с ней такое случалось когда-нибудь? Любил ли ее кто-нибудь?

Фаолан страдал: сейчас он живет бок о бок с себе подобными, но при этом чувствует себя совершенно чужим. Он связан с кланом, но не его член. Он живет в стае, но его все презирают. Молодой волк вспомнил, что еще до того, как МакДункан рассказал ему о гаддерглоде, он собирался уйти в Га’Хуул. Начать всё сначала…

— Я жутко устал от них и от их глупых правил, — вздохнул он.

— Ну тогда отдохни, — ответила Сарк, расставляя горшки в углублении. Фаолан наклонил голову, наблюдая за старой волчицей. Эти сосуды выглядели очень странно, но чем-то притягивали взгляд. Некоторые были украшены маленькими камешками или линиями, складывавшимися в узор. Они отвлекали, не давали сосредоточиться, и волк помотал головой, возвращаясь к реальности.

— Ты знала мою мать? Моего отца?

Сарк обернулась. Ее непослушный глаз принялся бешено вращаться, а шерсть на загривке, и без того изрядно спутанная, встала дыбом. Она заговорила — медленно, словно обращаясь к очень глупому щенку:

— Ты что, не понял? Я живу вне стаи и вне клана. У меня нет друзей, нет знакомых. Я не знаю других волков.

— Но они же к тебе приходят. Как в тот раз, когда охотились на меня.

— Да, приходят, и в тот раз это было ошибкой. Следовало бы потребовать с них больше доказательств, что у тебя пенная пасть.

— И она тоже пришла к тебе. — Фаолан кивком указал на волчицу-мать.

— Это другой случай. Они приходят, потому что им нужна помощь. Они не приходят сюда глодать кости или выть на луну. Твоя мать не приходила. Я ее не знала.

Фаолан снова тяжело вздохнул, опустил голову на землю и прикрыл морду лапами.

— Прекрати вздыхать. Не люблю нытиков.

Волк шмыгнул носом.

— Я просто хочу знать, вот и всё. У меня еще была кормилица. Вторая мать.

— Знаю. Медведица гризли.

— Откуда знаешь?

— Я учуяла ее запах, когда бирргис выслеживал тебя. Остальные, правда, тоже учуяли. Только они думали, что тебя укусила медведица с пенной пастью.

— А ты так не думала?

— Не была уверена. Как я уже сказала, доказательств было слишком мало. Но я учуяла запах молока — старый запах.

Фаолан подумал, что у этой странной волчицы, должно быть, невероятно острое чутье.

— Но если ты учуяла запах молока моей второй кормилицы, то как ты могла подумать о том, что она меня укусила? Я для Гром-Сердца был как ее собственный медвежонок. Даже если бы она заболела пенной пастью и впала в безумие, она ни за что не стала бы меня кусать.

Сарк склонила голову, и на мгновение ее блуждающий глаз застыл. Она смотрела не на Фаолана, а на землю.

— Ты не знаешь, на что способны кормилицы.

— О чем ты?

Сарк долго молчала, а потом медленно перевела взгляд на заднюю стену пещеры, где царила тьма и где стояли кувшины с ее первыми воспоминаниями. Она не заметила, что Фаолан продолжает за ней следить.

— Что там такое?

Волчица развернулась: теперь ее блуждающий глаз смотрел на кувшины, а нормальный — на Фаолана.

— Кувшины памяти.

— Кувшины памяти? У тебя есть воспоминания о гаддерглоде?

— Нет. А зачем тебе?

— Когда наступит луна Поющей Травы, волки собираются устроить гаддерглод.

— Если она наступит, — устало покачала головой Сарк.

— Почему ты так говоришь?

— Погода в эти дни стала совсем безумной, кэг-мэг. Что-то не то с временами года, но я еще не поняла, что именно. — Она вздохнула и продолжила: — Так, значит, они собрались провести гаддерглод? Ну что ж, давненько его не было.

— Да, и это мой шанс. — Фаолан вдруг подумал, что пока необязательно упоминать Дункана МакДункана.

— Шанс на что?

— Выбраться отсюда. Стать волком Священной стражи. Я подумал, может, ты что-то знаешь о гаддерглоде, помнишь о нем, дашь мне какой-нибудь совет?

— Тогда тебе, малыш, стоит придумать причину получше.

— Что ты хочешь сказать?

— Что хотела, то и сказала. Желание выбраться отсюда — глупая причина. И куда ты пойдешь? Ради этого я не буду перебирать кувшины. Все дело вот здесь, в этом черепке. — Сарк подняла лапу и похлопала себя по голове. — И вообще, ты слишком долго тут задержался. Тебе нужно уйти, пока она не проснулась. Ей будет больно, если она учует от тебя запах своего щенка.

— Ну ладно, — сказал Фаолан и встал. Он снова вспомнил о своей настоящей матери. Найти Гром-Сердце уже невозможно — ведь он встретится с ней только после того, как умрет и выяснит, где находится то место, которое медведи называют Урсуланой, а волки — Пещерой Душ. Но его настоящие мать и отец еще вполне могут быть живы. Они его узнают.

Сарк словно прочитала его мысли. Она тихо зарычала:

— Не делай этого, Фаолан. Не ищи свою мать. Во-первых, она тебя не узнает. А во-вторых, что ты ей скажешь?

— Она узнает меня. Узнает, — сказал он уверенно. — В глубине души она помнит мой запах. И еще она узнает вот это.

Он поднял переднюю лапу и резко опустил ее на земляной пол пещеры. В пыли остался отпечаток — спиральная изогнутая звезда.



Глава двенадцатая

Мерзость!


Ветер мешал ей. Казалось, что он постоянно меняет направление, как это часто случается в луну Первого Снега. Гвиннет, сова-кузнец и дочь покойной Гвиндор, всю ночь боролась с ветром, направляясь на север, к Кольцу священных вулканов. Данмор, Морган, Хратгар, Киль и Быстробуйный обычно просыпались как раз в это время года, и сова хотела подобрать бонки — так кузнецы издавна называли самые горячие угольки с зеленовато-голубым сиянием в центре.

Гвиннет рассчитывала оказаться у вулканов к началу Снежной луны, раньше других сов из королевств Га’Хуула. Но, чтобы не бороться с капризным встречным ветром, пришлось выбрать более длинный обходной путь.

Словно ниоткуда появившийся восходящий поток теплого воздуха дал ей столь необходимую сейчас передышку. Теперь Гвиннет просто парила, а воздушное течение несло ее в нужном направлении. Крылья совы наслаждались долгожданным покоем, но полностью отдаться ветру ей мешал какой-то едва слышный тонкий звук, доносящийся снизу, — чье-то жалобное хныканье. Гвиннет вертела головой из стороны в сторону, стараясь определить направление.

Масковые сипухи, как и все остальные совы, обладают прекрасным слухом. Ушные щели у них расположены одна выше другой, что помогает очень точно определять положение источника звука. Кроме того, с помощью особых мышц на краях лицевого диска сипухи могут регулировать ширину своих ушных щелей и улавливать малейший шорох на большом расстоянии.

Хныканье превратилось в предсмертный крик, а за ним последовал ужасный звук раздираемой плоти. «Великий Глаукс! Убивают щенка! И кто? Неужели… волк?!» Гвиннет знала, что согласно кодексу поведения убийство малькада считалось одним из самых тягчайших преступлений. А в том, что это был волк, сомнений не оставалось — слишком хорошо ей известен звук скрежещущих клыков. Эти хищники всегда сначала раздирали добычу длинными передними резцами, а потом слышалось клацанье задних, коренных зубов, которыми они пережевывали мясо. Тучи застилали обзор, и Гвиннет ничего внизу не видела, но прекрасно представляла происходящее по чавканью и тяжелому дыханию волка-убийцы.

Гвиннет камнем ринулась вниз — среди сов такое движение называлось «нырок смерти». Если она спасет детеныша и отгонит нападающего, его можно будет назвать «нырок жизни» или «нырок спасателя». Если… если…

Слишком поздно. Гвиннет не успела еще прорвать облака, а волк уже направился прочь от вершины холма. Когда она приземлилась на край плоского камня, щенок был мертв. Гвиннет посмотрела на его труп с ужасом и отвращением. Такая маленькая девочка и совсем не малькад! «Просто слишком рано родилась», — прошептала про себя сова. Тельце щенка было разорвано. «Но почему он просто не удушил ее?» Какая необычайно жестокая смерть! Волк буквально прогрыз мясо до хрупких костей.

Неожиданно к горлу Гвиннет подступила тошнота и она срыгнула. Многие совы встречают на своем пути таких вот щенят, оставленных обеями, и съедают их. Сама Гвиннет, поселившись в стране Далеко-Далеко, поклялась себе этого не делать, но никакая сова не поступила бы со щенком так жестоко, каким бы уродливым он ни был. Обычно хватало удара клювом по не успевшему еще затвердеть черепу. Этот же малькад умирал долго и мучительно, в невообразимой агонии.

«Лишь бы она побыстрее нашла путь к Пещере Душ», — подумала Гвиннет. Она знала, что созвездие Великого Волка сейчас скрыто и появится на небе только через две луны. Но звездный волк определенно должен обратить внимание на эту малышку; он не позволит бродить ей бесцельно между небом и землей.

Первой непроизвольной мыслью было схватить кости щенка и полететь самой в Пещеру Душ. Конечно же, ей не удалось бы туда долететь, даже если бы она виднелась прямо над головой. Еще ни одно животное не достигало Пещеры Душ таким образом. Умом сова понимала, что земные мучения малькада закончились с последним вздохом и что душа отлетела от тела, как летом опадает подшерсток. Но стоило ей посмотреть на растерзанное тельце, как она снова почувствовала тошноту и крайнее отвращение. Желудок перевернуло, захотелось снова отрыгнуть, хотя внутри уже ничего не оставалось. Сове показалось, что даже ее кости стали воздушно-пустыми.

Гвиннет сказала себе, что нельзя поддаваться жалости. Она все равно уже ничего не сможет поделать. Нужно было продолжать путь к Священным вулканам, пока не начались первые извержения. Кем она будет, если опоздает? Совой без единого бонка в пустом ведре?

Она расправила было крылья, чтобы взлететь, но тут же сложила их. Высоким, пронзительным голосом сипухи Гвиннет затянула совиное причитание о неоперившемся птенце.


Птенчик выпал из гнезда,

Улетел он навсегда,

Оседлал он бурный ветер,

Он увидит всё на свете,

Все пути пред ним открыты

Боль и горе позабыты.

Прилетит он, дорогой,

Прямо к Глауксу домой.




Глава тринадцатая

Долина, полная теней


К тому времени, когда Фаолан прошел Тропой Стыда и вернулся в стаю Восточной Осыпи, на небе уже поднялась луна Замерзших Звезд.

Наконец-то выпал снег. Склоны Восточной Осыпи, идущие от Кривого Хребта, казались застывшими белыми волнами. Сам горный кряж был покрыт льдом и прорезал безоблачно-синее небо, словно хрустальный нож. Наступила самая холодная из зимних лун, и от этого у всех портилось настроение. То и дело между волками вспыхивали ссоры, а крайними, как и следовало ожидать, часто оказывались глодатели. У Фаолана уже не осталось на шкуре ни единого живого места. Когда волкам удавалось кого-нибудь поймать, то добыча была настолько тощей, что глодателю совсем ничего не доставалось. В один морозный день им посчастливилось загнать марала. Насытившись, члены стаи кинули Фаолану рубец — переднюю часть оленьего желудка, набитую жвачкой из непереваренной травы и лишайника.

Волки с презрением относятся к рубцу и считают привкус волокнистой травы отвратительным, но Фаолан к такой пище привык. Еще маленьким щенком он по указанию Гром-Сердца выискивал луковицы растений и другие съедобные вещи в скудной, только что оттаявшей весенней почве. Гром-Сердце первой пережевывала луковицы и стебли, иногда проглатывая их, если они были особенно жесткими, а затем отрыгивала и давала Фаолану, как это делают родители-волки с мясом. Потом Фаолан научился разжевывать грубую пищу сам. Сейчас он работал челюстями до тех пор, пока растительная жвачка не превращалась в мягкую однородную массу, а затем проглатывал ее. Вкус ее почти ничем не отличался от тех стеблей, что давала ему Гром-Сердце.

Остальные же волки даже представить себе не могли, что можно есть растения. Это же не мясо. Когда глодателям бросали рубец, они обычно съедали только оболочку, но Фаолан уминал всё без остатка. И по этой причине шкура его сохраняла лоск, а сам он не так уж сильно исхудал, что только добавляло подозрительности к нему со стороны других волков.

С тех пор как Фаолан вернулся в стаю, ему постоянно снились сны о настоящей матери. Интересно, были ли у нее еще щенки помимо него, и если да, то нормальные ли они и выжили ли? Где они сейчас? Если им позволили остаться в стае, то их могла принять на воспитание другая волчица, поскольку таково было правило. Похожи ли они на него, за исключением кривой лапы?

Эти и другие подобные вопросы преследовали Фаолана, пока он исполнял обычные обязанности глодателя. Он уже свыкся с тем, что все его оскорбляют, и привычно принимал позы покорности, как будто то, что он выгрызал на чужих костях, намертво вросло в его собственные. Среди прочих вопросов его часто мучил вопрос о том, куда делись его родители. Чем больше Фаолан думал об этом, тем сильнее запутывался. Ему казалось, что он вступает в долину, полную теней.


Вечером в последнюю четверть Второй Голодной луны волчицу из клана МакДонегалов тоже мучили мысли и воспоминания о запахе, который она почти год назад учуяла у черепа медведицы гризли. Стоило ей тогда вдохнуть тот слабый аромат, как забвение кончилось. В мыслях забурлили волны памяти, столь тщательно воздвигаемые стены рухнули, а невидимые, казавшиеся зарубцевавшимися раны вскрылись. «Мой серебристый волчонок». За все время, что у нее рождались дети, Мораг никогда не приносила волчонка с серебристой шкуркой. В тот день щенков появилось трое: две рыжевато-бурые девочки и серебристый мальчик со слегка кривой лапкой. Пока не пришла обея, мать ласкала его, вылизывала, зарывала нос в его мех. Очень красивый мех — как будто на волоски упали звезды с неба. Она бы назвала его в честь созвездия — например, Скаарсгард, Прыгающий волк, который подхватывает волчат, падающих со звездного пути по дороге к Пещере Душ.

Говорят, что внутри матерей малькадов образуется черная пустота, которая постепенно затягивается, превращаясь в серую тень. Но теперь эта серая тень вновь разрасталась, чернела, захватывала не только чрево, но и голову.

В период забвения она продолжала жить, как от нее и ожидали: вступила в новый клан, клан МакДонегалов, нашла нового супруга и родила троих здоровых щенков с рыжей шкурой. Она даже стала довольно хорошей загоняющей. Но теперь, когда вернулась память, Мораг уже не так быстро бегала на по-прежнему сильных ногах, а взор ей застилала сгустившаяся тьма.

В последнем бирргисе передовой волк дал сигнал к атаке, и Мораг побежала вперед, на свое обычное место. Впереди, словно грозовое облако, темнело стадо мускусных быков. Вместе с другой загоняющей она должна была начать разворачивать стадо на запад, к заходящему солнцу. Но ей казалось, что солнце уже слепит ее глаза. Грозовое облако оставалось размытым, даже когда они приблизились к стаду вплотную. Мораг показалось, что ее окружила мутная дымка. Как она увидит быка, которого нужно отогнать от стада? Это всегда получалось у нее лучше всего, она всегда бежала на пределе скорости и при этом просматривала стадо, выискивая старых или больных животных. А ведь мускусные быки бегают медленнее карибу или маралов. И тут она неожиданно споткнулась и упала. Над ней пронеслись волки стаи.

«Великий Люпус! Я упала!»

Мораг поняла, что больше загоняющей ей не бывать.



Глава четырнадцатая

Марал Желтых Источников


Мхайри стремительно огибала западный фланг большого стада маралов. Это был шанс завоевать доверие, и, хвала Люпусу, глодатель, по всей видимости, усвоил преподанный урок. Он трусил далеко позади, и ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы удостовериться в этом. Когда в последнюю Голодную луну неподалеку от Голубой Скалы выследили стадо, ее вновь отправили на охоту со стаями Восточной Осыпи и Голубой Скалы. На этот раз ее сопровождали Аластрина и Стеллан из Каррег Гаэра. За Мхайри внимательно наблюдали. Она должна выполнить свою задачу без малейшей осечки, и, если этот проклятый глодатель снова посмеет нарушить строй, она с большим наслаждением лично вонзится зубами в самую нежную точку его морды.

Сейчас они преследовали стадо по территории, которая называлась Желтые Источники. Подали сигнал к окружающему маневру. Следовало слегка обогнуть животных, а затем разделить их. Это было рискованно, но с таким большим стадом ничего другого не оставалось. Иначе они не смогли бы отследить слабых животных, державшихся в самом центре. Фаолан видел, как Стеллан, бежавшая рядом с Мхайри, подала загоняющей знак. Вскоре Мхайри заметила кайлих — слабую самку. Теперь обязанность Фаолана заключалась в том, чтобы подбежать поближе, найти мочу или кал этого животного и определить, что оно здоровое.

«Какое жалкое поручение», — думал он, наблюдая за тем, как Мхайри несется вперед, а потом неожиданно замедляет бег, как будто потеряла интерес. Сейчас марал тоже немного сбавит скорость, но Мхайри вернется к нему вместе со Стелланом и Аластриной.

Такую же тактику использовал Фаолан, когда примерно год назад загонял карибу. Только тогда не было никаких капитанов, передающих сигналы, никаких загоняющих с фланга, помогающих окружить животное. Он всё сделал сам.

Теперь же охота подходила к концу. Волки уже окружили кайлих, которая совсем замедлила ход и непонимающим взглядом смотрела по сторонам; из бедра ее текла кровь. Такой раны достаточно, чтобы остановить, но не убить. Чтобы завершить охоту, нужно добраться до шеи животного, до жизненно важной артерии. Загоняющие отбежали назад. Их работа закончена. Несколько самых крупных самцов окружили кайлих и начали по очереди нападать на нее, но она встала на дыбы и ударила копытом одного из нападающих.

— Вот зараза! — вырвалось у Хипа.

— Великолепно! — просипел Свистун.

Свистун выразил то же, что промелькнуло в голове у Фаолана. Как у этой старой самки нашлись силы напасть на одного из матерых волков?

— Великолепно. У кайлих чудесный дух, — добавил Свистун.

— Да вытечет побыстрее из ее тела кровь, чтобы наши великолепные капитаны и лейтенанты не перетрудились сверх меры, — громко произнес Хип.

Свистун окинул Хипа сердитым взглядом.

— Засунь свою морду в испражнения быка и заткнись!

Фаолан было усмехнулся, но замолк от удивления, когда Хип упал на колени перед Свистуном.

— О дражайший Свистун, смиренно прошу у тебя прощения! — Мордой Хип прижимался к земле, его ноздри отчаянно трепетали. — Я бы никогда не посмел поставить себя выше этого величественного и достойного зверя, который умирает, чтобы жили наши вышестоящие. Если я нечаянно нанес тебе оскорбление, то смирно прошу твоего прощения. Ибо только благодаря тучному мясу этого благородного оленя будут процветать наши предводители, наши великие и героические вожди и наши стаи.

Но Свистун уже отошел, чтобы посмотреть поближе, как будет умирать марал. Фаолана же слова Хипа настолько изумили, что он застыл на месте. Он не хотел никого оскорбить? И все же каким-то странным образом оскорбил. Это походило на лохинвирр, только извращенный. При лохинвирре вслух слов не говорили. Благодарность следовало приносить просто, тихо и прочувственно, чтобы не уменьшить ценность жертвы.

Фаолан осторожно подошел к волкам, окружившим марала. Все они молчали, никто не лаял, не визжал от восторга — просто хранил спокойную и уважительную тишину. Капитан встал на колени в позе полной покорности и заглянул в глаза умирающему животному, ведь только там в это мгновение можно было прочесть истину. Когда лохинвирр завершился, капитан встал и, не говоря ни слова, разорвал живот оленя, начав тем самым церемонию дележа добычи.

Фаолан стоял в тени редких берез и наблюдал за процессом. Первыми ели предводители стай, затем капитаны бирргиса, включая загоняющих. Среди них первой мяса отведала Мхайри, сыгравшая важную роль в охоте. Когда она вышла в круг и получила щедрый кусок вкусной печени, послышались приветственные крики и вой. Как это принято среди загоняющих, они подбежали к своей молодой подруге и принялись втирать густую кровь печени в шерсть на голове и морде. При этом они буквально наскакивали на нее, ей даже пришлось лечь на землю.

Наконец поднявшись, она огляделась. Казалось, что ее рыжевато-бурую морду скрывает алая маска, сквозь которую сияют зеленые глаза. Кто-то прокричал: «Красный олень для красной волчицы!», и снова поднялся галдеж. Веселье предстояло долгое, ведь кайлих оказалась жирнее, чем предполагалось. Воздух наполнили запахи крови, выпотрошенных внутренностей и обглоданных костей. Посреди всей этой суматохи Мхайри неожиданно подошла к Фаолану, по-прежнему стоявшему в тени берез.

— Вот тебе, — сказала она и опустила перед ним бедренную кость. — Сегодня ты хорошо поработал. Ты окажешь мне честь, если выглодаешь историю моей первой добычи. Ты можешь назвать ее… — она почти застенчиво опустила глаза. — Можешь назвать ее «Мхайри загоняет рыжего марала в Желтых Источниках».

— Хорошо, я сделаю это.

И в самом деле, единственная привилегия глодателей состояла в том, что они могли давать название своей кости. Хип назвал Кость Стыда с историей Фаолана «Грехи и унижение глодателя Фаолана», а потом еще и добавил: «Ужасающее нарушение законов бирргиса».

— Хорошо. Я просто хотела убедиться, что ты понимаешь… Ты позволил мне сделать, что я хотела. Я знаю, что ты бегаешь быстро, очень быстро, — тут она сделала паузу. — Для самца. Так что спасибо.

Мхайри повернулась и отошла.

— «Так что спасибо»? Я бегаю очень быстро «для самца»? Урскадамус! — пробормотал Фаолан. Он так и не смог выдавить надлежащий ответ: «И тебе спасибо, благородная Мхайри».



Глава пятнадцатая

Маленькая косточка


Заходящая луна на западе побагровела, словно ее окунули в кровь кайлих, и медленно опустилась за горизонт. Проявились звезды, и лапа Великого Волка снова показалась на небосводе, что всегда служило поводом для праздника среди волчьих кланов Далеко-Далеко. Гаддерглод был намечен на вторую из весенних лун, луну Поющей Травы. Фаолан решил пока что посетить найденное тумфро — ему почему-то захотелось отыскать кости маленького щенка.

Он подумал, что было бы неплохо соорудить друмлин в честь той малышки. Когда наберется достаточно костей, Фаолан сложит их в костяной холм, с которого девочка сможет запрыгнуть на первую ступеньку звездной лестницы и побежать к Пещере Душ.

Фаолан дошел до каменистой вершины, на которой располагался плоский камень, но никаких костей там не было. Оглянувшись по сторонам, он подумал, что кости, должно быть, скатились вниз по склону. Когда он уходил отсюда в конце осени, снег, несмотря на его песню-просьбу, так и не выпал, но шел сильный дождь.

Фаолан попытался определить направление. Эта зима на памяти волков выдалась самой холодной, и густые снегопады случались редко, да и сейчас с неба моросило. Он решил поискать кости по маленьким ручейкам и следам, оставленным стекающей водой.

Поиски затянулись до конца ночи, пока небо не начало светлеть. Едва горизонт обагрили первые алые проблески рассвета, он заметил нечто, торчащее из земли. Осторожно раскопав грунт когтями, а затем зубами, он вытянул заинтересовавшую его вещь. Что это? Неужели крохотное ребро? Фаолан присмотрелся внимательнее, и у него кровь застыла в жилах, а шерсть на загривке встала дыбом. Внутри него все забурлило, заклокотало. Гнев и ярость вырвались наружу глухим рыком.

Какой бы хищник ни покончил с крохотным щенком, сделал он это самым жестоким образом. Вся кость была густо испещрена отметинами от зубов. Невозможно даже представить себе, кто на это способен. Впрочем, это уже не имеет значения. У Фаолана есть кость, он спрячет ее понадежнее, а затем вернется и найдет остальные.

Единственное, что пришло ему в голову, — это оставить косточку рядом с лапой Гром-Сердца. Фаолану становилось немного спокойнее от мысли, что это ребрышко будет лежать рядом с лапой большой и доброй медведицы. Понятно, что для щенка страдания давно остались позади, но все равно больно думать о том, какой ужасный его ждал конец. Сейчас, когда Великий Волк вернулся на небо, малышка сможет наконец-то добраться до Пещеры Душ. Фаолан поклялся, что еще придет к этому склону и найдет ее кости. Почему-то ему не хотелось думать о маленьком создании как просто о щенке; ему нравилось вспоминать о нем как о красивой девочке.

Следующим вечером, когда Фаолан вернулся к этой гряде, ему показалось, что поблизости находится еще какое-то животное. Он втянул воздух, чтобы проверить ветер, но никакого запаха не учуял. Возможно, недавно рядом проходили другие волки, ведь сейчас он находился неподалеку от территории стаи Огненной Травы. Наверное, они выслеживали вторую половину стада красного марала.

Вечер выдался безлунным и темным. Ничто не отбрасывало теней, и все же Фаолан ощущал вокруг себя какие-то смутные силуэты. Он даже отругал себя за то, что так возбужден. «Я становлюсь суеверным, прямо как клановые волки», — подумал он и приступил к поискам.

Он нашел еще несколько косточек; все они были с глубокими царапинами. Одна из них, несмотря на повреждения, казалась особенно красивой и словно напрашивалась на то, чтобы на ней изобразили историю несчастной малышки. Фаолан немедленно принялся за дело. Он уже довольно давно ничего не выгладывал и потому испытывал некоторую неловкость.

«Нет, я пока не могу, — подумал он. — История малышки еще не закончена». Ему вдруг показалось, что неправильно грызть кость сейчас, пока все его мысли заняты только ужасной смертью волчонка. Эти ужасы вплетались в поэму, которую он пытался запечатлеть на кости, и ему пришлось остановиться.

Потом Фаолан нашел еще несколько косточек. Их уже было довольно много — за один раз все не взять. Он захватит первую часть, отнесет ее к лапе Гром-Сердца, а когда вернется, то, возможно, настроение у него уже поменяется, и он сможет закончить рисунок.

Но, вернувшись, Фаолан не нашел кости, которую начал глодать. Им овладело какое-то нехорошее чувство. Неужели его все-таки кто-то видел? И почему тогда этот кто-то забрал именно эту кость, а не любую другую? Тем не менее Фаолан даже немного радовался, что не завершил глодание. Пусть малышка уже и закончила свое земное существование, Фаолану казалось, что в ее истории точка еще не поставлена.

На его отсутствие в клане внимания не обратили. Волки до сих пор отмечали успешное окончание охоты, хотя суматохи поубавилось, да и запах крови стал глуше. Вокруг валялись кости, которые должны были обработать три глодателя. Фаолан принялся за бедренную кость, которую ему дала Мхайри.

Луна Замерзшей Звезды исчезла, и ее место занял тоненький серпик луны Трескучего Льда. Приветствуя ее появление и празднуя уход зимних голодных месяцев, вместе с Грир, скрилином Речной стаи, завыла Аластрина. А потом, посреди ночи, пошел проливной дождь, небо озарилось всполохами молний, похожими на тысячи ярких костей.

Два скрилина начали сейлидх-фир — небесный танец огня. На этот раз они воспевали историю Скаарсгарда, того самого Прыгающего волка, который помогает малышам взобраться на звездную лестницу. Фаолану это показалось добрым предзнаменованием — вероятно, та малышка действительно находится на пути к Пещере Душ. Он надеялся, что она благополучно доберется до места, где сможет спокойно отоспаться, а потом пуститься в игры с друзьями.

Но тут скрилины перешли к истории упрямого маленького волчонка, который постоянно спрыгивал с лестницы. Это была любимая история многих волков, в форме вопросов и ответов повествующая не о малькаде, а о простом умершем волчонке. Аластрина пела за Скаарсгарда, а Грир — за волчонка.

— Куда ты убегаешь, малыш, малыш? — пела Аластрина.

— Я спешу отведать мясо лисы, которую поймала моя мама, — вторила ей Грир.

— Тебе не нужно мясо в Пещере Душ, о малыш.

— Еще я не попробовал лосося, который плавает в реке.

— Ты оставил свои зубы на земле, о малыш. Теперь ты свободный дух. Позабудь о мясе, тебя ждет небо.

— Я не смогу заснуть на голодный желудок. Дай мне поесть.

— Теперь ты не будешь голодать, у тебя нет зубов, нет желудка. Ты дух на звездной лестнице.

— Но я так тоскую!

— О чем же ты тоскуешь?

— О снах, которых у меня не будет; о мясе, которое я не поем; о реках, которых не переплыву.

Фаолан слушал эту песню впервые. Ему она вовсе не казалась такой уж забавной, как остальным волкам трех стай. И сон никак не шел, хотя он надеялся, что после успешных поисков костей ему не о чем будет волноваться. Он часто просыпался от того, что в его снах маленькая волчица постоянно спрыгивала со звездной лестницы, но не потому, что желала отведать мяса или рыбы, а потому что хотела отомстить.

Проснувшись на заре, он обнаружил, что его лапы влажные и покрыты корочкой соли. Значит, ночью он сильно потел. Это был пот страха.



Глава шестнадцатая

Дымка Мораг


Брангвен смотрел, как Мораг на негнущихся ногах выходит из большой пещеры, которую они делили с тремя годовалыми волчатами на западной окраине территории МакДонегалов. Они принадлежали к стае Танцующих Великанов, названной так по десятку каменных глыб, расставленных по равнине, где располагались их логова. Мораг вышла, чтобы позвать среднего щенка, Брекко, и отругать его за то, что он без спросу отправился на охоту за зайцами. Недавно он принес весьма жирного зайца, истекающего кровью, и это было против правил. Конечно, хорошо, что из Брекко вышел такой умелый охотник, но где его манеры? Неужели он хочет, чтобы по его следам к их логову пришли другие, более крупные и злобные животные?

Сначала Брангвен сам хотел подойти к Брекко и надрать ему уши, но Мораг остановила его, сказав: «Нет, лучше я». Он и сам это понимал. С тех пор как Мораг споткнулась на бирргисе, она была сама не своя. Наверное, она боится снова упасть, иначе зачем передвигается так осторожно, словно старая волчица? Пусть этот ее выводок, вероятно, и последний, но у многих зрелых волчиц, особенно таких загоняющих, как Мораг, оставалось еще много сил для охоты.

Брангвен поморщился, увидев, что Мораг наткнулась на один из Великанов. Брекко оглянулся и тоже это увидел. В глазах его читалось такое болезненное изумление, что Брангвену показалось, будто его ударили.

«Я не должен вмешиваться. Пусть она сделает это сама», — повторял он себе, пока Мораг приближалась к сыну. Брекко плотно прижал уши к голове, а хвост опустил между задних ног. Брангвену вдруг подумалось, что он походит на презренного желтого глодателя из Речной стаи МакДунканов. Мораг зарычала, отчитывая сына. Она даже шлепнула его, но Брангвен видел, что без особой злости. Брекко несколько мгновений смирно стоял, словно ожидая, когда же его ударят сильнее. Но Мораг повернулась и зашагала обратно к пещере.

Войдя внутрь, она ничего не сказала, а только дважды обернулась вокруг себя и улеглась на шкуру карибу. Глаза ее были полузакрыты. Брангвен видел только две зеленые щелки, не такие яркие, как прежде, как будто их покрывала пленка. Он улегся на соседнюю шкуру.

В это время года солнечный свет падал прямо в пещеру до самого заката. Тени медленно перемещались по полу. Брангвен подумал, что его супруга заснула, но она и не собиралась спать. Мораг размышляла, как ей быть с тенью, которая поглощает ее изнутри, и стоит ли говорить об этом Брангвену.

Это началось задолго до того злополучного бирргиса. Это началось, когда щенята еще жили в логове, в котором родились, и когда она отправилась на поиски нового. Она зашла гораздо дальше, чем намеревалась, и не сразу заметила, что покинула территорию МакДонегалов и пересекла большую реку. Было так приятно погулять одной и немного отдохнуть от надоедливых малышей.

На другом берегу реки она нашла череп медведицы гризли, к запаху которой примешивался какой-то другой запах, показавшийся ей знакомым. Это был запах ее серебряного щенка со звездной пылью в мехе.

Тогда-то в ней и начала расти черная пустота. Брангвену о своей жизни в клане МакДунканов она никогда не рассказывала. Не то чтобы ей не хотелось врать — просто поначалу казалось, что Мораг действительно почти обо всем позабыла. Встретив своего нынешнего супруга, она редко вспоминала серебристого волчонка и остальных щенков того выводка. Только потом, узнав запах, она стала думать, как бы поделиться своими мыслями с Брангвеном. Мораг много раз репетировала, но решилась начать только сейчас.

— Брангвен, — обратилась она к нему тихим голосом. Он встрепенулся от неожиданности, потому что думал, что супруга спит. — Забвение прекратилось.

— Что? Ты о чем? Какое еще забвение?

Следовало учесть, что самцы, даже отцы малькадов, почти ничего не знают о том, что приходится пережить самкам. Мораг крепко зажмурилась. Теперь ей иногда казалось, что с закрытыми глазами она видит лучше, чем с открытыми.

— Знай, Брангвен, что я никогда не была лгуньей. Я никогда не обманывала тебя.

— Конечно, нет. Как тебе вообще могло такое прийти в голову, Мораг?

Она собралась с духом и рассказала, что произошло в ее жизни до того, как они встретились. о том, что она была матерью малькада.

— Малькада, — повторил он, словно не веря своим ушам. — А наши щенки здоровые…

— Потому что у нас вместе рождаются здоровые щенки, — сказала Мораг тихо.

— Это правда. — Он подошел к ней и нежно лизнул в морду. На его языке остался соленый след от слез.

— Я бы тебе и раньше рассказала, но тогда я об этом слабо помнила. Понимаешь, так действует забвение. Оно продолжалось, пока я…

— Пока ты не учуяла запах своего сына, того щенка с серебристым мехом.

Мораг широко раскрыла глаза и посмотрела на Брангвена в удивлении. Он не назвал его малькадом.

— О Брангвен, ты назвал его моим сыном.

— Конечно. Пусть я и не самка, пусть я никогда не рожал и не знаю, как это бывает, когда твоих детей уносит обея, но я не такой уж черствый. Я умею чувствовать.

Он сделал паузу и продолжил:

— А еще я знаю, что тот серебристый щенок, о котором ты никогда не говорила, горит внутри тебя как яркая звездочка.

— Как ты все это чувствуешь? — спросила она дрожащим голосом.

— У нас же единые лапы, верно?

— Да, единые и неразлучные! — громко отозвалась Мораг.

— Мы же поклялись соединить наши лапы две осени назад — в луну Карибу.

— Нет, это была луна Красного Листа, насколько я помню, — тут она снова перешла на шепот. — Я слишком много всего помню.

— Нам нужно поговорить, — сказал Брангвен, лизнув ее за ухом и уткнувшись ей носом в шею. — Ты должна рассказать мне о своих глазах. Что происходит?

— Их покрыла темная пустота, обитающая в моем чреве, там, где раньше находился серебристый щенок.

— И ты видишь только темноту вокруг себя? Для тебя теперь всегда ночь?

— Нет, скорее все окутано мутной дымкой. Но быстро темнеет.

Она помолчала и добавила:

— Я много об этом думала. Мне нужно отправиться к Саркиз-Топи.

Мораг почуяла, как на загривке ее супруга дыбом встала шерсть. Самцы всегда боялись Саркиз-Топи сильнее самок. Им было не по себе от ее способностей. После потери щенка Мораг не приходила к Сарк. Возможно, думала она, следовало бы тогда посетить отшельницу. Сарк дала бы ей какое-нибудь зелье, залечила бы внутренние раны и подготовила к воспитанию нового выводка. Теперь же ей нужно идти к Сарк, чтобы избавиться от дымки перед глазами.

— Я пойду с тобой, — решительно заявил Брангвен.

— Но ты же боишься Сарк.

— Еще больше я боюсь, что ты споткнешься или потеряешься.

— Но сейчас я острее чую запахи.

— Ты не сможешь различить яму по запаху и не найдешь носом дорогу к Сарк, — заметил Брангвен.

— Пожалуй, ты прав. А как же дети? Кто позаботится о них?

— Тетя Дарагх, конечно же.

— Она так строга.

Брангвен хотел сказать, что не так уж строга, как была сама Мораг, но промолчал.

Итак, решение было принято. На заре они пойдут в Топь и найдут пристанище Сарк.



Глава семнадцатая

Желудок Гвиннет


На рассвете, в тот же час, когда Мораг со своим супругом отправились в Топь, со скалистого выступа в Кольце Священных вулканов взлетела Гвиннет. Поиски углей прошли удачно, и за месяц она собрала прекрасную коллекцию. Только все это время у нее из головы не выходила та страшная сцена, невольной свидетельницей которой она стала у каменистой гряды. Отчаянный предсмертный крик малькада и звук раздираемой плоти преследовали ее по ночам. Если бы Священной стражей командовал прежний фенго, Гвиннет обязательно поговорила бы с ним о том случае, но сейчас новым фенго стал волк по имени Финбар, а с ним она была не настолько близко знакома.

«Пожалуй, стоит посетить Саркиз-Топи, — подумала Гвиннет. — Я ведь сова-кузнец, у меня теперь немало бонков, а Сарк любит горящие угли». Отец Гвиннет и отец ее отца, насколько она помнила, всегда обменивались с Сарк угольками. Многие говорили даже, что Сарк гораздо охотнее общается с совами, чем со своими сородичами.


Сарк только что достала из гончарной печи горшки, как перед ней приземлилась Гвиннет.

— У меня есть несколько превосходных бонков, мадам.

Обращаясь к Сарк, совы обычно называли ее «мадам». Ей это определенно нравилось. Если бы не нравилось, она бы не преминула об этом сказать.

— И второсортные есть?

— Да. Только зачем они вам?

Сарк повернулась и внимательно посмотрела на Гвиннет.

— Совы-кузнецы и совы-угленосы считают, что чем горячее, тем лучше. И это понятно. Ты же, Гвиннет, сова, которая имеет дело с металлами, а я имею дело с глиной и глазурью. Изготовляю я их из молотых костей, песка и минералов, которые нахожу в реке и превращаю в пыль. Настоящий мой секрет — это не состав смеси, а температура, при которой ее следует готовить. Отгадай, что мне требуется для нужной температуры?

— Что?

— Погадки. То, что вы называете отходами.

— Вы имеете в виду эти белые липкие комки?

Гвиннет была изумлена. Совы чрезвычайно гордились своим особым пищеварением, и некоторые даже называли этот процесс благородным.

— Иногда да. Но за этими белыми липкими комками — особенно за теми, что оставляют чайки, — мне ходить далеко.

Сарк наклонилась и толкнула лапой сухую лосиную лепешку.

— Фу!

— Не фукай! Прости, но совам не дано учуять по запаху ценный навоз.

Волчица принялась разламывать лосиную лепешку на кусочки.

— Этот лосиный навоз горит медленно и равномерно. С его помощью я сделаю красивую глазурь, какую ты в жизни никогда не видела.

Сарк замолчала и снова обратила свой взор на Гвиннет. Бегающий глаз волчицы скакал по сторонам, словно живя своей жизнью, но другой внимательно рассматривал сову.

— Эй, да с тобой что-то не то. Что случилось?

— В каком смысле?

— Ты выглядишь взволнованной. Даже больной, как будто тебя вот-вот вырвет. И вовсе не потому, что я тебе прочитала целую лекцию о навозе. Судя по твоему виду, ты словно… Как это называется, когда из вас вместо сухих выходят влажные погадки?

И, не дожидаясь ответа, Сарк снова принялась внимательно изучать свою посетительницу.

«Великий Глаукс, — подумала Сова. — Как она догадалась?» Вот уж действительно мудрая волчица, не похожая на других. Не то чтобы другие волки были такими уж глупыми, но Сарк по своей догадливости вполне могла бы сравниться с целительницами Великого Древа, к которым совы прилетали, когда серьезно заболевали. От нее ничего не скроешь, сколько ни старайся.

Вспоминая о том, свидетельницей чему она стала у каменистой гряды, Гвиннет чувствовала, как к горлу подступает комок. Теперь же она не сдержалась и срыгнула.

— Ой, извините, мадам! Я не хотела!

— Не смеши меня! — отозвалась Сарк. Она подобрала комок, положила его сверху лосиной лепешки и слегка придавила. — Ты же не против?

— Не против чего?

— Того, что я использую твою погадку. У меня в печи получается такое интересное сочетание… Как бы выразиться… Весьма подвижное и необычное. Ты даже не представляешь, как долго я пыталась получить матовую бирюзовую глазурь.

Гвиннет не имела ни малейшего представления, о чем говорит Сарк. Но у них было кое-что общее — пристрастие к красоте и любовь к искусству.

— Да, конечно, — сказала она.

Положив навоз и погадку в печь для обжига, волчица снова повернулась к сове.

— Теперь, когда ты выглядишь немного лучше, пора поведать, что же тебя так заботит.

Гвиннет вздохнула поглубже.

— Я здесь по поводу малькада.

— Только не говори, что… — Сарк было подтянула шкуру для Гвиннет поближе к огню, но резко остановилась. Замер даже ее блуждающий глаз. — Зачем сове интересоваться малькадом, кроме, разумеется, очевидного?

Гвиннет в негодовании встопорщила перья.

— Потому что тем малькадом раньше всяких сов, лис, кугуаров или лосей заинтересовался волк.

Теперь уже на загривке у Сарк шерсть встала дыбом.

— Ты хочешь сказать, что за малькадом вернулась мать?

— Нет, не мать. И щенок не стал добычей других животных.

— Ты хочешь сказать… — от изумления Сарк даже потеряла дар речи.

— Да. Малькада зверски убили.

Непослушный глаз Сарк бешено завращался, ноги задрожали и едва не подкосились.

— Неудачная шутка, — заметила она, в глубине души понимая, что сова говорит правду. Никому бы в голову не пришло шутить на такие темы. Опустившись на шкуру и переведя дыхание, она добавила: — Ничего подобного не слышала! Ну ладно, расскажи, что ты знаешь.

Волчица была в курсе, что ушные щели для масковой сипухи — самый важный орган чувств.

И Гвиннет рассказала.

Когда Сарк наконец-то поднялась, чтобы добавить в костер хворосту, огонь в пещере уже почти потух.

— Вам точно не нужен бонк? — поинтересовалась сова, просто для того чтобы прервать неловкое молчание, с которым Сарк встретила ее рассказ.

— Нет, — пробурчала Сарк. — Зачем тратить бонк на очаг? У меня же мех, не забывай. Мне не нужен такой горячий огонь.

Проследив за костром, волчица вновь улеглась на шкуре.

— Все это очень, очень плохо. И у тебя нет догадок, кто бы это мог быть?

— Нет. Поэтому я и прилетела сюда. Я думала, вдруг вы знаете.

— Единственный, кто мне приходит в голову, — это волк с пенной пастью. Ты почуяла похожий запах? Ах да, я же забыла, что у тебя нет нюха.

— Верно. Но это мог быть еще и чужак из Крайней Дали.

— Клановые волки прознали бы про него. Они наблюдают за границами.

Сарк прикрыла морду лапами. «Почему? Как волк мог пойти на такое?» Несколько минут она молчала. Наконец открыла морду и сказала:

— Значит, ты единственная, кто знает об этом ужасном происшествии?

— Вероятно, да. Ну, то есть я улетела оттуда. Потом кто-нибудь мог прийти на это место и найти… — Гвиннет запнулась, — останки. Но он мог и не узнать, что малькада убил волк. Как я уже сказала, я пролетала мимо и услышала далеко внизу тяжелое дыхание волка и лязг его зубов.

— Ты хочешь сказать, что можешь по звуку зубов определить животное?

— Да, такой вот у нас слух. У сов, как вы знаете, зубов нет, мы используем когти и клюв. Зубы лисы меньше волчьих, и они сильнее скрежещут. Зубы кугуара больше, они громче клацают.

— А волчьи?

— Характерные звуки издают ваши задние зубы. Они довольно острые и разделяют пищу на куски. Они звучат не так громко, и это похоже на то, как сталкиваются друг с другом два ножа.

Сарк широко открыла пасть и обнажила ряд острых зубов.

— Да, впечатляет, — сказала Гвиннет и быстро отвела глаза.

Отшельница захлопнула пасть.

— Выходит, можно считать, что никто из волков не знает об этом неслыханном преступлении.

Гвиннет кивнула.

— Думаю, нам не стоит подвергать его огласке. Я пока поразмышляю об этом. Опиши мне место. Может быть, я схожу туда и учую какой-нибудь запах.

Гвиннет показала место на карте, выцарапанной на полу пещеры. Сарк подумала, что можно попытаться унюхать запах Фаолана, ведь именно там он видел малькада, мать которого приходила к ней в пещеру.

— На этой гряде был Фаолан, — заметила Сарк как бы между прочим.

— Вы же не хотите сказать, что это сделал Фаолан?! — в изумлении воскликнула Гвиннет.

— Нет, конечно, но он видел щенка. По меньшей мере за день и за ночь до того, как ты там пролетала по пути к Священному Кольцу. Он пришел сюда и был крайне взволнован. Можешь представить, каково малькаду увидеть другого малькада, лежащего на тумфро? Он вспомнил, как его самого бросили, как он боролся за жизнь.

— Да, конечно, — вздохнула сова. — Представляете, как было бы здорово, если бы я умела чуять запахи, а вы умели бы летать!

Сарк несколько раз моргнула, пока ее блуждающий глаз не застыл на месте.

— Но мы можем, — сказала она решительно.

— Можем что? Вы не летаете, я не чую запахи. Вы же сами сказали.

— Но вместе-то мы это умеем. Вместе мы сможем раскрыть это чудовищное преступление. Вместе мы умеем больше, чем по отдельности!

И волчица и сова принялись разрабатывать план. Они отправятся к тумфро на вершине холма и постараются найти кости или клочки шерсти, застрявшие в камнях.

— Понимаешь, вокруг всего существует как бы карта запахов, и нужно только отделить одни от других, — возбужденно объясняла Сарк, вращая глазами. — Я учую нужный запах и постараюсь определить, откуда он доносится.

— Да-да, определить направление полета!

Совы были отличными штурманами. В полете они ориентировались по звездам или источникам звука.

— Точно! Ты понимаешь, что я хочу сказать. Вместе мы действительно больше, чем по отдельности.

Тут ноздри старой волчицы задрожали. Ветер переменился и донес до нее слабый знакомый запах. Довольно тревожный, кстати.

— Сова! — воскликнула она. — Ты должна улететь. Ко мне идут гости, и лучше мне встречать их одной. Возвращайся через две ночи.

Гвиннет понимала, что спорить не стоит, и тут же улетела.



Глава восемнадцатая

Разговоры на Проплешине


Всего на гаддерглоде в луну поющей Травы должны были состязаться шесть глодателей. Для подготовки к состязаниям они собрались на нижних склонах Кривого Хребта, куда было легко добраться разным стаям и кланам. Этим утром глодатели тренировались выгрызать кости на Проплешине — небольшой круглой площадке, настолько истоптанной, что на ней давно не росла трава. В центре ее возвышалась куча костей, и волки должны были выбрать те, над которыми будут работать. За работой они негромко переговаривались, обсуждая последние слухи и сплетни, делясь историями о Кольце Священных вулканов и о волках Стражи.

— Говорят, границы пересекают чужаки, — сказал Тирлач, безухий глодатель из клана МакАнгусов. — Слыхали?

— И где, рядом? — беспокойно спросила Эдме, одноглазая глодательница из клана МакХитов.

— Скорее всего, нет, — отозвался Хип. — Слухи всегда ходят, а если чужаки и появляются, то, скорее всего, на территории МакДонегалов. Она же ближе к границе Крайней Дали.

— Все равно неприятно, — содрогнулась Эдме.

Тирлач решил сменить тему.

— Знаете, говорят, что, когда старый фенго Хаймиш сложил с себя обязанности, его кривая задняя нога выпрямилась. Луну пересекло облако, а потом — раз! — и она уже прямая.

— Правда? — взволнованно переспросила Эдме.

— Конечно, правда! — огрызнулся Хип. — Почему ты всегда сомневаешься?

— Может, это просто сказки.

— Нет, — отрезал Хип. В его голосе послышались рычащие нотки.

Но Эдме это не смутило.

— Мне кажется, об этом лучше даже не думать, потому что добрый король Великого Древа Сорен может умереть, и тогда другой сове придется нырять за углем.

— Не понимаю я этого: угольные короли, неугольные, — вмешался Фаолан.

— Это потому что ты новичок, — поднял голову Хип. — Ты ничего не знаешь о нашей истории и о нашей жизни.

Фаолан принялся снова глодать кость. Ему не хотелось спорить.

— Давай расскажем ему, Хип! А иначе как он узнает? — предложил Крекл, глодатель без одной лапы. — Как ты знаешь, обязанность Священной стражи — охранять уголь Хуула в одном из пяти Священных вулканов. Это когда правит один из неугольных королей, вроде нынешнего Сорена Великого Древа. Угольные короли сами хранят свой уголь, поэтому незачем его сторожить.

Тот случай с Хаймишем произошел после того, как уголь Хуула добыл Корин, ставший угольным королем много лет назад. Тогда всех стражей освободили от их обязанностей, и они смогли вернуться к обычной жизни. Но при этом все их уродства пропали: то, что было кривым, — выпрямилось, что было слабым — окрепло.

— Так записано в законе? — спросил Фаолан.

Хип фыркнул, словно насмехаясь над глупостью новичка, но Крекл окинул его сердитым взглядом.

— Нет, это не имеет ничего общего с законами волков. Это пророчество, — сказал он приглушенным голосом. — Пророчество самого первого короля мира Хуула.

— И оно сбылось! — восторженно добавила Эдме. — На самом деле сбылось!

«Как такое может быть?» — недоумевал Фаолан. — Но ведь нечто похожее случается на самом деле. Как в тот раз, когда из хриплого горла Свистуна вышли прекрасные звуки.

Фаолан ничего не сказал, но история из жизни волков Священной стражи странным эхом отозвалась в его душе.

Некоторое время волки на Проплешине молчали. Фаолану нравились его новые товарищи, хотя было очень неприятно находиться рядом с Хипом. Он отчетливо слышал неприятное клацанье, когда задние зубы Хипа ударялись о поверхность кости. Волки одного клана должны сидеть вместе, а это означало, что Фаолану предстояло работать бок о бок с Хипом и Свистуном. Напротив них сидели Крекл из клана МакДаффов, Тирлач из клана МакАнгусов и Эдме, несчастная жалкая волчица, вынужденная терпеть издевательства волков из печально известного клана МакХитов. Про них ходили неприятные слухи, что они намеренно калечат своих волчат, чтобы те когда-нибудь заняли место в Страже Священных вулканов. Обычно предпочтение отдавалось волкам из клана МакДунканов, но когда фенго стал Хаймиш, он посовещался со знатоками, и вместе они пришли к выводу, что шанс стать членами Стражи следует предоставлять и другим кланам. Так, по его мнению, можно было сохранить силу Священной стражи. Это было одно из последних его достижений перед смертью.

Пока глодатели неспешно переговаривались на Проплешине, Фаолан работал над узором, который надеялся когда-нибудь запечатлеть на огромной лапе Гром-Сердца. Это было изображение летней ночи, когда Фаолан с Гром-Сердцем наблюдали за небом и искали созвездия. Самое главное созвездие для гризли — это Великий Медведь. Фаолан хотел высечь его на своей заветной кости, все звезды до единой, от морды медведя до его задней лапы.

Эдме потянулась.

— О Великий Люпус, посмотрите, что сделал Фаолан! — воскликнула она.

— Что? — буркнул Хип.

— Такое прекрасное созвездие! И все звезды такие четкие и на своих местах!

— Похоже на медведя, а не на волка, если ты вдруг не понял, — ехидно заметил Хип.

— Я этого и добивался. Мне рассказывала о звездах моя кормилица. Так на Великого Волка смотрят медведи. Они называют его Великим Медведем. Этот звездный медведь указывает на Урсулану, куда отправляются их души после смерти.

— Ох, опять эта медведица, — проворчал Хип.

— Да ведь это красиво, Хип! — не унималась Эдме. — Какая разница, как называть? Разные животные по-разному называют звезды, как и всё вокруг. Это же чудесно.

Она подошла к центру круга, подобрала бедренную кость, вернулась на свое место и приступила к работе.

— Я начинаю новый рисунок. И всё из-за Фаолана!

Несмотря на жалкую внешность, жизнерадостности Эдме было не занимать.

— Ну да, у Фаолана один из самых красивых рисунков, — просипел Свистун, разглядывая через плечо Фаолана его кость. — Эдме права. Какая на самом деле разница?

— А вам не приходит в голову, что это кощунство? — спросил Хип.

— Ну, уж это ты слишком, — отозвался Крекл.

— Думай как хочешь, Крекл. Но многие сочтут оскорблением, если Великого Волка назовут другим именем.

— Скажешь тоже! — проворчал Свистун. Его голос походил на треск сухих веток на ветру.

Рисунки Фаолана стали поводом для досужих разговоров с тех пор, как он выглодал Кости Раскаяния. Изящество и красота его работы порождали различные слухи среди самых суеверных волков. Некоторые утверждали, что он пришел из Сумеречного мира, а другие даже заявляли, что он малькад чужаков. Теперь любопытные глаза следили за ним вдвойне, и от этого ему становилось не по себе. Вот и сейчас Хип начал ворчать что-то насчет кощунства — значит, жди неприятностей. Изменить, что ли, рисунок, чтобы он больше походил на волка?

Однако это казалось Фаолану неправильным. Он же хотел показать звезды глазами медведей. Разве всегда нужно смотреть на мир глазами волков?

Эдме сделала передышку и вновь заговорила:

— А вот, например, не кажется ли вам странным, что и у волков, и у кугуаров есть одно и то же слово «проплешина», но они придают ему разное значение?

Клацанье зубов рядом с Фаоланом прекратилось. Хип выронил кость из пасти и заерзал на месте — признак того, что он вот-вот разразится обычной речью про смирение.

— Я прекрасно осознаю, что я самый смиренный из всех собравшихся здесь глодателей и что я, возможно, переступаю порог дозволенного мне, но рискну униженно предположить, что уважаемая глодательница из клана МакХита зашла слишком далеко.

Волосы на загривке Фаолана встали дыбом. Под внешней оболочкой его угодливых слов скрывалось оскорбление. Бедная Эдме понимала, что она вовсе не уважаемая, а даже, наоборот, самый презренный глодатель среди всех, потому что ее клан обитал почти на границе, отделяющей цивилизованных волков от чужаков из Крайней Дали. Слова Хипа разбередили старую рану.

— Согласно моему смиренному мнению, даже мысль о сравнении волчьих кланов и кугуаров — это проявление крайнего неуважения к нашим благородным волкам.

С этими словами Хип подошел к Эдме и резко укусил волчицу за ухо.

— Ой! — воскликнула Эдме, и из ее уха потекла кровь.

Остальные глодатели смотрели на эту сцену в изумлении. Тирлач подбежал к несчастной волчице, а остальные вскочили, вздыбив шерсть на загривках.

— Больно, Эдме? — спросил Тирлач.

— Все нормально. Он неглубоко укусил, — ответила Эдме, но по ее виду было заметно, что ей больно. Морда ее вытянулась, ноздри трепетали, на глазах выступили мутные слезы. Она смотрела на Хипа непонимающим взглядом.

— Зачем ты это сделал?

— Ты должна усвоить урок, Эдме. Твои слова наносят оскорбление нашему роду.

— Я… я… — замялась Эдме.

«Ей не за что извиняться! Не за что!» — мелькнуло в голове у Фаолана. За одно лишь утро этот желтый волк переполнил чашу его терпения. Он не совсем понимал, в чем заключалась вина Эдме, но было ясно, что главной причиной гнева стала ее похвала в адрес Фаолана. Так Хип стремился побольнее задеть его самого.

Он подошел к Хипу и принял самую угрожающую позу, какую только смог, — ведь глодателей не учили положениям, выражающим угрозу и превосходство. Тем не менее, увидев Фаолана с выпрямленным хвостом, высоко поднятой головой и навостренными ушами, остальные волки побросали кости.

Слегка раскачиваясь, Фаолан обошел вокруг Хипа, заглянул тому прямо в глаза, зарычал и обнажил зубы. Потом он заговорил, и от его слов глодатели пришли в еще большее изумление.

— Хип, никакой ты не смиренный. Тебя переполняет гордыня. И ты ужасный лицемер. Гордость и надменность затмили тебе глаза. Ты страшно оскорбил Эдме. Ты думаешь только о том, как бы восхвалить себя. Хочешь на самом деле научиться смирению и унижению? Так я тебе охотно помогу!

Тут Фаолан встал на задние лапы, а передними надавил на плечи Хипа. Это был самый агрессивный жест, на какой только способны волки. Понятно, что присутствующие на мгновение лишились дара речи.

Драки не последовало, кровь не пролилась. При этом четверо остальных глодателей прекрасно поняли, что стали свидетелями чего-то более тревожного, чем драка. Никому из них Хип не нравился, но поведение Фаолана их испугало. Оно нарушало все правила, ведь глодателю не дозволялось принимать властные позы и демонстрировать свое превосходство.

Когда Фаолан снял лапы с плеч Хипа, тот отошел и воровато огляделся по сторонам. На Фаолана смотреть он опасался. Глаза его превратились в узкие щелочки.

— Ты совершил большую ошибку, глодатель! — казалось, слова процеживаются сквозь его зубы. — Я обязательно сообщу об этом. И это будет твой конец.

Тут вперед вышел Свистун. Его голос походил на завывание ветра в глубоком ущелье:

— Никакой это не конец. Это только начало. И ты ни о чем не сообщишь, Хип. Поверь мне!

С этими словами он сам встал на задние лапы, а передними уперся в плечи Хипа. Не успел он отойти, как к Хипу подошел Крекл и повторил этот жест, постаравшись надавить на желтого глодателя всем телом. После настал черед безухого Тирлача, а за ним вышла Эдме.

В ее единственном глазе, словно зеленая искорка, сверкала слезинка. Перед тем как встать на задние лапы, она отчетливо произнесла:

— Ты обидел меня, Хип. Не тем, что укусил за ухо, — это не больно. Ты оскорбил меня своими словами. Поверь мне, я знаю, что такое жестокость. Я из клана МакХитов. Пусть мы и глодатели на Проплешине, но мы — цивилизованные волки. А ты — грубый дикарь, Хип.

После того как она встала лапами на плечи Хипа, вперед снова вышел Свистун.

— Теперь, Хип, тебя действительно унизили. Окажи нам честь, не пытайся казаться более смиренным, чем на самом деле.


Фаолан ничего не сказал, но было видно, что его потрясло такое единодушие со стороны других волков.

Когда наступило время передышки и все заснули, он тоже надеялся на спокойный отдых, но сон никак не шел. Его мысли постоянно возвращались к песне скрилина о щенке, который спрыгивал со звездной лестницы. Его лай почему-то смешивался с отвратительным скрежетом зубов Хипа. Как положить конец этому беспокойству? Сколько еще костей ему нужно найти?

Он еще раз приходил на то место, нашел там несколько костей и захоронил их рядом с лапой Гром-Сердца. При жизни медведица была ему матерью, и он надеялся, что после смерти она будет присматривать за маленьким несчастным щенком. В конце концов, она умеет воспитывать детенышей. Она не только вскормила его, но и вырастила, научила охотиться и прыгать на задних лапах. Наверное, она поможет этой малышке взобраться на звездную лестницу.

Но всякий раз, думая об этом, он вспоминал глупого щенка, который хотел попробовать мясо лисы и наловить лосося в реке. Щенка, у которого не было снов, потому что он не успел пожить. И снова у него возникали подозрения, что малышка, погибшая на вершине каменистого холма, хочет вернуться, но не для того чтобы поймать лису или лосося, а чтобы отомстить.



Глава девятнадцатая

Кости перевернулись


Хип покидал проплешину, дрожа от ярости — ярости и страха. Он с опаской относился к Фаолану с самого первого дня, когда тот перепрыгнул через огненную стену. Когда заговорили, что Фаолан бросает вызов существующему порядку, Хип принялся следить за ним с удвоенным вниманием. До сих пор все складывалось удачно. Ничего лучше той глупой выходки на бирргисе тремя месяцами ранее и придумать было нельзя. Теперь же, как гласит старая волчья пословица, «кости перевернулись», и объектом презрения глодателей стал он, Хип. Но ведь на той кости, что Фаолан выгладывал на Проплешине, было изображено самое важное созвездие для волков, и в виде кого — медведя! Разве это не кощунство? Это явный вызов законам, и он, Хип, проследит за тем, чтобы об этом стало известно другим волкам. Клановые волки, особенно из МакДаффов, и так уже относятся к Фаолану с подозрением. Возможно, случай на Проплешине пойдет только на пользу.

Всю жизнь Хип испытывал к себе самую крайнюю жалость. Среди всех недостатков, какие только встречались у глодателей, — отсутствующие глаза, кривые лапы, сдавленное горло — у него был худший. Ничто не сравнится с отсутствием хвоста!

Хвост — самая выразительная часть тела волка. Если волк держит его высоко и размахивает им, это говорит об уверенности в себе, о радости или о высоком положении в стае. Если хвост вытянут и напряжен, то это признак агрессии и готовности напасть. Полуопущенный хвост — признак покорности, а полностью прижатый к ногам говорит о страхе. Вся жизнь Хипа была посвящена выражению покорности и смирения, но при этом у него отсутствовал самый главный знак этого смирения. Это, пожалуй, раздражало его больше всего.

Так нечестно. Иногда он думал о том, что было бы лучше умереть на тумфро. Но когда новичок нарушил почти все правила бирргиса, даже бесхвостый Хип невольно почувствовал себя выше этого нахала.

Стояла безлунная ночь, и Хип услышал, как Фаолан беспокойно зашевелился. Неужели этот мерзкий наглец собирается снова шастать по своим дурацким делам? Казалось бы, кривая лапа должна оставлять четкие следы, особенно в дождливые ночи, но серебристый волк отличался ловкостью, и Хип полагал, что он давно уже придумал, как скрывать отпечатки лап. Выследить его было труднее всего, да и бегал он очень быстро. И снова мысли Хипа вернулись к тому, как обидно не иметь хвоста. Даже малькад, родившийся с кривой лапой, сумел придумать, как скрыть свое уродство. А как ему, Хипу, обойтись без хвоста? Отрастить, что ли? Ничего, кроме чуда, здесь не поможет.

Хип поднялся и тихо вышел из лагеря гаддерглода. Он попытается проследить за Фаоланом. Ночь темна, но даже в темноте серебристый хвост трепетал, словно сигнальный флажок.


Ночь показалась Фаолану невероятно длинной. Дорога к холму щенка, как он теперь называл про себя то мрачное место, заняла времени вдвое больше обычного. Поначалу у него возникло чувство, будто его преследуют, и он сделал несколько ложных обходов. Потом нашел несколько костей и отнес их к лапе Гром-Сердца. На востоке уже показалась бледная полоска предстоящей зари, прорезавшая тьму безлунной ночи.

Подувший с северо-востока ветер принес с собой влажную дымку; вскоре заморосило. Фаолан попытался внимательнее осмотреть кости, прежде чем зарывать их.

Да, беспорядочное переплетение царапин свидетельствует о бессмысленной, чудовищной жестокости. Какое животное могло сотворить такое? Кто мог с такой свирепостью набрасываться на добычу? Охота для большинства животных была лишь средством добыть пропитание, она не была поводом для демонстрации своей жестокости. К тому же какое сопротивление могла оказать беззащитная жертва? Неужели это признак безумия?

Фаолан вырыл яму поглубже и положил в нее кости рядом с лапой Гром-Сердца, потом повернулся и направился на север, к Восточной Осыпи. Тренировка глодателей на склонах Кривого Хребта все равно должна была сегодня закончиться, и все разойдутся по своим стаям. Туман сгустился, но Фаолан хорошо знал дорогу. Ему было даже приятно, что со всех сторон его окружает влажная пелена. Это все равно что дополнительный слой защиты, помимо еще не сброшенного толстого зимнего меха. По дороге он вспоминал Гром-Сердце и представлял себе, как она поднимается по звездной лестнице вместе с щенком. В мыслях Фаолана малышка ни разу не упала и даже не попыталась вернуться на землю.



Глава двадцатая

Гости Сарк


Сарк считала, что пожила достаточно, чтобы ничему не удивляться, но сейчас расхаживала по пещере, не веря своим глазам. За один день ей дважды довелось испытать крайнее изумление. Сначала — весть об убийстве малькада, а затем — появление матери Фаолана! Она сразу же сопоставила запахи: сомнений не было, это мать того самого щенка, что перепрыгнул огненную стену. Мораг и ее спутник, очевидно, нынешний супруг, пришли с северо-запада, со стороны территории клана МакДонегалов.

Только волчица с такими необычайными способностями могла бы учуять слабый запах Мораг и определить, что он чем-то похож на запах ее потерянного сына. Сама мать не смогла бы унюхать след Фаолана, побывавшего в пещере три месяца назад. По крайней мере, Сарк считала это невозможным. И все же Мораг заметно волновалась, обследуя то место, где некогда лежал Фаолан.

— К тебе часто приходят? — спросила Мораг с подозрительностью в голосе.

— Нечасто.

— Ты ей поможешь? — спросил Брангвен.

— Трудно сказать. Подойди сюда, с другой стороны костра. — Сарк хотела отвести Мораг подальше от шкуры, на которой лежал Фаолан. Ее лапы дрожали, пока она готовила компресс из огуречной травы и березовой коры. — Я приготовлю тебе кору для компресса, только для начала ее нужно будет вымочить в реке. Когда запасы закончатся, ты сама сможешь сделать это лекарство. Просто огуречник и березовая кора. Если огуречной травы не найдется, можно взять мох. В таком случае не нужно будет даже вымачивать.

Голос Сарк дрожал. Она надеялась, что гости этого не заметят, ведь они никогда раньше к ней не приходили и не знали, каков ее голос на самом деле.

— А если не поможет? — настойчиво продолжил Брангвен.

«Что мне сказать? — думала Сарк. — Если не поможет, значит, она ослепнет. Не сможет охотиться. Она станет обузой для своей стаи, для своего клана. Они будут получать все меньше и меньше доли от охоты».

Было заметно, что перед ней довольно умелая волчица. Вероятно, весьма хорошая загоняющая. У нее огромные плечи и мощные задние ноги. Но теперь из-за ухудшившегося зрения она даже ступает неуверенно. Наверное, она слабее, чем кажется. Так часто бывает, когда у волков ухудшается зрение. Обычно они остаются здоровыми в других отношениях, но начинают передвигаться с опаской, словно весь мир вокруг них стал совсем другим, пугающим и неизвестным. Они замыкаются в себе и всё больше удаляются от окружающих, пока от них не остается оболочка былого волка. Это все равно что умереть заживо, оставить свое тело и пасть духом.

— Если не поможет, даже не знаю, что сказать, — вздохнула Сарк. — Возможно, вам придется отправиться в клан МакНамара. Как вы, вероятно, слышали, там снисходительно относятся к самкам, которые раньше хорошо охотились, но состарились раньше времени.

— Но это так далеко, — сказал Брангвен.

Мораг хранила молчание. Даже не пошевелилась. Как будто она уже находилась далеко-далеко отсюда.


Сарк провожала взглядом Мораг и Брангвена, которые шли прочь по извилистой тропе, ведущей от ее лагеря. Потом подбросила еще немного лосиных лепешек в печь для обжига и вернулась в пещеру, к кувшину памяти, в котором хранились воспоминания о Фаолане, собранные с той поры, как он перепрыгнул огненную стену, и до его последнего посещения. Она погрузила морду в кувшин и зашептала:

— В последний день зимы в мое логово пришли волчица Мораг, мать малькада Фаолана, ныне супруга Брангвена и член клана МакДонегалов. Боюсь, она учуяла след своего сына. Это сильная волчица, с широкой грудью и мощными ногами. Вероятно, раньше она была хорошей загоняющей, но сейчас дни ее бирргиса прошли. Она страдает от мутных глаз и, боюсь, скоро ослепнет. Да присмотрит за ней Люпус, когда она вступит на звездную лестницу.

Сарк вышла из пещеры и посмотрела на небо, ожидая появления Гвиннет.



Глава двадцать первая

Чужак


Фаолан потерял счет походам к каменистому холму и костям, которые он там обнаружил. Его не оставляло беспокойство. У него просто в голове не укладывалось, как крохотный щенок мог уйти из жизни таким ужасным образом. Пока не выяснятся обстоятельства этого загадочного убийства, он не сможет соорудить друмлин. Ему не хотелось тревожить кости, не хотелось зря пересекать своими линиями беспорядочные царапины и излагать историю маленького создания, встретившего смерть, не увидев ни единого сна. История не закончена, в этом он уверен. Каждую новую косточку он бережно клал рядом с лапой Гром-Сердца. Пока она рядом, медведица гризли позаботится об их сохранности.

Едва Фаолан покинул гряду, как по склону у тумфро стали подниматься еще два обитателя страны Далеко-Далеко. Гвиннет кружила над головой Сарк, пока та осторожно ступала по каменистой тропе.

— Ты мне и шагу не даешь сделать. Даже вздохнуть спокойно нельзя, не говоря уже о том, чтобы учуять запах, — проворчала волчица.

— Извините! — отозвалась сова.

— Помни, что я тебе говорила. У тебя есть глаза, у меня нос. Ты должна летать высоко надо мной и искать кости, а я пока разнюхаю всё вокруг.

— Да-да, конечно, — уверила ее Гвиннет, хотя Сарк прекрасно понимала, что надолго терпения у нее не хватит. Но и сама Сарк пребывала в смущении. Со всех сторон ее окружали запахи — целая паутина. Различить среди них запах малькада оказалось довольно легко, ведь его мать провела у нее в пещере два дня и три ночи. Тогда же к ней приходил Фаолан, и он тоже принес с собой запах новорожденного щенка. Но с запахами щенка, матери и Фаолана смешивались другие запахи, похожие, но не совсем. Распутать их было трудно. Здесь прошли лось и кугуар, а под их запахами таился запах какого-то волка. Возможно, из клана МакДунканов, хотя он мог быть и из клана МакДаффов. Определить, из какой стаи, и вовсе не представлялось возможным, ведь уже прошло несколько месяцев. И, наконец, поверх всех отчетливо проявлялся запах Фаолана, который побывал здесь не раз в самое последнее время. Как любопытно! Эти запахи располагались в хронологическом порядке, но перепутывались между собой непонятным для Сарк образом. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что, когда Гвиннет пролетала над этим местом, Фаолан как раз находился в ее пещере. А когда она приземлилась, щенок уже был мертв.

— Нашла! Я кое-что нашла! — крикнула сова и опустилась перед волчицей с косточкой в когтях.

Сарк наклонилась и осторожно потрогала косточку лапой.

— Ты, дорогая Гвиннет, нашла кость щенка, очень маленького щенка, возможно, двух дней от роду.

— Да-да, щенка. Малькада!

— Ты превосходишь все мои ожидания. А я вот пока ничего не нашла. Хотя особенно проницательной тебя не назовешь, временами ты демонстрируешь проблеск разума, словно от тебя исходит сияние.

Волчица внимательно вгляделась в черные как смоль глаза совы. В отличие от многих других сородичей у масковых сипух глаза были черными, а не желтыми или янтарными.

Гвиннет подумала, что это какой-то странный комплимент. И в самом деле, когда Сарк немного сердилась, то начинала изъясняться чересчур высокопарным слогом.

— Я что, должна спасибо сказать за то, что не такая умная, как вы? — сказала Гвиннет обиженно.

Сарк тут же поспешила извиниться:

— Извини, я не со зла. Ты и вправду молодец, что нашла кость. Посмотри на эти беспорядочные отметины, свидетельство бессмысленной жестокости. Почему зверь яростно растерзал беззащитную малютку? Возможно, это более важный вопрос, чем вопрос о том, как между собой переплетаются запахи.

Сарк внимательнее вгляделась в кость.

— Фаолана мы сразу можем исключить. Во время убийства он находился у меня в пещере. Поэтому он невиновен. Нам известно, что преступление совершил волк, потому что ты слышала его тяжелое дыхание. о том же самом говорят и глубокие царапины, оставленные его зубами. Они глубже, чем следы от клыков лисицы, но не такие отчетливые, как от зубов кугуара. Что касается запахов, то из всей мешанины я могу выделить пять запахов отдельных волков.

Волчица принялась чертить на земле линии.

— Целых пять! — воскликнула сова.

— Да, пять. Некоторые из них первичные, как я их называю, другие — опосредованные или удаленные. Запах щенка — первичный, как и запах обеи, запах Фаолана и запах матери. Но на их фоне проступает еще один запах, возможно, два. Один — это первичный запах, вероятно, запах убийцы, а другой — опосредованный. В этом я точно уверена. Вопрос в том, как эти два последних запаха переплетаются между собой.

— Значит, ты не можешь определить, какой из них принадлежал убийце.

— Совершенно верно.

— Может, у него был помощник.

— Снова верно, — сказала Сарк, и в ее нормальном глазу сверкнула искорка.

«Только не надо снова про проблески разума», — подумала Гвиннет.

— Нужно обдумать этот вариант с помощником, — сказала Сарк.



Глава двадцать вторая

Гаддерглод начинается!


В стране Далеко-Далеко встречалось мало настоящих густых лесов. На протяжении тысячелетий здесь царили лед и холода, и потому почва была достаточно бедной, чтобы поддерживать растительность. На южной же окраине, граничившей с королевствами Хуула, протянулись обширные луга. Фаолан подумал, что трава и в самом деле поет, когда над ней проносится теплый ветер с юго-запада. Но сейчас эти тихие звуки заглушали возбужденный лай и беспокойный шум волков, собравшихся на гаддерглод. Это было самое ожидаемое и знаменательное событие за последние несколько лет. Посетить его пришли все стаи всех кланов, даже те, у которых не было своих глодателей. Кое-кто уже принялся праздновать, были слышны напевы скрилинов, велись бурные споры по поводу тех или иных пунктов состязаний, хотя сами состязания еще не начались. Самым ярким моментом, способным затмить даже объявление победителя, должно было стать прибытие фенго и тайгов из Кольца Священных вулканов.

Фаолан и Свистун ходили между куч костей, выбирая себе кости для первого задания, когда из-за одного холма к ним подошла Мхайри.

— В этой куче особенно хорошие бедренные кости, — кивнула она на один из холмиков, не такой высокий, как остальные. — Выглядит, как будто в ней кто-то уже порылся, но на самом деле это не так.

Ни Фаолан, ни Свистун и никто из глодателей еще не привыкли к уважению, которое вдруг стали проявлять к ним остальные волки. В конце концов, это временно. Как только состязания закончатся, всем глодателям, кроме победителя, придется вернуться к своей обычной жизни. Фаолан даже представить не мог, что останется глодателем навсегда, хотя и не был уверен, каковы его шансы на победу. Пусть он и обладает способностями, которые ценят волки Стражи, но ведь его окружают мрачные слухи. Он бросил вызов существующему порядку, а теперь еще и создал кощунственное изображение созвездия Великого Волка в виде медведя. Не обошлось здесь без Хипа, который постарался рассказать об этом как можно большему числу волков. Фаолан решил не менять рисунок, но не знал, понравится ли он членам Стражи. Вдруг он их тоже рассердит?

— Пойдем, посмотрим, пока другие не опередили, — предложил Свистун и направился к куче костей.

— Можешь немного задержаться, Фаолан? — спросила Мхайри.

— Ну… Возможно.

— Я… я… — замялась Мхайри. — Я просто хотела пожелать тебе удачи. И еще мне кажется, у тебя хорошо получится охотиться в бирргисе. Ты быстро бегаешь и можешь даже стать помощником лейтенанта или занять место в первой линии. Правда, передовые волки порой сталкиваются с капитаном и мешают ему, но это нечасто случается. Не беспокойся об этом.

— Насколько я полагаю, это не нарушение законов бирргиса, — сказал Фаолан. Это был не вопрос, а просто констатация факта.

— Нет, конечно же. Почему ты вообще об этом подумал?

— И в самом деле, почему? Ведь в первых рядах не бывает глодателей. Зачем оскорблять волка, который не глодатель?

— Мне кажется, ты не понял, что я хочу сказать, Фаолан. Тебя не накажут, если такое случится.

— Я все прекрасно понял. Меня не накажут на этот раз, потому что это особенный бирргис. Но если у меня ничего не выйдет и я вернусь в стаю, то правила игры снова поменяются.

— Наверное, да, — сказала Мхайри нерешительно, будто желая что-то добавить.

— Что еще, Мхайри?

Она на мгновение посмотрела ему прямо в глаза.

— Фаолан, в лагере ходят кое-какие слухи.

— Какие слухи?

— О той кости, которую ты выгрыз во время тренировки в месяц Трескучего Льда. Некоторые говорят, что это…

— Кощунство?

— Да.

Она снова бросила на него взгляд. Шерсть на ее загривке чуть-чуть приподнялась.

— Я изобразил на ней созвездие. Вырезал Великого Волка таким, каким его видела моя вторая мать и кормилица.

— Медведица гризли?

— Да. Она первой мне показала это созвездие. Ее сородичи называют его Великим Медведем.

Мхайри слегка склонила голову в сторону.

— Довольно любопытно.

— Да, Мхайри. Любопытно, но это не кощунство.

— И в самом деле не кощунство. Но все же будь осторожен.

Мимо них пробежала стайка щенят, гоняющихся друг за другом.

— Чур, я вне игры! — прокричал один из них. — Мне надоело играть в салки. Давайте играть в «Пойдем к Сарк».

— Глупая игра, — проворчала Мхайри, повернулась и пошла. Но Фаолана возня щенков заинтересовала. Заводилой среди них была маленькая белая волчица. Она обратилась к пегому щенку, по бурому меху которого были разбросаны серые и черные пятна.

— Ты будешь Сарк.

— Но я мальчик.

— Это неважно. А ты — обеей, — обратилась она к другой девочке цвета штормового облака.

— Они вонючие, — заныл щенок.

— Нет, не вонючие. В этом-то все и дело. Совсем не пахнут. Хватит ныть, это всего лишь игра. А ты, Бриони, — повернулась она к еще одному белому щенку, вероятно, своему брату, — ты будешь малькадом. Подними одну лапу и ходи на трех, как будто ты таким родился. Помнишь, мы же тренировались.

— Конечно, — покорно отозвался белый щенок, словно уже давно привык, что им командуют.

— А я буду матерью.

Маленькая волчица тут же бросилась на землю и принялась всхлипывать.

— Не забирай моего щеночка! Это мой последний выводок. Обещаю, у меня больше не будет детей. Оставь мне мою последнюю доченьку!

— Я не дочка, я сын, — отозвался белый щенок.

— Ты как будто дочка. И вообще, закрой пасть.

Тут к ним подошла девочка, исполнявшая роль обеи, и сурово произнесла:

— Я должна отнести этого малькада на тумфро. А ты пойдешь к Сарк и забудешь обо всем. Она сварит тебе зелье.

Заводила кивнула на пегого щенка и громко прошептала:

— Начинай смешивать зелья!

— Мне нечего смешивать. У меня нет травы, листьев или хотя бы коры.

— Ну смешай грязь с камнями. Это же понарошку.

Она повернулась к другому щенку.

— Когда малькад выживет и вернется в стаю, ты начни пинать его и кусай за ухо. Но только понарошку.

Фаолан не сводил с них глаз. «Только понарошку! Но ведь это моя жизнь. Они играют в мою жизнь». Он открыл пасть, но не знал, что сказать. Уж, во всяком случае, не глодателю распекать молодых волчат.

Тут из-за камня вышла Мхайри.

— А ну-ка прекратите, — строго сказала она. — Нашли место и время.

— Почему ты нам запрещаешь играть? — спросила заводила. — Только потому, что ты большая?

— Нет, — уверенно ответила Мхайри и кивком указала на Фаолана. — Потому что перед вами глодатель. И все это он пережил по-настоящему, а не понарошку. Никто не притворяется, когда пинает его или кусает.

Волчата замолчали. Потом заговорила маленькая белая волчица:

— Какой ты большой! Никогда таких не видела. Это ведь ты прыгнул к самому солнцу, правда? Говорят, ты нарушил порядок.

— Я не прыгал к солнцу. Я прыгал, чтобы остаться в живых.

Фаолан выпрямился, расставил лапы пошире и приподнял хвост. Сейчас, в вечернем свете, он казался больше обычного. Волчата снова замолчали. Они никогда не видели, чтобы молодой волк держался так величественно. А ведь он всего лишь глодатель!

Вдруг тишину прервал вой. Это выла Аластрина, скрилин Каррег Гаэра МакДунканов. Вскоре к ней присоединились и другие скрилины. Их пение сопровождали возбужденные лай и визг волков.

— Идут! Идут! Фенго Финбар и тайги идут!

— Пошли, — предложила Мхайри. — Я знаю место, откуда всё видно.

Фаолан пошел за Мхайри вверх по крутому скату. Вскоре к ним присоединилась другая волчица.

— Это моя сестра Дэрли, — сказала Мхайри, обернувшись.

Мех Дэрли был темно-бурым, не таким светлым, как у Мхайри, но между ними явно наблюдалось сходство.

— Вон, глядите! — воскликнула Дэрли, когда они взобрались на вершину. Вдоль узкого прохода длинной шеренгой выстроились волки.

— Слышишь тинулабу? — спросила Мхайри.

— Слышу что? — переспросил Фаолан.

Мхайри и Дэрли изумленно переглянулись.

— Ты не знаешь, что такое тинулаба? — спросила Дэрли.

— Нет.

— Тинулаба — это звук, который издают хвостовые кости, когда стучатся друг о друга. Это слово буквально означает «клацанье костей». Волки Священной стражи делают себе ожерелья из маленьких хвостовых костей разных животных.

— Они носят ожерелья? Я думал, их носят только вожди кланов и члены рагнайда.

— И стражи. Но только из хвостовых костей. Они их выгладывают.

— Изображают на них разные рисунки?

Фаолан удивился по-настоящему. Хвостовые кости ведь такие маленькие!

— Да, и ты тоже научишься, когда… — Мхайри осеклась. — Ну, то есть если тебя выберут членом Стражи. Тайги тебя научат.

Лай и вой прекратились. В тишине было слышно только, как со стороны волков Стражи дует ветер и доносит тихое клацанье — тинулабу. Это был не просто звук, а настоящая музыка, перезвон костяшек, эхом отдававшийся прямо в спинном мозгу Фаолана.

Стражи остановились в самом узком месте прохода, и Фаолан смог рассмотреть их как следует. Это были крупные, мощные животные. Часто говорили, что уродство малькадов порой оборачивается силой. И в самом деле, даже издалека стражи излучали такую уверенность, какую Фаолан редко видел в других волках.

Самое пышное ожерелье украшало шею фенго. Крошечные косточки виднелись даже в косичках на его бороде. Мхайри и Дэрли принялись перешептываться.

— Вон Джаспер, — указала мордой Дэрли на темно-бурого волка.

— А это Брайар, правда? — спросила Мхайри.

— Рыжий волк с больным глазом?

— Да. Там два рыжих волка, и я всегда их путаю, потому что у них обоих больные глаза.

Фаолан удивился, что им так много известно о стражах. Казалось, они знают каждого из них, в курсе, какой у кого недостаток, и узнают их всех на таком расстоянии.

— Они брат и сестра. От этого их труднее различать, — сказала Дэрли.

— Брат и сестра? — Фаолан даже не пытался скрыть свое изумление.

— Да. Правда, необычно? Два малькада в одном выводке.

— Наверное, это неплохо… То есть для щенков. — Фаолан старался не употреблять слова «малькад». — Есть с кем дружить.

— Но не для матери, — вздохнула Дэрли. — Представь только — сразу два малькада. А вдруг у нее в тот год родились только два щенка?

— Но они оба выжили и вернулись в клан, — сказала Мхайри. — Представь себе это!

Фаолан посмотрел на сестер. Как им повезло, что они родились нормальными и здоровыми! И хотя он никогда бы не променял свою жизнь на другую, разве не чудесно было бы иметь брата или сестру? Разве ему не было бы легче, если бы их обоих отнесли на тумфро?



Глава двадцать третья

Совет Гвиннет


Первым пунктом Гаддерглода был намечен бирргис. Разведчики уже отправились на поиски карибу, мигрирующих на север. Едва зашло солнце, один из разведчиков вернулся с хорошей новостью. Небольшое стадо только что перешло реку и направлялось на северо-восток неспешным шагом.

— К западу или востоку от Кривого Хребта? — спросил Лайам МакДункан.

Крупный серый волк стал вождем клана после смерти своего отца. Правда, говорили о том, что реальной властью обладает его мать Катмор, с которой он советуется перед каждым важным решением.

— Они обходят его с запада и направляются на восток.

Послышались голоса одобрения. Это означало, что стадо идет прямо на территорию МакДунканов.

Вперед вышла Катмор.

— Не особо радуйтесь. У подножия гор стадо может разделиться. Надеюсь, бирргис глодателей сумеет выполнить маневр. В конце концов, умение зажимать стадо очень важно для стражей. Они все время должны находиться у Священного Кольца вулканов и не могут удаляться слишком далеко в погоне за добычей. У них нет такой возможности отправляться на долгие охоты, как у нас. Посмотрим, как проявят себя эти молодые глодатели.

— Я раньше никогда не выполнял этот маневр, — упавшим голосом произнес Тирлач.

— Позволь мне смиренно напомнить тебе, Тирлач, что никто из нас раньше его не выполнял, — вмешался Хип.

Из глотки Свистуна послышалось злобное сипенье.

— Позволь мне смиренно посоветовать тебе заткнуться и отведать лосиных испражнений, — прохрипел он.

Остальные глодатели приглушенно усмехнулись и завиляли хвостами. Несмотря на волнение Тирлача, всем глодателям нравилось, что они хотя бы раз побудут полноправными членами бирргиса и не станут вынюхивать мочу и кал добычи. На этот раз роль чистильщиков досталась другим волкам.

— Смотри, как он вертится! — невысокая Эдме слегка ткнула Фаолана и указала головой на Хипа, отошедшего в сторонку. Несмотря на то что у нее был всего один глаз, она всегда всё цепко подмечала. Желтый волк простерся в пыли перед красивым черным волком из клана МакДаффа, очевидно, занимавшим высокое положение в рагнайде.

— О чем он говорит? — спросила Эдме.

Фаолан навострил уши. Но, как это бывает среди глодателей, лучше всего разбирал речь на расстоянии безухий Тирлач.

— Лорд МакДафф, я понимаю, что ваш достопочтеннейший сын согласился исполнять обязанности чистильщика, дабы мы, недостойные волки, на этот раз заняли более высокое место в бирргисе. И хотя с моей стороны это слишком самоуверенно…

— Начинается, — сказала Эдме. Они осторожно подползли поближе и могли слышать Хипа без помощи Тирлача.

— Я мог бы дать вам несколько скромных советов относительно вынюхивания выделений добычи.

Такова была обычная для Хипа манера лести и самоуничижения, но его слова, к счастью для всех окружающих, прервал призывный крик, возвестивший о сборе волков для охоты.

Фаолану предстояло бежать в стае бок о бок с Дэрли, сестрой Мхайри. Она замыкала западный фланг. Хип также бежал в западном фланге.

«Почему они не поставили его хотя бы на восточный? — мрачно подумал Фаолан. Почему не поставили рядом с ним Свистуна? Почему всегда этот Хип?»

Едва они начали выстраиваться, Крекл пролаял:

— Смотрите! Совы! Много сов!

Дэрли остановилась и посмотрела на небо.

— О да! Им нравится наблюдать за гаддерглодом. В основном это угольщики и кузнецы-одиночки.

«Интересно, а Гвиннет тоже там?» — подумал Фаолан.

И тут же масковая сипуха устремилась вниз и приземлилась прямо перед ним.

— Ах, Гвиннет, как же я рад тебя видеть! Я постарался последовать твоему совету. Стал глодателем.

— Я вижу.

— Только у меня… я…

— Немного ошибся? Да, я слышала о твоем первом бирргисе.

Фаолан опустил хвост.

— Да я понимаю, ты усвоил урок и все такое…

Фаолану показалось, что она хочет сказать о чем-то еще, но не решается. Он заглянул в ее черные глаза.

— Ты что-то хочешь сказать еще?

— Подожду до конца бирргиса. Тогда и поговорим.

Послышался клич: «Добудем кости!» Это был призыв к началу бирргиса.

— Мне нужно бежать, Гвиннет.

— Я знаю, дорогуша. И у вас, глодателей, в этом бирргисе больше ответственности, чем обычно.

— Почему это?

— Замечены чужаки. Некоторые разведчики и другие волки, обычно занятые в бирргисе, отправились их выслеживать. Я постаралась помочь, насколько могла. Но важнее то, что сейчас у вас, глодателей, появилась возможность проявить себя. Позволь лишь дать один совет.

— Какой?

— Скорость — это не самое главное.

— А, это я хорошо усвоил, не волнуйся! Я не буду путаться под ногами у загоняющих.

— Я знаю. — Гвиннет сделала паузу и продолжила. — Послушай, я много летала над Далеко-Далеко и повидала много бирргисов с такой высоты, о какой ни ты, ни другие волки не имеете ни малейшего представления. Главное в этом — сигналы: подергивание ушами, взмах хвоста, смена шага. Дело не в скорости, дело в безмолвном разговоре между волками, благодаря которому они превращаются в реку, которая растекается по равнине и окружает добычу.



Глава двадцать четвертая

Бирргис глодателей


Хип прекрасно понимал, что на бирргисе он не соперник Фаолану. Но как перехитрить его? Если что-то и раздражало дерзкого волка сверх меры, так это скрежет его, Хипа, зубов во время глодания. В такие моменты волосы на загривке Фаолана вставали дыбом, а сам он едва сидел на месте. Хип считал, что звуки, которые издают его зубы, ничем не отличаются от звуков, которые издают зубы других глодателей, но если Фаолану они не нравятся, то грех этим не воспользоваться.

Для этого ему вовсе не нужно глодать кость. Он умел скрежетать зубами и без кости. Поэтому он так обрадовался, когда их с Фаоланом поставили на один фланг. Уж он-то воспользуется этим шансом и сведет ненавистного глодателя с ума!

Волки бежали трусцой по холмистой местности, впереди двигались разведчики. Вскоре показалось стадо карибу. Ветер дул с его стороны, и животные не могли учуять волков. Это позволило хищникам подобраться поближе. Чем дольше они передвигаются неспешным шагом, тем лучше, ведь так они берегут силы для обходных маневров и атаки. Конечно, если ветер поменяется, то придется поменять и тактику.

Фаолан старался как можно сильнее сосредоточиться на охоте. Наконец-то он полноправный член бирргиса — он не чистильщик, он не спит и не наблюдает за волками с дальнего холма, а самый что ни на есть участник охоты. Это происходит на самом деле. Он едва видел мелькавшую под ногами землю и едва ощущал, как ступает лапами. Разве что по телу упругими волнами разливалось приятное тепло. И еще глухие вибрации от сотни ног по соседству. Радость единения со своими собратьями охватила его всего. Он не один, он рядом со своими, он нужен им.

Хорошо, что перед охотой он поговорил с Гвиннет. Она дала действительно ценный совет. Только что он различил второй сигнал, прошедший по всему флангу, и понял, что это приказ сомкнуть ряды. «Как и говорила Гвиннет, — думал он. — Бирргис — словно река, которая растекается по равнине и окружает добычу. И я — часть этой реки». Впервые Фаолан понял, что значит хвлин, правила волков из страны Далеко-Далеко приобрели для него смысл. Язык молчания становился понятным.

А вот еще один безмолвный знак: подергивание ушами крайнего правофлангового. Ветер переменился, карибу почуяли запах волков, и бирргис тут же увеличил скорость.

«Держаться ближе!» Сигнал прозвучал для Фаолана так же отчетливо, как если бы был подан вслух. Он почувствовал, как бирргис напрягся перед атакой.

«Это прекрасно!» — думал Фаолан. Их движения безупречны. Вдруг ему пришло в голову сравнение с игрой в билибу. Волки почти волшебным образом передвигались по равнине, словно камешки по расчерченному полю или звезды в созвездиях на ночном небе.

В безлунные ночи, когда звезды сияют ярче, Фаолану иногда казалось, что земля, на которой он стоит, — это всего лишь небольшая звезда в безграничном пространстве. «Я — часть чего-то большего». Земля и небо, волки и совы, звезды и камни, грязь и кости — все это переплеталось в хитром узоре.

Снова сигнал — на этот раз приступить к маневру. Для начала они должны загнать карибу в узкий проход, чтобы олени не разбежались по равнине впереди. Под руководством крайних с флангов волки принялись обходить стадо с обеих сторон, беспрестанно обмениваясь безмолвными сигналами.

«Урскадамус!» Этот гнусный глодатель Хип снова заскрежетал своими зубами, будто грызет кость. Особенно мерзкий звук издавал один из его резцов с зазубриной. Неужели никто этого не слышит? Фаолан поводил глазами по сторонам, сбился с ритма и едва не споткнулся. Опять этот зуб! Глаза Хипа засверкали, его пасть пересекла кривая ухмылка. Он делает это нарочно! Фаолан почуял, как напряглась Дэрли, заметив неровный бег своего соседа. Похоже, она уже начала было восхищаться его ловкостью и слаженностью движений. Ну что ж, он не позволит Хипу сбить себя с толку!

Подан очередной сигнал. Разведчики нашли в стаде кайлих, и теперь передовые волки поворачивали бирргис на восток. После этого вперед устремятся два передовых и блокирующая, чтобы отделить кайлих от стада. Но ни на мгновение не прекращающийся скрежет мешал Фаолану сосредоточиться на сигналах. Все равно что надоедливое гудение комаров в летние месяцы. «Он делает это нарочно!» Фаолан снова едва не споткнулся. И снова Дэрли окинула его тревожным взглядом. Вскоре к ним подбежал тайга. Нужно как можно быстрее отвлечься от этого звука, иначе он сведет его с ума. Кэг-мэг!

Кайлих уже отогнали от стада, и после сигнала самки отбежали назад, а вперед выдвинулось восемь самцов. Последний этап бирргиса, пожалуй, самый увлекательный, хотя и сложный. Волки постоянно обменивались сигналами, и Фаолан ждал, не позовут ли они глодателя на помощь. Он бы сам легко загнал кайлих, если бы не этот отвлекающий мерзкий звук. Когда глодатели затаились в высокой траве с другими членами стаи, звук только усилился. Так нечестно. Похоже, что никто кроме Фаолана его не слышит. До серебристого волка вдруг дошло, что Хип не только пытается сбить его с толку, но и подбивает нарушить одно из самых важных правил бирргиса — запрет на шум перед финальной атакой. Если сейчас Фаолан зарычит или огрызнется на Хипа, то в первую очередь обвинят его самого.

«Я должен дотерпеть до конца. Я выдержу, я смогу». Но клацанье зуба с трещиной казалось почти невыносимым. Фаолан попытался отвлечься, вспомнить о чем-нибудь приятном. «Послушай, как поет трава», — повторял он себе.

Хип подполз поближе и, коварно ухмыляясь, открыл пасть, чтобы с шумом захлопнуть ее прямо перед Фаоланом. Фаолан увидел тот самый поврежденный клык, а потом, когда Хип принялся скрежетать зубами, услышал совершенно мерзкие звуки, вонзавшиеся прямо в мозг Фаолана словно занозы.

Тем временем подали сигнал к атаке, и Фаолан его пропустил. Эдме обернулась и с разочарованием посмотрела на него. Он вскочил на ноги, но было уже поздно. От волнения он даже споткнулся, упал и нарушил строй. Образовавшийся промежуток поспешила заполнить маленькая волчица. Со всех сторон послышался возбужденный лай — это волки помчались на решительный штурм кайлих. Фаолан же валялся на земле, словно он был совсем ничтожный волк, не тот, что некогда вставал на задние лапы подобно медведю гризли.


Когда охотники вернулись в лагерь, Гвиннет уже ожидала Фаолана.

— Ну, как прошло?

— Э… могло быть и лучше. Я несколько раз споткнулся, а под конец даже упал.

— Упал?!

Сова наклонила голову под немыслимым углом и в изумлении посмотрела на него своими черными как смоль глазами.

— Давай пока не будем об этом. Ты же хотела сказать мне что-то еще.

Гвиннет огляделась по сторонам, описав головой почти полный круг. От этого Фаолану стало слегка не по себе. Какие же все-таки они странные существа! Он так и не привык к их движениям, которые совы совершали благодаря своим маленьким косточкам в черепе.

— Да-да, я хотела поговорить с тобой наедине. Очень серьезно.

Фаолан почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Разумеется, говори.

Масковая сипуха указала головой на большую скалу, и они укрылись за ней.

— Так в чем же дело?

Гвиннет глубоко вздохнула.

— Ты наверное, помнишь… — она слегка поперхнулась и продолжила. — Помнишь того щенка на вершине холма к северу от Топи?

Фаолан кивнул.

— Сарк сказала, что на пути к ней ты видел этого щенка и очень расстроился, что понятно.

Фаолан снова кивнул.

— Так вот, Фаолан, мне довелось стать свидетельницей ужасного убийства этого самого щенка.

Убийства! В том, что беспорядочные отметины на костях оставили крупные зубы, сомневаться не приходилось, но чтобы щенка загрызли таким зверским образом, пока он еще был живой! Действительно, история малышки еще не закончена.

Гвиннет нервно моргнула.

— Похоже, ты не так уж удивился.

— Я видел кости. Но ты видела убийство.

— Я слышала убийство, но не видела, кто это сделал. Ты ведь знаешь, что у нас, масковых сипух, превосходный слух. Земля была скрыта под густыми облаками, и я ничего не видела, но слышала жалобный вой, треск костей и мышц, а также тяжелое дыхание. Дыхание волка и топот его лап, когда он убегал. Следов там, конечно, не осталось, потому что там в основном сланец и камни. И что тебе известно про кости?

— Убийца был волком! — воскликнул Фаолан в негодовании, словно не до конца веря в это. Волосы у него на загривке стали дыбом. — Я никак не могу забыть эту малышку. Меня же тоже когда-то оставили погибать на тумфро. Как я мог смотреть на нее и не вспоминать свои беды? Но чтобы ее растерзал волк!

— Да, я понимаю, — тихо отозвалась сова.

— Я решил соорудить друмлин.

— Друмлин? Это древнее волчье слово, обозначающее костяной курган?

— Наверное. Я не знаю. Я еще не до конца познакомился с обычаями и словами волков. Но я хочу почтить память несчастной бедняжки. Поэтому я возвращался туда, чтобы найти все кости.

— Будь осторожен, Фаолан. Очень осторожен. Нельзя, чтобы тебя поймали с этими костями. Я знаю, как к тебе относятся другие волки. Они и так уже шепчутся, что ты нарушил порядок, перепрыгнув через огненную стену. На самом деле ты бросил вызов не порядку, а им. Пока им неизвестно об убийце, но как только они узнают, то попытаются обвинить тебя. Я сова, но я знаю этих волков.

— Возможно, лучше, чем я, — вздохнул Фаолан. — Некоторые из них даже утверждают, что я пришел из Сумрачного мира.

— Вот именно! Они невежественные и суеверные, а суеверные волки способны на коварство. Это ведь твоя кость?

— Да. Один даже сказал, что на самом деле ощущает жар от вырезанного мною солнца.

— Раньше они никогда не видели таких красивых рисунков. Они этого не понимают. Они думают, что нормальный волк на такое не способен.

— Но что, если я не нормальный волк?

— Дорогой мой Фаолан, то, что ты не нормальный, не означает, что ты плохой. По мне, так ты даже выдающийся волк!

Сова немного помолчала и спросила:

— А что с друмлином? Ты соорудил его?

Фаолан грустно покачал головой.

— Еще нет. Что-то мне кажется неправильным. Я пока хотел сохранить косточки, такие крохотные. Возможно, мне нужно подождать, пока убийцу не поймают.

— И где же ты их хранишь?

Фаолан поднял голову и посмотрел в темные глаза подруги. В его взоре засияли искорки.

— Ага, — тихо произнесла сова. — Рядом с лапой Гром-Сердца, конечно же.

Гвиннет впервые встретилась с Фаоланом возле скелета медведицы гризли. Масковую сипуху привлекла жалобная погребальная песнь волка, который оплакивал смерть свой кормилицы. Сейчас же сове было очень грустно, оттого что она принесла ему такие печальные новости. Он и без того немало пострадал, а теперь еще и это. Ну что ж, по крайней мере, она рассказала ему про убийство после бирргиса. Хотя, было трудно представить, что могло бы случиться хуже падения! Падения!



Глава двадцать пятая

Последнее место


Гаддерхил клана Макдунканов был большим, но недостаточно обширным, чтобы принять всех волков и всех сов, которые собрались, чтобы выслушать результаты бирргиса. Поэтому решено было объявить их снаружи, на поляне, вокруг которой на ветвях берез расселись совы.

Успехи волков-глодателей оценивали баллами, принимая при этом во внимание различные детали. Очки ставились за скорость, ловкость, слаженность движений, соблюдение строя, понимание сигналов. За исключительное мастерство назначались дополнительные очки. Прежде чем объявили результаты, волки долго шептались, кому же поставят дополнительные очки и за что. Но тут на пенек вскочил Лайам, и все замолчали.

— Тайги посовещались и вынесли решение. Я имею честь объявить, что в первом состязании гаддерглода вы все продемонстрировали неплохое мастерство. Сначала назову победителя — это глодатель Крекл из клана МакДаффов. Он набрал десять очков за бег и еще десять за строгое следование правилам. Пять очков ему присуждаются за скорость, а четыре — за понимание сигналов. И хотя оценка эта довольно средняя, в финальной атаке Крекл совершил мощный прыжок, за что получает дополнительные десять очков. Без штрафа за невнимательность, толчки или падения это в общей сложности составляет тридцать девять очков!

Волки встретили эту речь ликованием. Счет был достаточно высоким — не таким, правда, как у легендарного Хаймиша, первого фенго Стражи, набравшего за свой бирргис целых пятьдесят очков, — но все равно впечатляющим.

Сделав паузу, Лайам МакДункан продолжил речь. Второе место было присуждено не кому иной, как маленькой Эдме, которая получила дополнительные очки за быстроту реакции после падения Фаолана и за то, что ее зубы вонзились в самую важную артерию умирающего животного.

Фаолан слушал, как волки вокруг него обсуждают результаты соревнования. До него, казалось, только сейчас дошло, что он, прыгнувший к солнцу волк, не только не показал лучший результат, но даже не занял призового места. Третьим назвали Тирлача, набравшего в общей сложности двадцать пять очков.

— Четвертое место с общим счетом в двадцать два очка занимает глодатель из стаи Голубой Скалы клана МакДункана по имени Свистун.

Снова звуки ликования.

Остались два глодателя. Фаолан начал нервно ерзать на месте. Ему казалось, что все взоры собравшихся, как волков, так и сов, обращены теперь на него.

— Пятое место, без дополнительных очков и с двумя очками штрафа за невнимательность, — тут Лайам сделал небольшую паузу, — присуждаются глодателю Хипу из Речной стаи.

Хип тут же принялся привычно валяться в пыли, утверждая, что такой недостойный, такой низменный волк, как он, не заслужил подобной чести. Впрочем, поскольку он привык покорно воспринимать то, что уготовила ему судьба, он смиренно соглашается с результатами. На этом его речь не закончилась, и он долго продолжал бормотать в таком же духе, когда все уже отвернулись от него.

— Шестое место со штрафом в двадцать очков за падение в последней стадии бирргиса и за невнимательность к сигналам присуждается глодателю Фаолану из стаи Восточной Осыпи клана МакДункана.


К Фаолану подбежала Мхайри.

— Что случилось?

— Ну, с тобой я не столкнулся.

— Да, но ты споткнулся, упал и пропустил сигнал к последней стадии атаки. До падения ты шел вровень с Креклом, — сказала Мхайри взволнованно.

— Но не пришел. Я был невнимательным, рассеянным…

— Хип тоже был невнимательным.

— Правда?

— Ты что, не слышал? Он получил два очка штрафа за невнимательность.

— Нет, не слышал, — признался Фаолан. Теперь ему уже было все равно. — Только из-за своей невнимательности он не упал.

Тут к ним подошла Дэрли и вмешалась в разговор:

— Хип часто отвлекался и смотрел по сторонам, я следила за ним. Мне следовало сообщить об этом тайгам.

Фаолан хотел сказать, что тоже видел, как Хип отвлекался, но это только подтвердило бы его собственную невнимательность к охоте.

— Так что же произошло, Фаолан? — настаивала Дэрли. — Ты так хорошо бежал бок о бок со мной, а затем тебя как будто подменили. Я точно почувствовала перемену до того, как ты споткнулся в первый раз.

Фаолан устало покачал головой. Как рассказать о том, что имело значение только для него? Как объяснить, что его отвлекали неприятные, но совершенно не воспринимаемые другими волками звуки? Ничтожные, как писк комара.

Мхайри наклонила голову и посмотрела Фаолану прямо в глаза. В ее зеленых глазах он разглядел золотистые искорки. «Похоже на звезды», — подумал он. Мхайри с Дэрли как будто тоже разглядели что-то в нем. Между тремя молодыми волками возникло нечто вроде глубокого единения.

— Дэрли, Мхайри, я скажу вам, что меня отвлекло, но это может показаться глупым.

— Нет-нет, вовсе нет! Говори! — воскликнули волчицы.

— Это все Хип.

— Тебя отвлек Хип? Он сам постоянно отвлекался по сторонам.

— Да, но при этом успевал еще кое-что делать. Вы когда-нибудь видели выглоданные им кости?

— Вообще-то нет, — ответила Мхайри. — Он же не из нашей стаи.

— Говорят, его рисунки не так уж хороши. Грубоватые и некрасивые, — заметила Дэрли.

— Да, верно, но есть кое-что еще. Один из его резцов — с зазубриной. Если присмотреться, то это видно по линиям, которые он выгрызает. А если сидеть рядом с ним, то слышно, как неприятно клацает этот зуб.

— Да, это как Тадеус, наш маленький братик. Ненавижу, когда он начинает причмокивать во время еды, — сказала Дэрли.

— И хлюпает, когда пьет, — добавила Мхайри.

Вроде бы они понимают.

— Но только гораздо хуже. Просто невыносимо. Этот звук сводит с ума, это настоящий кэг-мэг. Все равно что полчища комаров во время летней луны Мух.

— Но он же не грыз кость во время бирргиса! — недоуменно воскликнула Мхайри.

— Нет, но он скрежетал зубами и нарочно делал такой звук. Он хотел сбить меня с толку. Когда я сам грызу кость, терпеть еще можно, хотя я и не знаю почему. Когда же я бежал, то сосредоточиться было труднее. Перед финальной стадией я пропустил сигнал, потому что Хип подобрался ко мне как можно ближе, открыл пасть и принялся скрежетать зубами прямо у меня под ухом. У меня как будто занозы прямо в мозг впивались. Он ненавидит меня.

Мхайри и Дэрли обменялись сомневающимися взглядами.

— Поверьте мне, — сказал Фаолан с обреченностью в голосе.

— Ну ладно, пойдем к кругам глодания, — заключила Дэрли. — Состязания будут длиться еще три дня. К тому же выглоданные кости ценятся больше бирргиса. Можно еще нагнать остальных.

— Надеюсь. Как я сказал, когда я грызу кость, звук не так раздражает.

— И ты не знаешь почему? — спросила Мхайри.

— Нет.

— А я знаю. Потому что ты художник, Фаолан. Настоящий художник.



Глава двадцать шестая

Узоры на костях


И снова Фаолан сидел в одном круге с Хипом. Хорошо, что он поговорил с Мхайри и Дэрли. Скрежет надломленного зуба Хипа с трещиной был почти таким же отчетливым, как и во время бирргиса, но сейчас он не так его раздражал. Возможно, то, что серебристый волк поведал другим о своем волнении, уже немного успокоило его. Даже если они сами не слышат этого звука, Фаолан впервые в жизни поделился своими переживаниями с другими волками. Краешком глаза он видел, как сестры подходят к кругу, как и обещали. Он постарался грызть кость потише, чтобы Дэрли и Мхайри смогли расслышать скрежетание зубов Хипа.

Сестры остановились по другую сторону от желтого глодателя.

— Забавно, — сказала Дэрли как бы между прочим. — Для некоторых слишком темная поверхность кости была бы помехой, а тебе удается выгрызть ее так глубоко.

Она не знала, как еще заговорить. Линии Хипа действительно были глубокими, но не такими уж красивыми. Скорее грубыми. И еще было заметно, что один зуб действительно неровный.

— Ах, как я польщен вашим замечанием, — как всегда, Хип принялся тереться мордой о землю в знак покорности.

— Пожалуйста, давай обойдемся без формальностей. Нам просто хочется посмотреть, как ты работаешь.

Фаолан прекратил глодать кость и сделал вид, что полирует ее, растирая мягкими перепонками между пальцами на лапах. Такая обработка преследовала две цели. Во-первых, она придавала кости особый запах владельца, а во-вторых, очищала ее от мелкой костной пыли. А для Фаолана нашлась еще и третья цель — помолчать, чтобы не мешать прислушиваться остальным.

Дэрли и Мхайри стояли достаточно близко, чтобы различить особый звук зубов Хипа. Он видел, как сосредоточены их морды и как напряжены уши. Увидели ли они характерные отметины на кости Хипа? Вот они повернулись и пошли прочь. Хип перевел свои зеленые глаза на Фаолана, а потом прошептал как будто себе под нос, хотя его услышали все глодатели в круге:

— Даже представить себе не могу, почему такие высокопоставленные волчицы, члены Каррег Гаэра, предпочли посмотреть на мое ничтожное произведение.

Никто ничего не сказал.

Глодатели продолжали глодать. Было слышно лишь нестройное клацанье зубов, пока Эдме не подняла голову.

— Ах! А вот и фенго Финбар.

Хип тут же выпустил кость из зубов и прижался к земле не только мордой, но и всем телом, отчаянно извиваясь.

— Встань!

Финбар был красивым бурым волком с лоснящимся мехом, только одна из его задних лап была настолько скрючена, что казалось, будто она повернута в обратную сторону.

— На время состязаний обычные формальности отменены. Стараться соблюдать их было бы пустой тратой времени, когда перед вами столь важное дело. Я пришел напомнить, что вы должны придумать историю и запечатлеть ее на кости. Во время нашего покойного и достопочтенного фенго Хаймиша задание еще более усложнилось. История должна быть четкой, посвященной одной идее и выраженной в конкретных примерах и фактах. Старайтесь избегать привычных штампов.

Эдме подняла лапу.

— Извините, достопочтенный фенго, но не могли бы вы привести пример истории, которую вырезали волки во время прошлых состязаний?

— Хм, хороший вопрос. Разумеется, лучшей костью была кость, созданная нашим покойным фенго Хаймишем. Она повествовала о том, как он познакомился с покойным королем Га’Хуула Корином, когда тот пришел в Далеко-Далеко, изгнанный из дома своей матери. Впечатляли не столько сами факты, сколько их подача. Это была история изгоя, рассказанная изгоем. Словно Хаймиш должен был сам испытать немало страданий и подняться над ними, чтобы понять глубинный смысл событий и место всех участников в мире. Ему великолепно удалось передать боль изгнанника, нелюбимого — нет, которого ненавидела сама мать, тиран Нира, но который внешне походил на нее настолько, что при виде его все испытывали страх и ужас. Главная сцена истории — это первая встреча Хаймиша и Корина. Тогда-то между ними проскочила искорка, которая впоследствии разгорелась в пламя дружбы. Казалось бы, простая кость, берцовая — насколько я помню, — а такой глубокий и проникновенный рассказ.

«Словно он должен был сам испытать немало страданий и подняться над ними, чтобы понять глубинный смысл событий и место всех участников в мире», — звонким эхом отозвались слова фенго Финбара в душе Фаолана.

Финбар склонил голову, прикрыл глаза и задумался, словно воскрешая в памяти прошлое.

— Кость, вырезанная с таким чувством, не оставила равнодушным ни одного волка. Шедевр, настоящий шедевр.

С этими словами фенго повернулся и пошел прочь, ничего не добавив. Очевидно, он все еще смаковал свои воспоминания от шедевра.

Глодатели в круге обменялись настороженными взглядами. У всех них промелькнула одна и та же мысль: «Удастся ли мне создать нечто подобное?» Фаолан же не думал ни о состязаниях, ни о костях. Он словно вышел из собственного тела и снова находился на вершине холма, где был зверски убит щенок. Убит волком!

Он представил себе, как убийца медленно поднимается по склону и подходит к месту преступления. Сколько времени прошло с тех пор, как то место покинул он, Фаолан? А если бы он остался, то смог бы помешать преступлению? Попытался бы спасти щенка? Пока остальные усердно глодали кости, все эти вопросы мелькали в голове Фаолана и мешали сосредоточиться. Он подозревал, что история щенка не заканчивается тем, что обея бросила его на камне, но и подумать не мог, что она примет такой мрачный оборот.


Глодателям выделили особое логово для отдыха, но Фаолан предпочитал спать отдельно. Даже после целого дня, проведенного за работой, волки продолжали беседовать между собой долгими ночными часами. Они постоянно обсуждали детали состязаний, и это выводило Фаолана из себя. Все старались скрыть подробности своей истории, но им нравилось хвастаться своими задумками и особыми приемами, которыми они надеялись поразить судей. Фаолан пока не обдумал свою историю, и ему нечем было похвастаться. Но это его не волновало. Он знал, что рано или поздно что-нибудь придумает. Многие истории были посвящены уродствам волков и тому, как они их преодолевали. Особенно старалась Эдме, придумав рассказ о том, как перестала страдать от отсутствия глаза, который как бы воспарил ввысь и, словно всевидящее око, надзирал за ней с неба, придавая уверенность и вдохновение.

Крекл сосредоточился на своей отсутствующей лапе. Вместо нее, утверждал он, у него отросла лапа лохин, которая служила не хуже настоящей, да к тому же наделяла его особыми силами. Поэтому центральной сценой он сделал сцену своего прыжка на карибу во время охоты.

Хип предпочитал не распространяться о своей задумке, но, когда Тирлач принялся настаивать, пробормотал, что вырезает историю о неожиданных радостях смирения. «Это целая философская история о том, как важно занимать свое место, понимать, что ты самое низкое из созданий в Великой Цепи, и о том, что все в мире подчиняется неизменному порядку».

Тут Хип перевел глаза на Фаолана. Эдме показалось, что в них затаились презрение и еще какое-то чувство. Интересно, заметил ли Фаолан?

Пока Хип рассказывал о своей истории, Свистун громко зевнул. Сам он вырезал рассказ о своих ранних воспоминаниях, о том времени, когда искал дорогу в клан МакДункана и размышлял, не остаться ли одиночкой. Фаолану эта история показалась честной, но Хип усмехнулся:

— Могу ли я поинтересоваться, как Свистуну вообще пришла недостойная мысль покинуть свой благородный клан и на всю жизнь остаться одиночкой?

— Нет, не можешь, — резко отозвался Свистун. — Вот закончу кость, и сам всё увидишь. Если твой смиренный ум поймет ее.

Тирлач тоже не горел желанием рассказывать о своей истории, хотя временами давал кое-какие намеки. Но Фаолан даже этого не делал. Когда идея наконец-то созрела у него в голове, он убедился в том, что никто за ним не смотрит, и подошел к куче костей. Он выбрал таз сурка, потому что его по диагонали пересекала красивая серая трещина, напоминавшая по очертаниям реку, в которой его нашла Гром-Сердце. Рядом с ней было бледное пятно, напоминавшее их пещеру, где они провели лето. Фаолана всегда удивляло, почему другие глодатели не хотят подмечать мелкие детали, уже присутствующие на поверхности костей, — маленькие трещинки, впадины, тени. Правда, Хип однажды воспользовался уже имеющейся трещиной, но только однажды, когда вырезал Фаолана, перепрыгивающего через огненную стену. И то она была настолько очевидной, что на нее невозможно было не обратить внимание. Сейчас же, насколько мог судить Фаолан, ни один глодатель специально не искал такие природные черты.

Если внимательно присмотреться, то почти на любой кости можно разглядеть целый пейзаж, и тогда остается его вырезать. На тазу сурка уже виднелись река, небо, летняя берлога. Отсутствовала только Гром-Сердце, но Фаолану не составит труда ее вырезать. История как бы сама проявлялась в кости, и зубы Фаолана буквально ныли от нетерпения поведать ее миру.


Однажды поздним вечером, через несколько дней после того, как глодатели приступили к своим костям, Фаолан увидел дерево с развилкой, в которой можно было уютно расположиться на ночь. В последний раз он взбирался на дерево, когда охотился на кугуара в Крайней Дали. Эта развилка находилась примерно на той же высоте и уж, во всяком случае, ниже огненной стены, через которую он успешно перепрыгнул.

Фаолану даже не потребовалось делать большой разбег. Только оказавшись в развилке, он увидел, что к ней примыкают еще две ветки, образуя нечто вроде гнезда или корзины, в которых совы переносят свои угли, только гораздо больше. Превосходное логово, если так можно было выразиться.

Сквозь мохнатые лапы елей просвечивало небо. Звезды только-только загорелись, но он уже различал рога созвездия Карибу. Это заставило его вспомнить друмлин, который он соорудил в честь карибу, пойманного с год назад. Как же тот случай отличался от случая с маленьким щенком на скалистом холме! Фаолан невольно содрогнулся в небесной корзине, как он уже обозвал свое новое логово. Казалось, стоит только протянуть лапу, и коснешься звезд. Звездные рога поднимавшегося над горизонтом карибу предвещали возвращение Великого Волка, проводника к Пещере Душ.

Фаолан поднял лапу и задумчиво рассмотрел ее при свете луны. Да, это отметина малькада, бледный узор, похожий на скрученную спиралью звезду. Его снова посетили мысли о том, что он часть единого целого, бесконечного круговорота всех вещей в природе. Он вспомнил ту ужасную ночь, когда обнаружил череп Гром-Сердца и выплескивал свою тоску в скорбном вое. Он вспомнил, как утешился, подумав о том, что пусть ненадолго, но их с Гром-Сердцем пути пересеклись в этом бесконечном кружении. Он вспомнил свой глаффлинг, как называют волки поминальные песни, который напоминал не столько плач, сколько молитву благодарности судьбе за все хорошее. И вновь закружились хороводом слова этой песни.


Вечно кружатся, вечно кружатся,

Медведи, олени и волки.

Откуда пришел я? Куда мне податься?

Безумного мира осколки…

Все мы части одного,

Непохожие снаружи.

Неизвестно, отчего —

Ведь никто из нас не хуже.

Бьется сердце с громким стуком.

Не забуду этот звук я.


Но вот Фаолан пересек границу яви и сна; мысленная песня стихла, и он снова оказался у звездной лестницы, помогая маленькому щенку взобраться на нее и устремиться к Пещере Душ.

«Я звездный странник!» — думал он, воображая, как странствует среди созвездий. Он понимал, что это всего лишь полудрема, но воображаемое казалось таким реальным! Ночь вздымалась под его лапами темными волнами, звездная пыль оседала на его шкуре, окутывая полупрозрачной дымкой.

Как реально! И очень знакомо! Неужели я бывал здесь раньше? Но это невозможно. Разве живущие на земле волки могут ходить по небу? Он явно не умер. Но вот по звездному небу его снов вытянулась длинная тень. Холодок пробежал по его спине. Послышался едва слышный треск… Клац… Клац… Клац… Только не здесь! Не здесь!

Фаолан резко вздрогнул и окончательно проснулся, едва не упав с дерева. Он навострил уши, но ничего не слышал. Ни треска, даже ни шороха.

«Значит, это мне причудилось во сне, — прошептал он себе. — Во сне!»

Он посмотрел на ощетинившееся звездами небо, по которому только что гулял во сне, и прищурился. И тут ему привиделись маленькие кости, испещренные отметинами. Он попытался разглядеть узор из царапин и вдруг увидел целую картину. Пока глодатели выбирали себе материал для работы, там, на склоне холма, лежали другие кости, кости щенка, история которого пока не закончилась.

Фаолан почти наяву увидел, как щенок спрыгивает с лестницы в жажде мести. Эта малышка не успокоится, пока не будет найден и наказан убийца. Тут же волк понял, что должен сделать. Он должен пойти и принести кости щенка, которые захоронил вместе с лапой Гром-Сердца.

Тихо он спрыгнул с дерева и снова посмотрел наверх. Луна светила ярко, и его могли заметить. Но с запада приплывает густое облако, которое прикроет ночное светило. Фаолан подождал, пока край облака наползет на луну, и поспешно тронулся в путь.



Глава двадцать седьмая

Тень


Еще в минувшую луну трескучего льда Хип понял, что Фаолан задумал что-то подозрительное. Сейчас, когда близился конец гаддерглода, Хип все больше и больше приходил в отчаяние. Членом Стражи должен стать он, он! Если нынешний король Га’Хуула умрет, а новый правитель добудет себе уголь Хуула, то стражей освободят от их обязанностей, и их уродства исчезнут, как это случилось с Хаймишем, великим фенго с кривой лапой. И наконец-то у Хипа отрастет хвост. «То, что было кривым, выпрямится, что было слабым — окрепнет», — так гласит пророчество. Нет, это не мечта, не сон, это самая что ни на есть правда.

Впрочем, вероятность того, что после поражения на бирргисе Фаолан все-таки победит, оставалась, пусть и небольшая. Этот презренный волк неплохо глодает, надо отдать ему должное. По поводу других Хип не беспокоился. В конце концов, он же из клана МакДунканов, а всякому волку известно, что предпочтение отдается представителям этого клана. Что бы там ни говорили о равенстве, все это — пустая болтовня.

Следовательно, нужно избавиться от соперника в лице Фаолана, и несколько дней назад Хипу в голову пришла неплохая идея. И как он раньше не додумался? От него не скрылось, что Фаолан снова убежал в ночь, помахивая своим серебристым хвостом, словно знаменем. От этого даже заныл несуществующий хвост Хипа. Ну что ж, когда этот мерзкий глодатель вернется, с ним наконец-то можно будет разделаться. «К рассвету тебе наступит конец», — подумал Хип.

Желтый волк затрусил в противоположном направлении, к месту, где плотно росли переплетшиеся между собой березы. Даже их корни перепутались, что считалось дурной приметой. Говорят, семена таких деревьев взошли во время гнилой луны, то есть когда днем на небе виднелась бледная тень луны предыдущей ночи. Но Хипу было все равно. Это идеальное место для хранения его кости, настоящей кости, на которой он начал запечатлевать историю убийства малькада волком. И не просто волком, а глодателем! И у него имелась еще одна кость — Кость Доказательства.


— Просыпайся, Дэрли, просыпайся! — Мхайри усердно трясла сестру за плечо и даже резко ткнулась в нее мордой.

— Что случилось? Зачем ты меня будишь? Убери свою морду подальше.

— Фаолан… он… — начала было Мхайри.

— Что опять не так с Фаоланом? — устало прервала ее Дэрли. — Выглодал очередную кощунственную кость? Хватит уже беспокоиться. МакДаффы всегда относились к нему с подозрением. Они всех подозревают.

— Это связано не с костью.

— Тогда с чем?

— Фаолан куда-то ушел посреди ночи.

— И имеет на то право. Он регулярно показывается на гаддерглоде, а в остальном может делать что хочет.

— Посреди ночи? Признай, что это довольно странно.

— Великий Люпус! Ты сама скоро станешь как МакДаффы.

— Нет! Я просто волнуюсь. Из-за всех этих слухов у него и без того незавидное положение. Он уже однажды пропадал ночью. Это было во время охоты у Желтых Источников, когда я была загоняющей.

— Ты видела, как он уходил?

— Нет, но видела, как возвращался. Весь мокрый. Он плавал.

— Плавал? Но зимние месяцы тогда едва закончились. Он что, кэг-мэг?

Дэрли окончательно проснулась и села, решительно встряхнув головой, чтобы прочистить мозги. Потом зевнула, но не от скуки, и уставилась на свои лапы. Мхайри хорошо знала, что, когда сестра кладет одну лапу поверх другой и почесывает ее, это признак большого умственного напряжения.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, — сказала Дэрли. — Пожалуй, и я теперь беспокоюсь. В нем есть нечто, что… что…

— Заставляет нас его защищать? — спросила Мхайри.

— Да, возможно, и так. Несмотря на всю его силу, он выглядит… не таким уж слабым, но уязвимым точно.

— Я понимаю. А когда он пропадает по ночам, то может впутаться в неприятности. И заходит слишком далеко, — добавила Мхайри.

— Откуда ты знаешь?

— Однажды я пыталась проследить за ним. Но он ушел слишком далеко, и я боялась, что не успею до зари вернуться к матери и помочь ей со щенками.

— Но он-то успел вернуться к утру!

— Да, потому что очень быстро бегает. Но все равно выглядел очень уставшим. Кроме того, сегодня я заметила тень другого волка в деревьях.

— Ты знаешь этого волка?

— Не могу сказать. Это была просто тень. Она-то меня и взволновала. Если его видели, если кто-то что-то знает про него, со всеми этими слухами… Мне просто страшно. Кто-то хочет, чтобы он снова оступился, и, возможно, даже окончательно.

— Или подталкивает его к падению, — добавила Дэрли.






Глава двадцать восьмая

Взаимные обвинения


Фаолан рассматривал обнаруженные им крохотное ребро и кусочек челюсти. Он наклонился, несколько раз моргнул, затем наклонил голову, пытаясь разглядеть пейзаж на их поверхности, но тот был скрыт под переплетением царапин, оставленных зубами хищника. Фаолан знал, что любой кости есть что поведать, даже если это кость новорожденного щенка. Но здесь, похоже, звучал только один рассказ — рассказ о насильственной смерти.

Кость была слегка повреждена, и из нее вытек мозг, отчего пустое ребро походило на совиное. Волк посмотрел на смятые края и перевел взгляд на сохранившуюся часть. Среди царапин он разглядел нечто, что заставило его похолодеть. Это было первое слово неоконченной истории — след от зазубрины на зубе. Не просто зазубрины, а той самой! Той самой, что он увидел в пасти Хипа во время охоты. И снова в мозг Фаолана словно впились острые занозы.

«Почему я не замечал этого раньше? Ведь это был Хип!» — мелькало у него в голове.

Каждый раз, вынимая кости, Фаолан внимательно их рассматривал, но следы от зазубрины от него почему-то ускользали. Оказалось, что их аж несколько десятков, и они словно смеялись над ним, глупым глодателем.

Взяв в пасть как можно больше маленьких косточек, Фаолан поспешил в лагерь, передвигаясь со скоростью преследователя на охоте. Гнев и ярость питали его силы, не давая устать ногам. Мимо пролетали холмы. Ручей, который некогда приходилось переплывать, он перепрыгнул одним махом. Рощица берез показалась смазанным белым пятном. Облака, гонимые штормовым западным ветром, казались застывшими на месте по сравнению с серебристой молнией на земле. Фаоланом двигали любовь и ненависть. Любовь к несчастной малышке и ненависть к тому, кто так жестоко прервал ее едва начавшуюся жизнь, то есть к Хипу. История щенка должна быть закончена.


Когда до лагеря оставалась примерно лига, Фаолан с удивлением услышал вой скрилина: «Приближается глодатель Фаолан!» Затем раздался слаженный хор волков, воющих высокими голосами. Он различал отдельные слова: «Сумеречный мир… Оборотень… Волк-демон… Колдун… Убийца!»

Тут же на него набросились два крупных волка. Один больно укусил за заднюю лапу. Подоспевшие товарищи оттащили его от Фаолана, но тут же сами набросились на него, прижимая к земле тяжестью своих тел. Фаолан едва мог дышать, не то что говорить. Потом волки расступились, давая дорогу кому-то важному.

«Кто это? — подумал Фаолан. — Что происходит?»

Он даже не мог поднять голову и оглядеться.


— Я, ничтожный и бесхвостый глодатель, имею честь свидетельствовать, что этот волк действительно является убийцей малькада, и я готов еще раз смиренно предоставить улики его преступления рагнайду.

«Рагнайд? Убийца? Улики?» — слова доносились до Фаолана словно сквозь туман. Какие доказательства могут быть у Хипа? Это же он, Фаолан, принес улики, только они выпали из пасти, когда его придавили к земле.

Вперед вышел Адер и приказал волкам отпустить Фаолана, чтобы тот встал.

— Фаолан, тебя вызывают в гаддерхил, где соберется рагнайд, дабы выслушать серьезное дело. Тебя обвиняют в убийстве.

— В убийстве?

— В убийстве малькада.

— Этого не может быть! Нет!

Он вдруг вспомнил предупреждение Гвиннет: «Тебя обвинят… они ждут, когда ты оступишься». И вот все это происходит на самом деле.

— Разорвем его! — раздался пронзительный крик.

— Не сейчас. Пока еще рано! Подождем решения рагнайда, — пролаял другой волк.

К нему подошли два волка и грубо повели сквозь толпу.

— Кости, мои кости! — прокричал он.

— Какие кости? — спросил Адер.

— Те, что я уронил. Это мое доказательство!

Краем глаза Фаолан заметил, что Адер вроде бы подобрал кости щенка, но не был в этом уверен.

Эти кости были его единственной надеждой.


Когда Фаолан в сопровождении охранников вошел в лагерь, повисла глухая тишина. Его немедленно отвели в гаддерхил. Вдоль тропы выстроились наблюдатели, и два крупных волка лаем отгоняли их в сторону. Среди собравшихся Фаолан разглядел Мхайри с Дэрли. Неужели они безмолвно плачут? Он боялся встретиться с ними глазами. Как все это произошло? Как его успели обвинить?

В пещере его уже поджидал Лайам, сын Дункана МакДункана. Рядом с ним стояла Катмор с выражением крайней озабоченности на морде. Подтолкнув сына, она прошептала:

— Давай, разберись с этим.

— Фаолан, глодатель из клана МакДункана. Второй раз за год ты предстаешь перед рагнайдом по обвинениям, выглоданным на кости.

— Подождите! — Фаолан попытался найти глазами Адера. — Посмотрите на кости, которые я принес!

Вошел Адер и сложил кости в небольшую кучку. Увидев эти белые кусочки, Фаолан почувствовал некоторое облегчение.

— Прошу вас, вождь и члены рагнайда, посмотреть на эти кости малькада, которые я принес как доказательство его жестокого убийства. И убил его не кто иной, как Хип, глодатель Речной стаи!

— Это еще что такое? — грозно воскликнул Адер. — Как может убийца приносить доказательства своей вины?

— Потому что это не моя вина. Малькада убил Хип.

— Но ведь Хип и продемонстрировал нам улики первым.

— Какие еще улики?! — гневно зарычал Фаолан, и два крупных волка поспешили дернуть его за хвост, да так, что он повалился назад. Глаза его бешено вращались.

Я должен говорить спокойно. Пусть они поймут, что я в своем уме, как мне сказал Дункан МакДункан.

— Отпустите его, — приказал вождь и окинул его гневным взглядом. Фаолан встал, отряхнувшись.

— Хип выглодал кость, на которой изобразил историю… — тут Лайам слегка запнулся, переведя глаза на кучку маленьких косточек.

— Все это — гнусная ложь! — снова гневно воскликнул Фаолан. Он навострил уши и выпрямил хвост в позе, весьма далекой от демонстрации покорности. Великий Люпус видит: если с ним попытаются разобраться, то он не встретит свою участь с опущенным хвостом! Подбежавший сержант рагнайда мощным ударом сбил его с ног, но возмущенный глодатель снова поднялся.

— А Хип принес вам кости малькада? Нет! Потому что на них-то и запечатлена настоящая история. И запечатлел ее тоже Хип. Вот она!

Лайам МакДункан подошел поближе и посмотрел на кучку.

— Хип принес нам кость, которую ты выглодал своими собственными зубами.

«Невозможно!» Хотя он вспомнил, что кость, которую начал выгрызать первой, необъяснимым образом пропала. Так это был Хип! Хип следовал за ним по пятам до самого холма. И теперь называет эту полуобглоданную кость своей уликой.

Лайам МакДункан огляделся в поисках Хипа.

— Подойди сюда, Хип. Прочитай историю об убийстве малькада, которую ты вырезал во всех подробностях.

— В день ранней луны Первого Снега я направлялся к холмам в поисках костей. В тех местах часто встречаются достойные кости, ведь в других местах их смыло паводком и они стали редкостью.

«Какой же кусок лосиного навоза!» — думал Фаолан. После паводка он находил хорошие кости сотнями.

— Исследуя северный склон холмов, я заметил свежие следы двух волков. Один след был оставлен чуть раньше, и я сразу же догадался, что это обея нашего клана, Лаэль. Я вспомнил, что она и в самом деле переходила реку вверх по течению. Другой след был весьма своеобразным — отпечаток кривой лапы.

Фаолан попытался возразить — он научился бегать, не оставляя кривых следов. Но не успел он открыть пасть, как два охранника повалили его на землю.

— Еще одна такая выходка, и я выведу тебя из гаддерхила без всякого суда! — воскликнул Лайам.

— Итак, я поднимался по склону, как вдруг услышал жалобные вопли щенка, — продолжил Хип. — Представьте мое изумление, когда на вершине холма я увидел Фаолана! Вся его морда была в крови, которая каплями стекала на землю!

Хип сделал вид, что едва сдерживает рыдания, повернулся к судьям и, несколько раз судорожно вздохнув, выдавил из себя:

— Рискну смиренно предположить, что достопочтенные волки сразу же распознают создателя этого рисунка по четкости и неестественной красоте линий. Ведь все мы знаем, насколько талантлив Фаолан.

— Только демон способен создать такое!

— Только оборотень!

— Разорвите его немедленно, как предписывает закон!

Вождь рыком приказал всем замолчать.

— Почему же ты, Хип, не рассказал нам об этом неслыханном преступлении раньше?

— Я боялся. Это очень необычный волк, возможно даже, порождение Сумеречного мира. Пусть он и выгладывает кощунственные кости, но они обладают своей силой.

Некоторые старейшины клана МакДаффов возбужденно зашептались.

— Все это чушь! — вырвалось у Фаолана.

Лайам МакДункан лично больно укусил его за ухо.

Никто не заметил, как в гаддерхиле появилась сова-отшельница. Совы обладают удивительными способностями застывать, словно камень, да еще при этом и съеживаться почти вполовину своего обычного размера. Сейчас Гвиннет почти сливалась с тенями, отбрасываемыми костром гаддерхила на стены пещеры. Зажмурив один глаз и слегка приоткрыв другой, она внимательно прислушивалась к происходящему.

— Фаолан, это все кости убитого малькада?

— Нет, вождь. Есть и еще.

— И где же они?

— Я их закопал.

— Закопал? Ты что, совершенно кэг-мэг? Закопал где?

— Я же говорил вам, — вмешался Хип. — Он из Сумеречного мира!

— Я закопал эти кости вместе с костью моей кормилицы Гром-Сердца на северном склоне, обращенном к Соленым Озерам.

Его слова потонули в гневных криках и призывах немедленно разорвать преступника.

— Я хотел почтить память малькада. Хотел выглодать печальную историю на этих костях.

— Убийца глодает кости жертвы! — содрогнулась Катмор. — Да ты больной!

— Больной! Разорвать его! Немедленно приступите к казни!

Лайам МакДункан снова повысил голос и призвал собравшихся к спокойствию.

— Убийство малькада — и в самом деле самое вопиющее преступление, какое только может совершить волк. В наказание убийцу разрывают на части представители всех кланов, и в первую очередь обеи. Мы называем такое наказание медленной и мучительной смертью. Тебе не дадут умереть быстро и безболезненно, разорвав артерию. Лохинвирр во время убийства не проводится, ведь жизнь преступника не имеет ценности. Мясо его считается моррин, и нам нельзя осквернять им наши пасти. Его сдирают с костей и оставляют на съедение воронам. Сами кости сжигают, чтобы никто и никогда их случайно не выглодал. Это понятно?

— Зачем я должен отвечать на этот вопрос, если я не совершал убийства, а даже наоборот, принес кости несчастного малькада, по которым видно, кто настоящий преступник? — спросил Фаолан тихим голосом, так и не опустив хвоста. Уши его по-прежнему были выставлены вперед. — На этих костях отчетливо заметны следы от сломанного зуба. Вы и сами это увидите, если присмотритесь. Такие следы-зазубрины можно увидеть и на кости, которую Хип принес в качестве доказательства, так же как и на тех, что выгладывал он сам. На мои зубы это не похоже.

В гаддерхиле вновь наступило молчание. Волки не совсем понимали, при чем тут какая-то зазубрина, но Фаолану удалось привлечь их внимание. Затем послышался шорох, и по пещере как будто пронесся ветерок.

— Сарк! Это Сарк! Что ей здесь нужно?

Сарк неспешно прошлась мимо судей и клановых офицеров. Задержалась она только около вождя, принявшись расхаживать взад и вперед у него под носом.

— Стоит прислушаться к словам глодателя Фаолана.

Она резко обернулась и устремила взгляд на Хипа, который весь съежился и занял позу покорности.

— Твое так называемое свидетельство крайне любопытно, Хип.

Старую волчицу не удалили из пещеры только потому, что ее окружала атмосфера таинственности и загадочных способностей. Тот же сержант, что толкнул Фаолана, двинулся было к ней, но Катмор кивком головы приказала ему вернуться на место.

— Будь так любезен, Хип, позволь мне изучить твою кость с историей.

Она как будто не обращала ни малейшего внимания на все его кривляния.

— Я предлагаю взглянуть на эту кость не только как на произведение искусства, но и как на улику, на важное доказательство ужасного преступления, — произнес желтый волк немного сдавленным голосом.

— Ах да, улика. Надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что означает это слово?

Сарк продолжала расхаживать взад и вперед, помахивая взъерошенным хвостом. Загривок ее выглядел так, как будто его встрепал ураганный ветер со снегом, донесшийся досюда от самого Хуулмере. Блуждающий глаз беспокойно вертелся, тогда как другой окидывал взглядом полпещеры.

— Полагаю, что да. Хотя я всего лишь ничтожный волк, и мой разум не сравнится… не сможет оценить…

— Не сможет распознать малейшие оттенки и детали смысла? Ты это хочешь сказать?

— Да, совершенно верно.

— Ну что же, позволь мне тебя просветить. Улика — это подтверждение того, что случилось на самом деле. Истина сама по себе не имеет никаких нюансов и оттенков, но улики можно слегка подправить. Изменить их в своих целях.

Сарк сделала драматическую паузу, а затем, словно без всяких задних мыслей, поинтересовалась:

— Так могу я посмотреть на твою кость с историей?

— Разумеется! — Хип вскочил, подбежал к волчице и опустил у ее ног свою кость. Молчание было таким глухим, что, пожалуй, можно было услышать, как на пол со шкуры падают волоски.

— Ах, какая чудесная кость, ребро, — сказала Сарк, перекатывая кость передней лапой. — Неплохой выбор поверхности, позволяющий передать все важные детали рассказа. Хотя что же это я, это же не просто рассказ, это улика! — поправила она себя.

— Да, улика, мадам Сарк. Вместе с той костью малькада, что выгладывал Фаолан.

— И я отчетливо вижу отметки от весьма необычного зуба, расположенного на нижней челюсти справа. Зазубрина! И в самом деле зазубрина, о которой говорил Фаолан. Та же самая отметина видна и на твоей кости, и на кости, выглоданной Фаоланом. Но как так вышло? Ведь твоя история запечатлена на ребре лося, до которого Фаолан даже не дотрагивался. А вместе с тем следы зуба есть и на костях, которые принес Фаолан. Одного из тех зубов, которыми мы обычно оставляем следы на костях и которыми пользуемся, чтобы выгладывать на них рисунки. Следы очень специфичного зуба.

Сарк огляделась. Ее блуждающий глаз бегал проворнее обычного. Куда клонит старая волчица? Сердце Фаолана учащенно забилось.

— Можно сказать, твоя личная отметина, Хип. Как любопытно! — Сарк снова сделала паузу. — Хотя я уверена, что для тебя твой самый небольшой недостаток — не зуб, а отсутствие хвоста.

Хип задрожал.

Сарк резко обернулась и посмотрела более чем на три десятка волков, собравшихся в гаддерхиле.

— У меня тоже есть косточка, оставшаяся от малькада, убитого на том холме. Я прошу советников рагнайда тщательно осмотреть ее и сказать, не видят ли они на ней следы треснутого зуба. Отметин там очень много, так что смотрите внимательнее.

Сарк подождала, пока приглушенный ропот стихнет, а когда взоры всех присутствующих снова обратились на нее, одарила их своей неповторимой ухмылкой.

— И еще кое-что скажу. Посетив тот тумфро, где обея оставила малькада, Фаолан зашел ко мне. От него доносился запах живого щенка. Никакой крови. Этот факт, а также кости неопровержимо доказывают, что…

— Что? Что же они доказывают? — вскочил Хип.

— Успокойте его! — приказал вождь.

Тут из тени, всплеснув крыльями, вылетела сова.

— Я была свидетельницей этого преступления. Пролетая над холмом, я слышала душераздирающий крик малькада. Землю скрывали густые облака, но от меня не скрылось тяжелое дыхание волка, раздиравшего зубами несчастного щенка.

— Но ты ничего не видела! Ты не можешь ничего доказать. Это мог быть какой угодно волк! — завизжал Хип.

— Не любой. Я слышала клацанье сломанного зуба, — ответила Гвиннет. — Тогда я об этом не подумала. Ум мой был занят ужасами преступления. Но я слышала этот звук, о котором здесь шла речь.

— И мы слышали!

Вперед вышли Мхайри с Дэрли.

— Вы? — удивился Хип. — А вы здесь при чем?

— Мы слышали его на круге глодателей несколько дней назад. Фаолан рассказал нам, что звук твоих зубов отвлекал его во время бирргиса и что ты умеешь по-особому ими скрежетать, даже когда не глодаешь кости. Он сказал, что этот звук похож на надоедливый гул комаров в луну Мух.

— Этот звук сбил его с толку, и поэтому он пропустил знак, споткнулся и упал как раз перед броском на добычу, — добавила Дэрли.

Фаолан не верил в то, что это происходит на самом деле. Глаза его застилали слезы, все вокруг расплывалось. Волосы на загривке поднялись дыбом, хвост непроизвольно завилял. Его движения казались одновременно смешными и трогательными. Теперь у него есть друзья, настоящие друзья, готовые встать на его защиту и доказать его правоту!

— Но я бы никогда не осмелился на такое святотатство! Никогда! — отчаянно запротестовал Хип.

— Осмелился бы, — возразила Сарк. — Со дня убийства на вершине холма сохранилось несколько запахов. Все они смешались между собой, особенно запах убийцы и его жертвы-малькада, так что мне потребовалось некоторое время, чтобы их распутать. Вышло так, что маленькая волчица, несмотря на свою слабость и ничтожность, попыталась дать отпор нападавшему и поцарапала его морду. Царапина была крохотной, но кровь на ней выступила. Кровь убийцы!

Сарк кивком головы указала на Хипа, сделала глубокий вдох и решительно объявила:

— Я нашла источник этого запаха!

— Запах… Сарк… нашла… — зашептались между собою волки.

— Этот запах принадлежит…

Словно всполох костра, вдоль пещеры к выходу пронеслась желтая вспышка и исчезла в проходе. Кто-то воскликнул: «Он сбежал!»

— Догнать! Построиться в бирргис!

«О нет! — мысленно умолял их Фаолан. — Дайте ему скрыться! Пусть он больше нас не тревожит». Ему не хотелось, чтобы Хипа растерзали. Конечно, приятно, если никто и никогда не увидит этого жалкого и мерзкого подхалима, но стать причиной его смерти — это уже слишком!

Через несколько часов бирргис вернулся, и Фаолан с облегчением узнал, что волки потеряли следы Хипа. Как выразился один из охотников, глодатель будто сквозь землю провалился.



Глава двадцать девятая

Волк и его кость


На следующий день Финбар, сто двадцатый фенго Священной стражи Кольца вулканов, взобрался на друмлин, сооруженный за время проведения гаддерглода.

— Я поднялся сюда, чтобы объявить вам имена новых членов Стражи, — объявил он торжественным тоном.

— Имена? Не одно имя? — послышались удивленные вопросы.

— Я вижу, что вы удивлены, ибо редко случается так, что сразу два глодателя демонстрируют способности, представляющие ценность для нашего братства. Мы — небольшая группа избранных волков, восходящая к незапамятным временам, и самое главное, что объединяет нас, — это доверие. Наших предков вывела из ледяного запустения сова, и в знак благодарности мы охраняем уголь Хуула, лежащий глубоко в кратере Священного вулкана. Мы поклялись защищать этот уголь от любого врага стражей Га’Хуула. Такое доверие между волками и совами имеет древние и священные корни.

Оба избранных волка не набрали наибольшее количество очков, но продемонстрировали невероятное мастерство и редкую глубину чувств. Нам будет очень приятно включить их в свои ряды.

Выйди, Эдме, глодательница Западной стаи клана МакХитов!

Эдме вышла, ковыляя и недоверчиво озираясь по сторонам. Когда Финбар продолжил свою речь, из ее единственного глаза заструились слезы.

— Эдме, на бирргисе ты продемонстрировала быстроту реакции, и тебя не смутила небольшая задержка перед последним броском. И еще ты очень впечатлила нас, когда вырезала свою историю о всевидящем оке, которое хранит тебя, словно проводник Пещеры Душ. Тем самым ты показала, что способна думать не только быстро, но и очень глубоко. Со слезами на глазах читали мы твой рассказ.

Эдме сделала еще несколько шагов вперед, безудержно виляя хвостом. Фенго надел на нее ожерелье с одной маленькой косточкой. Остальные она должна будет выглодать сама, когда станет членом Стражи.

— Перейдем теперь к другому избраннику, — продолжил фенго, заметно волнуясь. — От имени тайгов Священной стражи я вызываю Фаолана из стаи Восточной Осыпи клана МакДунканов.

Посреди возбужденного гула отчетливо слышались радостные голоса Дэрли и Мхайри.

— У него получилось, получилось! — кричали они и высоко подпрыгивали, бешено виляя хвостами.

Фенго пришлось призвать собравшихся соблюдать правила и умерить свои восторги.

— Фаолан, ты пришел в клан после того, как тебя ошибочно назвали волком с пенной пастью. Ты перепрыгнул огненную стену. С самого начала ходили слухи о твои необыкновенных способностях. Некоторые даже утверждали — впрочем, без особого на то основания, — что выгладывать такие изумительные картины может только создание из Сумеречного мира.

Финбар бросил взгляд на волков из клана МакДаффов — их подозревали в распускании этих слухов.

— Но мы, члены Священной стражи, прекрасно знаем, что умение выгладывать кость — это дар самого Великого Звездного Волка. Твоя кость повествует не только о любви и преданности, но и о доброй воли, сочувствии, примирении и о единстве всех созданий, обитающих в стране Далеко-Далеко. Тебе довелось перенести самые суровые испытания, выпавшие на долю глодателя, ты проявлял несдержанность и порой забывал о здравомыслии, но в ходе этих состязаний ты вел себя достойно. Стражи, рассмотрев твою кость, пришли к мнению, что для них будет честью обучать тебя и служить бок о бок с тобой у Кольца Священных вулканов.

Фаолан вышел вперед и наклонил голову, чтобы фенго надел на него ожерелье. В глазах у него засверкали искры, складывающиеся спиральным узором. «Это случалось со мною и прежде», — подумал вдруг он. Все происходящее казалось жутко знакомым, вплоть до веса костяного ожерелья.

Некоторое время Эдме с Фаоланом просто стояли и смотрели друг на друга, не веря своим глазам. Их окружили другие глодатели, выражавшие искреннюю радость.

— Ну давайте, скажите что-нибудь, — уговаривал их Свистун. — Что стоите, как каменные великаны? Будьте поживее!

— Я не верю. Просто не верю, — задыхаясь, шептала Эдме. — Я этого не заслуживаю.

— Не глупи, — сказал Крекл, подталкивая ее мордой. — Своим одним глазом ты видишь больше нашего, и не только. Ты даже не представляешь, как всех взволновала твоя история.

Он сделал паузу и повернулся к Фаолану.

— И разве всем нам не хотелось иметь вторую мать, Фаолан, когда мы читали твой запечатленный в кости рассказ? Как нам хотелось бы познакомиться с Гром-Сердцем! Вы изобразили только часть истории, но, надеюсь, сегодня ночью вы поделитесь с нами их подробностями.

— Вот и решено! — сказал фенго. — Вот это будет ночь! Кстати, первая ночь, когда созвездие Великого Волка поднимется над горизонтом целиком. Звездному Волку тоже хочется послушать ваши истории.


Когда когти на задних лапах Звездного Волка коснулись пурпурной полоски над землей, Эдме завершила свое повествование, а Фаолан слегка дрожащим голосом начал читать последние гвалдисы своей истории.

— Это история моей второй матери, моей кормилицы, медведицы гризли. Слово «фао» как на языке медведей, так и на языке волков означает «река», а также «волк». Слово «лан» на языке медведей означает «дар». Она говорила, что я дар реки. Сам я поначалу никак ее не называл. Мои самые первые воспоминания связаны с тем, как я уютно свернулся калачиком в ее лапах и прислушиваюсь к глухому биению ее огромного сердца. Этим звуком были пронизаны все мои молочные сны, и постепенно вместо просто кормилицы она стала для меня Гром-Сердцем.

За этим последовало еще три гвалдиса, по одному на каждое время года, что Фаолан провел с Гром-Сердцем. Когда рассказ подошел к концу, волки некоторое время сидели в молчании. Некоторые не скрывали слез. Затем один за другим они принялись подходить к Фаолану.

Первым подошел Лайам МакДункан.

— Можно мне облизнуть кость? — спросил вождь.

— И мне, — прошептала Катмор. — Боюсь, молодой волк, я была не слишком добра с тобой. Впредь постараюсь относиться к тебе благосклонней.

— Не стоит, мадам, — сказал Фаолан. — Относитесь ко мне как к обычному члену клана МакДунканов.

Катмор вздохнула.

— Но теперь ты член Стражи Кольца Священных вулканов.

— Все равно я представитель клана МакДунканов. Я родился МакДунканом и останусь им навсегда.

— Мой супруг верил в тебя, — сказала Катмор слегка неровным голосом.

«А я до сих пор верю в него», — захотелось ответить Фаолану. Пока остальные члены стаи уверяли его в своей верности, серебристого волка окружала едва заметная дымка, похожая на дух скончавшегося волка. Тазовая кость сурка, на которой он выглодал свою историю, стала влажной от волчьих языков.



Глава тридцатая

Беспокойный желудок


Гвиннет пролетала над равниной, следуя за шагами каких-то животных, и ее тревожило беспокойное чувство в желудке. Несмотря на плотные облака, она была уверена, что это топот волчьих ног. И это были не одно и не два животных. Сарк посмеялась бы над нею и сказала, что она суевернее многих волков, но, когда сова вынырнула из-за туч, увиденное ей вовсе не понравилось.

Желудок ее сжался в комок. Это действительно волки. Хип и еще два потрепанных чужака из Крайней Дали!

Чужаки! Зачем они идут по этой тропе? В это время года здесь мало дичи и надежды на добычу нет. Похоже, что они… Нет! Только не это! Сова сделала резкий разворот. Похоже, что эти волки направляются прямиком к тому холму, где захоронена лапа Гром-Сердца. Хип слышал, как Фаолан рассказывал об этом, и теперь хочет отомстить. Желудок Гвиннет снова подал жалобные сигналы. Ветер был попутный, он подхватил сову и понес к месту проведения гаддерглода. Нужно предупредить Фаолана.

Она прилетела как раз тогда, когда волки закончили слушать Фаолана и благодарили его за столь чудесный рассказ. Сейчас они выражали ему свое почтение. Гвиннет понимала, что нельзя прерывать такой важный ритуал, и потому в нетерпении наблюдала за ним с ветки ели.

Как только волки закончили облизывать кость, Гвиннет слетела вниз и отвела Фаолана в сторонку.


— Ты точно определила направление? — переспросил Фаолан.

— Не уверена наверняка. А ты хочешь понадеяться на случай?

— Нет, конечно.

— Не будем терять времени. Ты отправляйся в путь, а я предупрежу вождей. Они устроят бирргис, но не сразу. Ты бегаешь быстро, я знаю. Ты доберешься туда первым.

Фаолан убежал, вскоре за ним последовала Гвиннет. Вслед за ними выступил бирргис. Совы летают быстрее любого волка, но, когда Гвиннет смотрела вниз, за тем, как быстро перемещается серебристая фигура под ней, она не переставала удивляться. Он пронзает ветер, словно горячий уголек, брошенный сквозь сухие листья. Он словно летит над тропой. Великий Глаукс! Еще ни один волк не бегал настолько быстро!


Восходящая луна висела над горизонтом словно огромный пузырь и освещала всю страну Далеко-Далеко бледным матовым светом. Сова первой прилетела на северный горный склон, обращенный в сторону Соленых Озер, и в лунном сиянии увидела, как Хип выискивает что-то в траве, пока два чужака, один рыжевато-бурый, а другой серый с проплешинами, внимательно озираются по сторонам.

Гвиннет выпустила когти и спиралью устремилась вниз. Она вовсе не собиралась убивать Хипа. Она понимала, что слишком мала, чтобы сойтись в поединке с волком, не говоря уже о двух его помощниках. Но стоило хотя бы на время отвлечь Хипа от поисков.

Желтый волк встал на дыбы, отчаянно замахав передними лапами. Двое чужаков тут же устремились к нему на подмогу.

— А ну прочь! Прочь! — заверещала сова. — Именем Люпуса, убирайся прочь!

Трое волков не скрывали своего изумления. Никогда еще сова не кричала на них по-волчьи.

— Какое твое дело? — грозно прорычал Хип.

Гвиннет уселась на камень повыше.

— Нет, это я спрашиваю тебя, что ты здесь делаешь? В это время года цивилизованные волки тут не ходят. Здесь нет добычи.

Чужаки, тихо рыча, принялись окружать камень. Вонь от них шла невыносимая. Говорили, что в голод-ные зимние месяцы они пожирали себе подобных и потому так дурно пахли. Даже Гвиннет различала их тяжелый запах, хотя совы вовсе не славились обонянием.

Волки обнажили зубы, навострили уши и слегка прижались к земле, занимая позу для атаки. По сигналу Хипа они втроем прыгнули на камень, но Гвиннет успела взлететь. Ей бы сейчас ведро с углями! Стоит только сбросить хотя бы один бонк на свалявшуюся шкуру, и все они запылают, как смолистое дерево в засуху.

Но вот она заметила тень Фаолана, крадущегося вверх по склону. Наконец-то! Их шансы теперь почти равны. Гвиннет взлетела повыше. «Какой хитрец, подкрался сзади», — подумала она. Хотя Хипу не потребовалось слишком много времени, чтобы тоже заметить Фаолана.

— Ну что, явился на свой последний раунд? — произнес Хип хриплым голосом. — Любишь проигрывать?

«Этот волк безумен. Он сошел с ума!» — подумала Гвиннет.

— Это ты проиграл, Хип. Не я.

— Нет, если кости твоей любимой Гром-Сердца будут у меня.

Сова поднялась еще выше. Теперь под ней в странном танце кружили четыре волка, тени которых переплетались в лунном свете причудливыми узорами. Каждый готов был прыгнуть и вцепиться в горло врага.

— Отдай! — потребовал Хип. — Отдай кости медведицы!

— Ни за что!

— Боишься? Боишься жить в этом мире без своей кормилицы?

— Это всего лишь ее кости, а сама она умерла.

— А ты не умер, но ты без них ничто, правда? — ехидно прорычал Хип.

— Ошибаешься, — отозвался другой голос с вершины холма.

Это была Сарк, которая поставила на землю ведро с горящими угольками, задрала морду и спокойно обратилась к Гвиннет:

— Проходила мимо твоей кузни и решила позаимствовать парочку бонков.

С этими словами она опрокинула ведро, и угольки посыпались вниз по склону огненной рекой.

Гвиннет сложила крылья и нырнула вниз. Теперь в каждой лапе она держала по угольку.

— Подожди! — крикнул Фаолан. — Еще не время!

Он медленно и уверенно двинулся на Хипа и на двух чужаков, подобно сошедшему с неба волку, мех которого был припорошен звездной пылью. За ним в воздухе плыла легкая дымка. Хип и чужаки непроизвольно задрожали, им показалось, будто из всех их костей вытекает мозг. Сейчас перед ними стоял не просто Фаолан, новый член Стражи, а целая стая лохинов, начиная с вождя Дункана МакДункана и фенго Хаймиша. Эта стая уходила вдаль, в глубь времен, вплоть до самого первого Фенго, который привел за собой волков в страну Далеко-Далеко.

— Оставь кости моей кормилицы и уходи. Уходи в Крайнюю Даль. Я не замараю лапы кровью.

Хип и два чужака резко развернулись и припустили со всех ног вниз по склону.


Когда прибыл бирргис, все уже закончилось.

— Они удрали, вместе с Хипом, — сказала Сарк.

— Удрали? Куда? — спросил Лайам МакДункан.

— В Крайнюю Даль, — ответил Фаолан. — Не пытайтесь их догнать. Они не вернутся.

Лайм МакДункан склонил голову и с любопытством всмотрелся в Фаолана.

— Странно, но мне кажется, будто за тобой стоит дух моего отца.

— Возможно, — тихо отозвался Фаолан. — Возможно.





Молитва


Гвиннет улетела в свою кузницу. Фаолан вернулся в Каррег Гаэр, чтобы начать свой путь к Кольцу Священных вулканов, где его посвятят в стражи. Сарк вернулась к себе в пещеру.

Она поставила в ряд у стены новый кувшин памяти, опустила в него морду и тихо зашептала:

— Я разумное существо. Я не верю в магию, не верю в дымку или в то, что эти глупые волки называют лохином, а совы называют скрумом. Но сегодня, при свете луны Поющей Травы, я почуяла присутствие волков былых времен. Я поверила, что их призвал волк, которого мы называем Фаоланом. Я считаю, что он еще не знает о своей силе и не знает, откуда у него взялся спиральный узор на кривой лапе. Неужели он то, что скрилины прошлого называли духом вихря?

Сарк вынула морду из кувшина и плотно запечатала его горлышко влажной глиной, чтобы не пропало ни одно слово. Потом она поворошила угольки в очаге, подошла к лисьей шкуре, трижды обернулась вокруг себя и улеглась.

Сегодня выдался долгий день, и она смертельно устала. Прислушиваясь к тихому пению болотной травы, она думала не о Фаолане, а о волчице Мораг. Как бы она гордилась своим сыном, которого никогда не знала и которого не могла изгнать из своей памяти! Надеюсь, у нее все хорошо. Надеюсь, когда наступит время, ее последний вздох будет спокойным.

И тут, возможно, впервые в жизни, волчица Саркиз-Топи произнесла короткую молитву.

— Великий Звездный Волк, освети ей дорогу! Пусть ее путь в Пещеру Душ будет прямым и коротким. И пусть Скаарсгард поможет ей взобраться на лестницу.

Внимание: Если вы нашли в рассказе ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl + Enter
Похожие рассказы: Фред Адра «Лис Улисс и свирель времени (Лис Улисс - 3)», Хуна Элианер «Фурри удачи», Зеро-ни «Волки Севера»
{{ comment.dateText }}
Удалить
Редактировать
Отмена Отправка...
Комментарий удален