Furtails
Lurker
«Что мне делать - в этом мире?»
#грифон #дракон #попаданец #смена пола #превращение
Своя цветовая тема

Когда тротуар прямо на глазах сменился лесной подстилкой, я не успел испугаться. Конечно, удивился такому неожиданному переносу, но дальше — сосредоточился на выживании. Время обдумать странности появится потом, а сейчас, пока я сыт, напился и не хочу спать, нужно сделать первые шаги. А переносы… мало что ли книжек про попаданцев прочитал?

Так, что в карманах? Карточки — ну, у одной можно обточить край и резать ей что-нибудь не очень твёрдое, а другие оставим на всякий случай как хороший, гибкий материал, что не пропускает воду. Деньги в виде монет — край одной можно тоже обточить и резать какие-нибудь сухожилия. Верный рюкзак с кучей старых чеков, которые послужат хорошей растопкой, но их количество ограничено, и лучше искать более доступный трут. А вот то, что в нём можно что-то переносить, куда более важная функция. Корзины я плести не умею, и пока научусь, рюкзак будет единственным, что позволит мне таскать много необходимых вещей. И одна из них — куча еды и бутылка с водой, уже была в нём загружена, ведь я недавно закупался продуктами, для дома.

Больше ничего нет. Что же, остальное придётся искать у природы: начиная с материалов и кончая едой. Мои вещи помогут в начале, но опираться на них всегда не выйдет. А вообще, весь этот выживательский кураж — на потом. Сначала надо пытаться выйти к людям. Поможет всё: лесная дорога, тропа, далёкие звуки машин или лая собак. В крайнем случае — идти по реке, и выйдешь если не к поселению, то хотя бы к охотничьей или лесничей избе, которая, как минимум, будет крепкой крышей над головой.

Я прислушался. Но всё как отрезало. Нет, звуки были: раскачались деревья, скрип которых иногда переходил в треск, пели птицы и иногда, казалось, шевелятся кусты, готовые выпустить на свет волка или что-то похуже, например медведя (что хоть и ненадолго, но пугало). Но не было даже отзвука тех шумов, что мог бы произвести человек или его техника.

Что ж, оставаться на месте не стоило. Нужно было идти — и идти к реке, что послужит и источником воды, и дорогой к цивилизации, и может повезти, и я наткнусь на какую-нибудь лесную дорогу. Там же могут расти деревья, что могли бы дать волокнистую кору, подходящую для примитивной верёвки — похоже, я тут застрял не на один день.

Лес вокруг был лиственный, и, хоть и изрядно подзаросший, угадывался очень пологий склон, вниз по которому я и пошёл. И вскоре уже отчаянно желал найти хоть какую-то тропу, ибо идти наугад по сваленным веткам и стволам, обходя наиболее заметные их скопления, было трудно. Я явно отдыхал куда чаще, чем это было бы, иди я хоты бы по грунтовой дороге. А ещё здесь трудно развести костёр — как минимум, всё это надо счищать до земли, убирая ветки и хвою. И даже это не предохранит от того, что придётся быть вдвойне наблюдательным, ведь пламя может лизнуть кору или подпалить низковисящие ветки ближайших деревьев. Надо найти реку, и очень желательно найти там песчаную отмель, где редкая растительность, или хотя бы какую скалу рядом с рекой. Но на последнее было мало надежды, так как, похоже, эти места являлись большой лесистой равниной.

После нескольких часов такого изнуряющего передвижения, во время которого пришлось обойти пару скрытых в подстилке болотц, я вышел на овальнообразную поляну, поросшую ярко-зелёной травой. Другая, дальняя сторона чистого от леса овала, возвышалась над всем остальным, и на самой его вершине был виден выходящий из-под земли пласт камня, образовывающий довольно высокую скалу. Я сразу побежал туда, ведь она — хороший источник укрытия (как минимум, чтобы никто не подкрался сзади), чистого от растительности места для костра, а если повезёт — хорошего камня для каменных орудий.

Эта земля истосковалась по своим крылатым и когтистым обитателям. Как только первый разумный ступил на эту землю, его судьба была предрешена — ведь он заменит их. Да, конечно, в дикой природе куда лучше быть с когтями и уметь летать, чем быть обладателем человеческого тела, изнеженного благами цивилизации. Что это за странные мысли? Они явно не мои - точно не все их них…

Я не успеваю испугаться, и к сознанию вдруг подключаются «нити» ощущений: от лап, от крыльев, от хвоста… я автоматически отвечаю им, «принимая управление», и они будто окутывали меня чем-то новым, умиротворяющим, тем, что будто всегда было со мной. И каждая новая попытка управления ими только больше роднила меня с моими новыми чувствами, которые, в эти же мгновения, изменяли меня самого.

Вообще, зачем я встал на две лапы, если на четырёх куда удобнее?


Немного после

Я лежала на животе, на подогнутых под себя лапах. Как я оказалась в таком состоянии? Я… была другой? Да, я была человеком — но это не важно, важно, что я сижу тут в лесу, и совершенно ничего не знаю об окружающей обстановке! Я мигом встала на лапы, чувствуя, как трава под ними пружинисто приминается. Развела в стороны уши, чтобы слышать всё вокруг и сделала длинный вдох, чтобы ощутить все запахи вокруг.

Лес вокруг шумел. Скрипели раскачиваемые деревья, редкие ветерки, что смогли прорваться через крону и теперь гуляли по подлеску, ворошили кусты. Где-то далеко ходили животные, довольно мелкие и неопасные для меня — с моими-то когтями и пастью!

Запах, как всегда, не говорил о чём-то одном. Рядом пахла еда, в виде большой скалы, порядком растресканной, с отколотыми кусками породы, и всяких вкусных деревьев. Почти разу почуяла запах животного — но я не знала (или не помнила?) ни одного, но хотя бы запомнила его примерный размер, что вычислила по звуку.

Кстати о еде — оказывается, я голодная! Сразу же запускаю в трещины на скале свои когти, откалывая куски и сразу же ловя их в пасть, и с большой силой крошу их до порошкообразного состояния. Под конец, когда я почти наелась, откалывать из получившейся ямки стало тяжелее, и я переключаюсь на то, что попадало вниз в результате эрозии, захватывая валявшиеся камни своим длинным, гибким языком.

После еды хотелось тепла, и я села на самый солнцепёк, раскидывая огромные, покрытые тонкой шерстью, крылья и растягивая их перепонку, которая, почувствовав живительное тепло, посылала в ответ приятные волны.

Итак, я какой-то мощный летающий зверь. Самка. Это определённо, ибо я чувствую, что происходит у меня между лап. Кажется, что я осталась собой, ибо память моя никуда не делась и я помню всё, что со мной происходило, но… эта память как-то отдалилась от меня. Я будто выучила тригонометрию, мне будто рассказали биографию какой-то далёкой от меня личности. Это не было близко мне — но всё-таки, я зачем-то помнила.

Это тело ощущается так, будто я в нём родилась! Лапы, крылья, хвост: они естественны для меня. Одно удовольствие двигать ими, ощущать напряжение каждой мышцы и сухожилия, чувствовать ими мир вокруг. Я оглянулась назад, и длинная шея позволила с лёгкостью повернуть голову на все сто восемьдесят градусов, так что мне была видна вся спина, по линии позвоночника покрытая длинной, красивой гривой, уходящей дальше, к хвосту, что оканчивался большой, в половину ширины моего туловища, плоскостью, похожей на наконечник копья, повёрнутый остриём ко мне. Я махнула им — и он отозвался, изгибаясь, посылая мне ощущение скольжения по примятой траве. И это ощущение — неотъемлемая часть меня, как и ощущение от всего остального моего тела.

Я оглядела окрестности. Поляна с яркой травой, камень, что-то ли являлся причиной моих изменений, то ли просто деталь ландшафта (раз я смогла съесть его кусочки без какого-либо сопротивления), лес, стоящий стеной. Не хотелось возвращаться туда, и одна только мысль, что придётся снова пробираться между деревьями и смотреть, чтобы нога не наступила на трухляшку или кучу упавших ветвей, вызывает отвращение. Но у меня же есть крылья! Я могу попросту взлететь! Но сначала… меня заинтересовало, а насколько же я большая? И как вообще измерить, если нет никакого измерительного прибора?

Была скала, а прямо перед моим носом лежал рюкзак, что был скинут с плеч прямо перед тем, как началось это странное превращение. Я приподняла крылья, чтобы не волочились по земле (складывать их откровенно было лень), сделала несколько шагов, прямо на то место, где валялся рюкзак, и снова посмотрела на скалу. Раньше она была выше моего роста, хотя и не намного, но теперь, подняв голову, я могла посмотреть за её край. Помня свой предыдущий рост и откалибровав впечатление по рюкзаку, который явно не менял свои размеры, я поняла, что метров два в холке теперь точно есть.

О да! Я двухметровый зверь, с челюстями, что могут крошить камень, и с острыми (я на всякий случай посмотрела на лапы, чтобы убедиться) когтями. В еде не привередлива, и даже с удовольствием поглощаю то, что в прошлой жизни (неужели этот было так давно?) было несъедобным. Моё тело плоть от плоти этого мира, так что несмотря на его странность, можно не бояться, что здесь аминокислоты не так закручены, или что-то вроде того. А ещё, я умею летать.

И прямо сейчас мне не терпится попробовать мои крылья в деле. Я легко запрыгиваю на скалу, едва махнув крыльями и царапнув задними лапами по чуть свисающему травяному дёрну. Развернулась, оценивая высоту. В принципе, с прыжком, концы мои огромных крыльев даже не будут царапать землю!

Перепонка растянута на полную, крылья подняты вверх для сильного взмаха, а тело пружинисто поджато к земле, готовое к прыжку… Миг — и ноги посылают тело вперёд и вверх, на максимально возможную высоту. Ещё миг — и крылья опускаются до упора, делая взмах. Воздух неожиданно твердеет под перепонкой, и моё тело мягко подкидывает вверх. Быстро собираю крылья для повторного взмаха — и ещё раз! На четвёртый раз воздушная подушка начала исчезать, и я, как бы подгребая воздух под себя, стала быстро набирать скорость. Когда край поляны стал надвигаться, грозя тем, что я влечу прямо в кроны деревьев, я изогнула хвост, и снова перешла в набор высоты, едва не чиркнув концами крыльев по верхушкам деревьев.

Теперь я набирала высоту куда спокойнее. Взбалмошный период взлёта прошёл, и больше не нужно было напрягать все мышцы. Почему-то, мне так кажется, я постараюсь взлетать (и как следствие, садиться) как можно реже, а тем более, не садиться там, где нет разгона, а места с горками станут моими любимыми. Парить в небе или ходить лапками по земле куда лучше!

С высоты всё выглядело иначе. Вокруг простирался неровный горизонт, окаймлённый сливающимися вершинами деревьев, из-за чего мир внизу казался похожим на блюдце с неровным дном. Вместе с ощущением давления воздуха в перепонку, это восторгало, и я, не видя, перед кем тут нужно держаться, издала длинный высокий рык. Я лечу! Я могу летать! Я могу ничего не бояться! Я могу не выживать, а жить!

Только когда деревья внизу начали сливаться в пёстрый зелёный ковёр различных оттенков, я, наконец, перестала набирать высоту, и лишь изредка помахивала крыльями, чтобы компенсировать небольшое снижение. Откуда-то налетел ветер, и я не преминула им воспользоваться, полетя в одном с ним направлении.

А на самом деле, куда мне лететь? Даже с такой высоты, не было видно ни единого признака человеческой деятельности. Даже просек! Нетронутых просеками лесов не бывает — а тут я видела именно такой, нарушаемый лишь горками и впадинами ковёр из крон и вершин. Так же, я не видела тех, кто был бы одного со мной вида — только иногда внизу пролетали птички, у которых, как мне иногда казалось, было видно и передние, и задние лапы. Это наталкивало на мысль, что не я одна такая шестиконечная, и скорее всего, это общий признак местных животных. Но пока это была гипотеза — с такой высоты было не понятно, вижу ли я лапы из-под их перьев, или нет. Я вон и сама их почти бессознательно подгибаю под себя, для лучшей аэродинамичности!

Я так и летела весь день, лениво взмахивая крыльями и попутно запоминая ландшафт внизу, уверенная, что никогда его не забуду и даже смогу вернуться к моему камню, если это будет нужно. Но в конце-концов солнце стало садиться. Изменилось не только его положение, переместившееся к краю «блюдца» — цвет тоже явно намекал на то, что закат скоро. Надо было искать, где переночевать. По пути сюда я встретила некоторые места, где можно отдохнуть, а потом ещё и нормально взлететь. Но… ветер дул в спину, легко неся меня вперёд. Возвращение назад значило, что этот же ветер будет дуть мне в лицо. А ветер в лицо хорош только для того, чтобы на нём подниматься, полёт же в таком направлении будет медленным и вымотает все силы. Да я чёртов парусник какой-то, с такой зависимостью от направления ветра!

Да и мне просто не хотелось менять что-то. Опускаться вниз, к другим потокам, искать более-менее попутный или штиль… в общем, я просто буду продолжать лететь вперёд, без направления. Если повезёт, встречу удобную площадку и переночую там, а если нет… мне почему-то показалось, что я легко переночую прямо в воздухе, раскинув крылья и летя куда-то в неизвестность.

Я решила — и просто летела вперёд, наблюдая, как солнечный диск заходит за горизонт. К счастью, с последними лучами внизу нашлась отличная площадка в виде луга перед озерцом. Можно приземляться!

Я немного подобрала крылья, и поток уже не держал меня, позволяя телу потихоньку проваливаться. Издалека озёрная прогалина была скрыта деревьями, так что заметила я её довольно поздно, и пришлось выбирать, быстро ли мне снижаться, набирая при этом скорость, которую надо будет погасить перед приземлением, или сделать круг почёта около озера. Первый вариант нравился больше — наступали сумерки, и хотелось оказаться на земле до темноты. Я, конечно, не человек уже, но проверять своё новое зрение в темноте в такой ответственный момент, как приземление, как-то не хочется, хоть мне и казалось, что я прекрасно всё увижу.

При таком снижении приходилось регулировать, насколько свободно я падаю. Сложишь крылья слишком сильно, развивая большую скорость падения — и при раскрытии крыла у земли можно разорвать перепонку. Сложишь слабо — и уходишь на круг снижения, ибо банально пролетаешь место посадки. Тут надо тонко всё делать!

К сожалению, тонко не получилось (но для существа, которое летает первый раз в своей жизни — думаю нормально), и пришлось делать круг, когда стало понятно, что снижение недостаточное, зато потом, заходя на посадку, почти задевала вершины деревьев. Появляется поляна, и я просто прикрываю крылья и ухаю вниз, к земле, где меня подхватила воздушная подушка. Крылья вперёд, несколько взмахов — и вот я падаю на все четыре ноги. Хорошее место. Хоть горки и нет, но пространство для разбега хорошее, так что, крайне утомительный взлёт с места мне не грозит.

После долгого полёта мне не хотелось куда-то идти, исследовать местность и озеро, так что, я попросту уснула прямо на месте приземления, засунув голову под крыло.


Ночь цветов

Разбудил меня одуряюще-сладкий запах, сопровождающийся мелодичным шелестом. Ещё даже не открыв глаза, я уже могла сказать, что запах сложный и состоит из нескольких нитей. Второй вдох принёс мне понимание, что в этом запахе есть что-то особо выделяющееся, ждущее только меня.

И я открыла глаза. Стояла глубокая ночь, но благодаря яркой белой луне, тьмы не было. Она, как фонарик, освещала поляну и лес, вызывая к жизни краски, хоть и более блёклые, чем при свете солнца. И в её свете блистали цветы, всех размеров и оттенков белого.

А вот и те, которые пахли особенно. Большие, а точнее, просто огромные! Они светились белым, и только срединные сгибы лепестков оставались чёрными, не светящимися. И они цвели явно для меня!

Я подошла к одному из них, самому близкому, и сунула голову в чашечку. Вот, то, что мне нужно! Я высунула свой длинный язык, и его раздвоенные края окунулись в сладкую жидкость на дне. Но этого не хватало, чтобы подцепить её и вылакать! Пришлось засунуть голову глубже, отчего шерсть на моей морде немедленно покрылась пыльцой, но зато я смогла вылакать всю жидкость. Но её было преступно мало! Хочу ещё!

К счастью, этот цветок был не один, и ближе к озеру росли ещё. Я полупрыжками направилась туда, и засунула голову во второй, снова вылакивая всё и покрываясь слоем пыльцы. Впрочем, она меня совсем не напрягала и даже по-особенному приятно пахла — будто сам цветок, только более сухо.

Я с трудом заставила себя оторваться от процесса опыления. Эти цветы используют меня как пчелу! А мне и приятно — будто вся моя жизненная задача и состоит в том, чтобы опылять эти красивые в своей огромности цветы. Я даже оглянулась за спину, дабы проверить, не окажется ли, что теперь у меня блестящие стрекозиные крылья. Но там были всё те же перепончатые, покрытые неизменной тонкой шерстью. На всякий случай, шевельнула ими — и они отозвались.

Я прошла к озеру (я ещё вернусь к вам, цветочки!), дабы окунуть в него свою морду и смыть лишние слои пыльцы на ней. Как только пыльца поплыла по поверхности воды, я вдруг обнаружила, что луна превратила поверхность в что-то вроде зеркала, и немедленно захотела посмотреть на свою морду. Но, пришлось ждать некоторое время, чтобы волны перестали нарушать гладь воды.

На меня глядела красивая меховая морда, увенчанная длинными рогами и чуть менее длинными ушами, с явно видимым по краям мехом. На линии рта выделялись небольшие клыки, видные даже при полностью закрытой пасти. И это только добавляло красоты! А самое главное — глаза. Бездонная синева, бледная из-за света луны, такая большая, что белка (а он вообще у меня есть?) не было видно, зато посредине глаз всё пространство прорезал зрачок, сейчас весьма расширенный от света луны, но так и не могущий скрыть свою щелеобразную природу. Ну я и зверь! А главное — мне это нравится. Мне нравится мой внешний вид! И я даже не могу сказать, насколько я страшная для человека, зато могу сказать, что его плоская морда ни за что не сравниться с моей!

Меня будто ударило током. Это же моя морда! Я двинула крыльями, раскрывая одно из них и кладя его на траву, чувствуя, как её верхушки щекочут перепонку моего крыла. Я провела моей лапой по груди, чувствуя шерсть, что росла по ней и чувствуя создаваемое лапой давление. Это я, это моё тело! Запах цветов настойчиво лез в ноздри. Я втянула его — и разобрала не только его, но и характерный запах леса, и даже запах воды. Это я чувствую, с помощью моего носа! И это именно я чувствую запахи так подробно!

Я не человек. Я мыслю разумно, я чувствую, что моё сознание — это наследие того сознания, что было в том теле. Но вместе с новым телом, с новыми, куда лучшими чувствами изменилась и часть моего сознания. Это я — и уже другая я, крылатый зверь с красивой мордой и новыми зрением, слухом, обонянием и осязанием, и это всё накладывает на меня другой, не человеческий отпечаток. Но я всё ещё чувствую, что я не прерывалась и не была замещена. Просто изменилась — как меняется человек с возрастом. Просто такое он сам этого не замечает — а я заметила, ибо изменения слишком сильные и быстрые.

Я снова бросилась к большим цветам, вполне осознавая, что их запах и вкус их нектара нравится мне, и этому телу. И оказалось, что их вид изменился — теперь те линии по сгибам, что были чёрными, окрасились в алые оттенки. Я взглянула в небо — из-за кромки леса выплывала другая луна, поменьше и уже красного цвета. Многие цветы вокруг также преобразились, и стали видны разноцветные светлячки, что летали вокруг них и опыляли. Моя шерсть тоже будто засветилась от переливающихся по её кончикам волн красного света, будто я тоже стала каким-то светлячком. Красота-то какая!

Красные линии на цветочных лепестках будто указывали, куда мне надо стремится, и я снова стала пить нектар, и очень скоро поняла, что помывка мне не помогает, а только делает шерсть более липкой для пыльцы. Ну и ладно, то, что возле носа, я просто слизну языком, а что выше пусть будет и опыляет другие цветки.

Так я и пробегала почти всю ночь, перелетев только на один большой луг, пока сначала за горизонт не закатилась красная луна. Горизонт стал окрашиваться едва заметным светом пока ещё не взошедшего солнца, и цветы стали закрываться — сначала те, которые я опылила, а потом, когда установились сумерки, и все остальные. Белая луна, наконец, тоже закатилась, и солнце взошло.


Оседание

Я летела много дней, безо всякой цели, просто отдавая себя во власть попутного ветра. Тогда же я поняла первое правило полёта — всегда стремись забраться выше, ибо спускаться легче, чем подниматься. Лучше подняться на ветре, что дует в лицо, чем нырять под него в более низкие слои воздуха и понять, что такой ветер до самой земли, и потом утомительно подниматься на всю эту высоту вверх, к новым слоям. Верхние ветра обычно всегда дуют в другие (даже прямо противоположные!) стороны, и хоть там холоднее и чуть разреженнее, это не мешает.

И однажды я почувствовала лёгкое беспокойство. Оно вело меня вниз, заставляя искать там то, что поможет мне избавиться от него. Очень быстро я поняла, что это просто усталость от бродячей жизни. Мне нужен был дом. Может быть, временный, может быть потом он будет лишь перевалочным пунктом — но я отчаянно хотела место, где можно будет свернуться клубком и быть защищённой стенами почти со всех сторон.

Ветра привели меня в странную компактную рощу, толстые стволы деревьев в которой высоко возвышались над остальным лесом. Я облетела её вокруг, и сразу же заметила, что в каждом дереве аккурат по внешней стороне есть дупла. И судя по тому, что стволы очень толстые — я в таком спокойно помещусь! Тогда я облетела ещё раз, рассматривая каждое на предмет жильцов, и к моему удивлению, не обнаружила ни одного. Тогда я выбрала наиболее красивое, с деревом с широченной кроной и красивым овальным входом, и нырнула туда, сложив крылья перед самым дуплом. Немного не рассчитала скорость и пробежала внутри, гася скорость и чуть не врезавшись в противоположную стенку.

Внутри было сухо. На секунду задумалась, что я теперь сплав пчелы и белки, но сразу отбросила эту глупую мысль и втянула воздух. Пахло сухим деревом, но… мне казалось, что примешивался другой запах, похожий на мой. Но обход по кругу с усиленным нюханьем ничего не дал, только взбаламутив запахи. Похоже, это и правда, просто мой запах залетел вместе со мной, так что, не стоило так беспокоится.

Устроилась поудобнее, прямо на песчаной подстилке (и как он сюда только попал?). Это моя первая ночь внутри, и она будет очень уютной, благодаря моему новому логову. И нет разницы, деревянные или каменные у него стенки!


Дом

На улице лил дождь. Его потоки старались залить само дерево, но широкая крона не давала им сделать этого, так что дождевые капли не капали внутрь моего жилища. Мой ежедневный полёт был прерван им, так что я только что вернулась, поэтому внутри попахивало мокрой шерстью и древесиной. Хорошо, что я успела найти это место!

Равномерный шум, в котором смешивались звуки дождевых капель и ток соков дерева, ласкал мои ушки. Это был хороший день, чтобы лежать, слушать шум, лизаться и думать о прожитом. Оказывается, укладывать свою шерсть своим длинным языком (или наоборот, взъерошивать её), приятно, и я не могла не воспользоваться этим, чтобы избавиться от впитавшейся в шерсть воды.

Вчера был лёгкий, не мешающий полётам ветерок, и я по ближнему кругу облетела свои владения. Оказывается, рядом с лесом текла река, и достаточно широкая. По такой, наверное, даже речной пароход проплывёт, правда, разминуться с идущим навстречу он вряд ли сможет. Но что-то я подозреваю, что тут некому строить пароходы. Разве что мне, прямо вот этими лапками. Кстати, довольно подходящими, был даже противопоставленный палец. Правда, самих пальцев было всего четыре, и они были толстоватыми — но с работой я бы справилась! Но нужно ли мне строить цивилизацию? Мои лапы прекрасный инструмент, а моё тело не нуждается в орудиях, чтобы жить. Попади сюда группа людей, и она бы делала орудия и восстанавливала цивилизацию, чтобы выжить. Но мне, нужно ли всё это?

С другой стороны были скалы, которые, если смотреть с высоты, являлись частью горного массива, что маячил где-то на горизонте (куда я полечу когда-нибудь потом). Сами скалы, серые с вкраплениями красно-синих цветов от жил, были порядком повреждены бороздами и сколами, будто кто-то усиленно выцарапывал отсюда камни. К сожалению, ветер и вода не пощадили эти следы, и я даже не была уверена, что они не результат их работы.


Оседание

Моё новое древесное гнездо просто отличное место для того, чтобы жить! И беспокойство прошло. После дождя я сразу же вновь вылезла наружу — чиститься и вылизываться конечно приятно, но сидеть безвылазно всё равно наскучивает. Я успела совершить только один полёт, так что как-то поспешно назвала его ежедневным. Да, я ещё полетаю, но сейчас хочется посмотреть посмотреть на землю не пытаясь рассмотреть что-то через кроны деревьев, а увидеть всё снизу.

Подлесок рощи больших деревьев был не чета тому, что я преодолевала много дней назад. Здесь не росли деревья, не было поваленных стволов, только кое-где валялись старые ветки, но они не были сильно ветвистыми, и их можно было легко перешагнуть. Зато, здесь росло множество цветов, в свете дня хваставшихся разнообразными оттенками синих и красных лепестков, а так же их сочетания. Росли даже какие-то лианы, тоже усыпанные цветами, и я могла встать на задние лапы и засунуть в них свою морду (конечно же, получив пыльцу на нос). Были даже такие цветки, что уже опали и начали завязывать плоды, и что-то мне подсказывало, что после созревания они тоже будут съедобны и вкусны. В общем, даже если не летать к скалам за камнями, я тут не пропаду, и нектара хватит не то что на меня, на целую нашу стаю.

Что-то мне начинает кажется, что эта роща явно не природная. Откуда посреди массива более мелких деревьев такие большие, откуда такой подлесок, с таким множеством цветов, снабжающих вкусным нектаром? Но если это дело лап моих сородичей — куда же все пропали?

В гнезде опять вернулось то самое беспокойство, из-за которого я недавно искала жильё. Я снова активничала и в попытках успокоить себя ходила по гнезду, тщательно обнюхивая его. Каких-то опасных запахов не было, так что источник беспокойства неясен, ведь вполне хорошее гнездо чтобы жить и растить детей. Точно! Осознание пронзило меня, и неясное беспокойство сменилось ясной целью.

Я просто хочу детей. И теперь даже стало понятно, что всё, что происходило до этого, было частью общего желания. Для рождения детей нужно хорошее место, которое я теперь нашла, так что, надо приступать ко второй части. Но… рядом нет никого из моего рода. Я совершенно одна! И что же мне делать? Желание не отступало, делаясь всё сильнее, так, что я больше ни о чём другом думать не могла. Кажется, в горячке желания я даже приняла ту позу, в которой удобнее всего ждать самца. И вдруг — всё прекратилось, осталось только что-то мерцающее желанием где-то в глубине сознания. Наверное, просто не осталось сил переживать…

Но на следующий день, вечером, я почувствовала тяжесть в животе. Это не похоже на болезнь с пищеварением, и организм не требовал немедленного избавления от тех минералов, что я наелась. Это скорее было похоже на начало беременности (так быстро?). Откуда, если связи с самцом не было? Но конец третьего дня подтвердил, что во мне произошло зачатие — когда я вдруг обнаружила, что живот стал немного круглее, а чувство тяжести усилилось.

Я была беременна. Без самца. Я просто забеременела, прямо от самой себя. Вот значит, какая я… и на самом деле, я очень рада. У меня будут дети, прекрасные крылатые зверята! Но не значит ли это, что теперь в этом мире будут одни самки? А может, мы вообще такой вид, у которого нет полового размножения? Но даже если так — я не буду одна! У меня будут дети, я буду о них заботиться, растить их и учить! И пусть даже они все будут девочками, но это мои дети!


Кладка

Летать было всё тяжелее. Центр тяжести смещался к задним лапам, отчего давление на крылья тоже сместилось к задней плоскости, и иногда я даже чувствовала, будто соскальзываю с воздушной подушки. Я окончательно забросила полёты за едой, и, спускаясь при помощи когтей с моего дерева, усиленно питалась в заполненном цветами подлеске моей рощи. Так что, хоть минералы и исчезли из моего рациона, но я сполна возместила их нектаром.


В день родов, когда от обнаружения беременности прошло дней шестнадцать, я безвылазно сидела в дупле. Летать было бесполезно, а карабкаться по дереву с большим животом — опасно. Так что, оставалось сидеть дома и ухаживать за собой, выискивая в шерсти всю ту кору, что зацепилась в ней за мои прошлые схождения вниз. Кстати, на самом деле кора тоже была вкусна, даже отдавая горчинкой, и можно было бы её как-то добывать. Но как? Я представила, как стою у дерева, и, наклонив голову набок, вгрызаюсь в кору, пытаясь, как бобёр, немного откусить от дерева. Такая картина заставляла улыбаться — и представление о том, какая у меня теперь зубастая улыбка, с длинными верхними клыками, заставляло улыбаться только сильнее.

Я почувствовала, что в животе будто что-то тянет вниз, совсем слабо. Лежать с таким ощущением стало неудобно, и я встала, широко расставляя задние ноги. Это было лучше, но всё равно казалось не очень удобно, так что пришлось еще и опустить заднюю часть тела почти до земли и немного приподнять хвост. Ощущение скачкообразно усиливалось, так что я непроизвольно сжала зубы. Казалось, что из меня будто что-то потихоньку выходило. Да это же роды! Но больно не было, хотя ощущения опасно близко подбирались к этому.

И вот, когда ребёнок уже почти родился, я почувствовала, что он какой-то… гладкий? Хотела было испугаться, но вдруг поняла. Это яйцо. Я — яйцекладущая. И я должна была догадаться об этом с самого начала. Какой ещё быть тебе, которой нужно летать, и которой ребёнок в утробе будет мешать это делать, особенно на поздних сроках? Конечно же яйцекладущей! И вот, моё первое яйцо мягко упало на песок. И судя по тому, что меня чуть отпустило, но внизу живота всё ещё было напряжение, оно не единственное.

И я была права. Следующее яйцо показалось быстрее, а сопровождающее его откладку тянущее ощущение было меньше — то ли само яйцо было меньше, то ли организм уже привык к растяжению. И ведь даже второе яйцо было не последним! Последним было третье. И вот с ним я начала уже уставать. Всё-таки, хоть боли и нет, а таз моего четвероногого скелета явно лучше человеческого приспособлен для родов, но процесс рож… снесения яиц — это большое напряжение для мышц.

Наверное, четвёртого яйца я бы уже не вынесла. Но его и не последовало. Тянущее ощущение наконец исчезло, но даже встав в нормальное положение, я чувствовала, будто стою в раскоряку. И не понятно, правда это, или просто ощущения после прохождения по родовым путям целых трёх яиц.

Я обернулась к ним (довольно большим, к слову). Они были ещё мокрые, но снесённое первым уже почти высохло. И я будто всегда знала, что надо делать. Сначала — повернуть их остриём вверх, потом — сесть и греть их. Они уже и так начали охлаждаться от медленного испарения влаги на них, и я не хочу, чтобы моим детям, что растут внутри скорлупы, было холодно! Я села на них, накрывая своей грудью, позволяя им утонуть в моей шерсти. Мне кажется, или в этом месте шерсть была меньше? Да какая разница, главное что сейчас дети греются в тепле моего тела, а моя шерсть на даёт ему рассеиваться!

Да, дети уже почти рождены. Их тела, пока ещё неготовые к жизни снаружи, там, за скорлупой, растут и развиваются. Это не какие-то неживые штуки, это живые детёныши, ограждённые от мира стеной скорлупы. И это мои детёныши! Они вылупятся, они будут, как я, ходить на четырёх лапах, будут летать, и у них будут такие же длинные и прекрасные рога и ушки. И мне даже трудно представить, что дети могут выглядеть как-то другому, что у них может быть плоская морда, всего четыре конечности (и только на двоих из которых ходят), и полное отсутствие рогов и крыльев… ужас какой!

Огонь

Уже второй день я сидела на яйцах. Те камни, что я смогла принести в лапах, сожрала на первый же день, а теперь, истратив внутренние запасы, сидела полуголодная. Даже стены древесного дома были ободраны моими когтями, которыми я пыталась выцарапать древесные волокна, которые можно было бы съесть. Не очень питательно, и опасно для дерева, но я боялась надолго оставлять детей без тепла.

Должен же быть способ согревать вас, пока мама отсутствует... Я отошла назад, открывая яйца воздуху. Потрогала каждое носом, и мне казалось, что они в ответ тихонько вибрируют. Должен же быть способ держать вас в тепле, когда меня нет, детки мои...

Изнутри поднималось тепло. Оно требует выхода, и я выдыхаю широкий конус пламени прямо на яйца. Где-то на краю сознания возникает мысль, что я делаю что-то не так, что пламя может буквально сварить моих детей внутри. Что за глупости! Поколения мам и пап до меня подогревали так своих детей! Тыкнула носом, чтобы успокоить эту странную мысль - видишь, ничего не произошло, нос чувствует только приятное тепло!

Я выдыхала огонь, ещё и ещё, пару раз снова проверив носом температуру. Яйца продолжали оставаться тёплыми, будто впитывая в себя всё, что я выдыхала, и только на серой поверхности скорлупы всё чётче и ярче проявлялись золотистые нити, похоже на кровеносные сосуды. Яйцо запасает всё то тепло, что я в него вкладываю! Да, так и должно быть! Наконец, на восьмой раз я почувствовала, что тепла во мне стало меньше, а огонь становился всё краснее и краснее, теряя свою температуру. Тогда, видя, что нити довольно яркие, я наконец прекратила. Мои дети теперь смогут ненадолго побыть без меня, пока я наедаюсь!

Я пошла к выходу. На сердце тяжело, ведь я оставляю моих беззащитных детей одних, хоть и ненадолго. Когда я уже вышла наружу и сидела на ветке, то на полном серьёзе думала, что лучше поголодать, чем оставлять их одних дома. Но всё-таки, я была голодна. Собрав волю в кулак и максимально навострив свой слух (чтобы услышать приближающихся к моему логову врагов), я потянула носом, выискивая хоть один съедобный запах.

К счастью, их было довольно много. Вкусно пахли молодые зелёные веточки на краю большой ветви, и благодаря моей длинной шее, я могла до них дотянуться. Ствол и особо крупные ветви были увиты лианами, по которым, как гирлянда, были разбросаны некрупные цветки. Конечно, я объела всё, даже цветы просто срывала своей пастью, даже не думая их лакать. Кстати, лепестки ничего так на вкус.

Ветка кончилась. А я так и не наелась, скорее только-только почувствовала вкус еды. Нужно больше! Я прянула ушами, сразу получив "картину" по всему звуковому окружению. Нет, никто по стволу не карабкается, и никто не летит ко мне, это я вижу своими глазами. Может, перескочить пока быстро на соседнюю ветку? Я не буду далеко отдаляться, и если что случится - среагирую сразу, так что, моим деткам ничего не угрожает!

Отошла на край ветки и прыгнула, хлопнув полураскрытыми крыльями. Попала точно на следующую ветку, чуть потоньше, но всё так же держащую мой вес (кстати, а тяжёлая ли я?). И тут объела все ветки, но цветки уже не срывала, просто вылакивая весь нектар и слизывая всю пыльцу, что попала на морду. И конечно же, периодически оглядывалась на дупло и вертела ушами, улавливая любой шорох. К счастью, всё безопасно! Но на всякий случай, всё же вернулась обратно домой, проверить. Сосудистый узор на яйцах чуть потускнел, но держался, и нос показывал, что скорлупа всё такая же тёплая. Снова поделилась своим теплом через огонь, видя, как узор снова делается ярче, и поспешила наружу, на ветвь с другой стороны дупла, что тоже обещала кусочек еды.

Так я и ела - всегда настороже, периодически перелетая обратно к яйцам, чтобы проверить их. Глупый, глупый зверёк! Решила, что раз не человек и выживать не надо, то и инструменты тебе не нужны? А вот сделала бы корзину или горшок - и сидела бы себе, грела детей и ела бы из своих запасов. Когда мои дети будут в состоянии защитить себя, я обязательно начну что-то делать в направлении того, чтобы облегчить себе жизнь! Ибо как оказывается, даже такому зверю как я, не помешают некоторые инструменты.

Как только я наелась, обойдя всё дерево по кругу, но так и не удалившись от своего дупла, то как можно быстрее поспешила домой. Яйца, опять же, были в целости, сохранности и тепле, и я, удовлетворённая этим и своей полной сытостью, снова села на них. Детки мои...


Друзья

Я ещё довольно далеко услышала свист ветра в крыльях. Причём свист вовсе не тот, который можно было бы услышать от моих собственных крыльев. Кто-то летит - и прямо сюда! Я подобралась, всё ещё закрывая своей грудью яйца, но готовая в любую секунду вскочить и защищать.

В дупло заглянула голова - и клюв сразу выдал в ней птичью. Но эта птичка была побольше, чем встреченные мной до этого в моём коротком периоде кочевания, хоть и всё ещё немного ниже моего роста. Увидев меня, она явно удивилась, и высунулась обратно наружу - чтобы через несколько секунд осторожно зайти внутрь облюбованного мной дупла.

Я всё ещё следила за ней, готовая пресечь любые попытки напасть на меня и моих детей. Видимо, это было хорошо видно, потому что птица постаралась казаться как можно меньше Я буквально чувствовала её эмоции, её радость, смешанную с осторожностью. И вдруг она начала говорить - нет, не клювом (хотя, наверное, могла бы), а как будто мысленно. Но почему я уловила её мысли только сейчас?

- Прости. Я не хочу помешать тебе или напасть на тебя и твоё потомство. Я просто уловила незнакомый запах в цветочных зарослях внизу и хотела узнать его источник. Дошла до этого дерева, потом долетела сюда, а это ты... - она говорила медленно, делая паузы между словами.

- Ну, здравствуй, - так же с некоторым усилием настороженно ответила я ей, не спуская с неё глаз. Это ведь вообще мой первый разговор здесь!

- Я даже только рада, что нашла тебя! - и это было видно по её взметнувшимся ушам. Ушам? У птицы? - Весь ваш род так давно растворился в этом мире! А теперь я снова вижу ваше возвращение, и даже то, что у тебя скоро будут дети! Какая радостная весть!

Меня подмывало задать вопрос о том, что означает "растворились". Но вдруг это как-то насторожит её, которая сейчас благоговейно (и в то же время уже без боязни) на меня смотрит? Кстати, кроме ушей у неё ещё и рога есть! Правда, мои загнуты чуть к верху, а её - к низу. Но всё равно, птичьи рога - это уже совсем интересно. Я не знала, что ей говорить. Она же, посмотрев на меня некоторое время, вышла наружу, но не улетела, а пристроилась на ветвь и принялась вертеть головой, то поднимая клюв и направляя его в разные стороны, то опуская голову и выставляя рога вперёд.

Красивая птичка. С красивыми коричневыми перьями, на которых чередуются светлые и тёмные полосы, играющие на солнце и которые у задних лап, похожих на кошачьи, переходят в толстоворсую шерсть, с ушками и рожками, с пернатыми крыльями и клювом, что тютелька в тютельку подходил к её морде. Это пробуждало... воспоминания? Что-то очень далёкое и туманное, невыразимое словами. Этим птичкам можно верить, я знаю, они близки к нам и преданы как никто другой. Мы будто веками жили вместе, и за это время сформировали крепкую связь. И как же ты тут без нас, без меня жила, птичка?

Она зашла обратно и будто почувствовав, что я совершенно размягчилась, подошла, тыкнувшись в моё крыло. Будто завороженная, и в то же время совершенно понимающая, что происходит, я приоткрыла его, впуская её, и сразу почувствовала, как перья притираются к шерсти, и услышала её облегчённый и счастливый клёкот. Я не одна! Теперь я совершенно точно знала, что это птиц, и радостно, с мурлыканием вылизывала перья на его голове, будто он - мой повзрослеший подросток. И он, с характерным птичьим акцентом, мурлыкал тоже. Кажется, он теперь от меня не отстанет. Да и я сама - разве смогу его отпустить?

Вечером прилетела вся его стая - небольшая, шестнадцать-двадцать клювов. Когда я спросила его, как они о нас узнали, если он за весь день так никуда и не улетел, а сидел под крылом, то оказалось, что тогда, сидя на ветке, он их вызывал, а вертел головой для того, чтобы правильно настроится, чтобы его послание достигло адресатов. На что-то то очень похоже, на что-то давнее, из прошлой жизни... антенны? Рога - антенны? Я даже украдкой потрогала свои - вполне себе крепкие и гладкие, на металл вроде не похоже... Но аналогия была очень явной. Для телепатии явно не нужно вертеть рогами. Теперь-то стало понятно, что я с ним тоже общалась радиоволнами, а не телепатически, как подумала изначально.

Птички заняли почти всё гнездо: двое сидели возле выхода, двое забрались под мои крылья, ещё несколько заняли огромное пространство дупла (отчего сразу стало тесновато), а остальные сидели на ветке снаружи. Птиц сразу попросил разрешения расселиться им всем по пустующим дуплам - и я, конечно же, согласилась. Теперь я не одна!

Когда опустилась ночь, я, доверившись чувствам, послушала все доступные мне "каналы" - будто пыталась услышать низкие или высокие голоса. И на высоких явно что-то услышала! "Писк" в эфире был довольно хаотичный, но явно искусственный. Такой писк не распространяется далеко, затухая из-за препятствий, а значит, источник где-то рядом. Где-то...

Где-то подо мной. Это говорят мои дети! Ну правильно, их рожки пока ещё малюсенькие, антенна получается никакая. Но они уже ищут маму, знают, что она рядом, ибо сложно не воспринимать пронизывающую всё тело вибрацию от мурлыкания. И я им успокаивающе ответила, заодно похвалив, что они уже осваивают радиоэфир, отчего разноголосый писк становился всё меньше и меньше - дети успокаивались, слыша свою маму, и засыпали.

Это была моя первая ночь, когда рядом со мной были друзья. Теперь, находясь в окружении близких мне существ, я вдруг поняла, какое же это было напряжение, жить и высиживать потомство полностью в одиночку. А теперь, находясь в окружении пернатых, слыша, как они дышат, я совершенно расслабилась - и крепко заснула.


Как кормить детей

Как всегда проснулась где-то в полночь. На самом деле, это и был мой режим, видимо для того, чтобы успеть застать ночные цветы. Какая странная ты зверушка, питаешься нектаром и минералами...

Судя по тишине в эфире, дети спали. Птицы - тоже. Даже тот, кто бессменно устроился под моим крылом. Похоже, он в стайке самый главный, раз устроился в моём гнезде. Остальные расселились по пустующим дуплам, иногда поселяясь по двое и даже трое. Семьи, что ли? Надо будет узнать поподробнее - всё-таки, они все теперь мои птички!

Хотелось пить. Сейчас бы слететь вниз, в подлесок к цветам, ну или на крайний случай - к реке, но я сижу на яйцах, и как-то не горю желанием покидать моих детей так, чтобы они оказались вне зоны видимости. Но так или иначе, придётся... я постараюсь, чтобы это длилось как можно меньше!

Птиц проснулся. Я лизнула его по ушам, и он мурлыкнул, подставляя их ещё под мой язык (и пасть):

- Я вижу, что ты хочешь попить и поесть, но не хочешь оставлять своих детей. И прекрасно тебя понимаю, ведь мы тоже, как и ты, откладываем яйца. Хочешь, я принесу тебе нектара сам?

- Аааа... как? - я с удивленеим на него посмотрела, - У тебя же нет ничего, в чём его можно принести!

- Ну как ничего... - он стушевался, наклоняя клюв вниз, - есть я сам. Я могу принести в себе, а потом кормить тебя, ну как птенца.

- Уррр... не надо! - я смутилась. Конечно, вековые связи сразу нас сдружили, и я относилась к нему очень нежно... но пить из его клюва мне казалось как-то очень странно. Но я могу попросить его проследить, чтобы никто не пробрался, а сама наесться всласть! - Я лучше слетаю сама и хорошо наемся, а ты охраняй, чтобы сюда никто не пробрался.

- Хорошо! - его ушки взметнулись вверх, и он выбежал из-под крыла.

Я встала с моего гнезда. Прикосновение носа к яйцам показало, что они всё ещё хранят жар моего тела, но всё-таки, оно быстро бы кончилось, и я, к удовольствию наблюдавшего за этим птица, несколько раз дыхнула на них среднетемпературным огнём, пока сосудистые линии вновь не засветились мягким цветом.

Я вышла на ветвь. Птиц переместился ближе к выходу и распушился, всем своим видом показывая, что он большой, грозный и ни одного врага не пропустит. Я улыбнулась, обнажая свои никогда не закрытые до конца клыки, и, развернув крылья на полную, упала вниз.

Как же давно я полноценно не пользовалась крыльями! Рыча от удовольствия, я снова чувствовала, как воздух держит меня, ровно и надёжно, и как перепонка полностью расправилась, давая крови свободно разойтись до самых дальних уголков. Даже мурашки по телу пошли! Я развернулась обратно к большим деревьям и пошла на снижение. К сожалению, совсем чистых полян не было, и мне предстояло приземлиться в кустарник. Но ничего, я уберу крылья ещё на высоте, а плотная шерсть не даст ветвям добраться до кожи.

Так и случилось - все ветви застряли в шерсти. Я была вся облеплена древесными остатками, и плюнув на приведение себя в порядок прямо здесь, пошла в подлесок, к призывно светящимся цветам. Да, они светились! Если те, что росли на поляне, просто отражали лунный свет, то эти чуть ли не фосфоресцировали. Оно и понятно, света здесь маловато и падает он неравномерно, из-за чего цветок можно вовсе не увидеть. Так что лучше накопить его, а потом на время ночного цветения светится. И тут они совсем не были ограничены цветами, и их лепестки светились всеми цветами спектра. Я даже подумала, насколько же эта красота вообще доступная для человеческого глаза. Может, я вижу больше - а может, и даже меньше, без сравнения и не поймёшь.

Впрочем, я сюда прилетела не для любования. Сразу нашла большие цветы, что будто бы как раз под мою морду, и засунула туда морду. Да, судя по количеству нектара, они были как раз для животного моих размеров! И так, вылакивая всё подчистую, я обошла весь большой подлесок.

Красная луна уже перегнала белую и шла к закату. Надо бы возвращаться. Есть два способа - карабкаться по дереву (хоть мне и будет легче, чем когда я делала так при беременности, но всё равно, довольно утомляющее занятие) или взлетать от реки (куда меньше утомляет, но зато далеко и времени потрачу больше). Был, конечно, ещё и третий, взлетать из кустарника, но если приземлиться в него можно было, прыгая с высоты со сложенными крыльями, то при взлёте моя перепонка покроется ранками, как бы её ни защищала шерсть. Способ для крайних случаев, и сейчас явно не такой.

Гнездо защищал отважный птиц (я опять улыбнулась), и я выбрала способ от реки. Идти туда пришлось, конечно же, пешком, мимо чернеющих в темноте стволов, но не очень далеко. Красная луна всего ничего продвинулась к горизонту, когда я уже выходила на берег реки.

Журчание и запах воды чувствовались заранее. Когда я вышла сюда, оказалось, что здесь тоже росли цветы - уже не светящиеся, а простые, наподобие тех, кто я видела на лугу. Но я уже наелась и напилась, так что не хотелось снова начинать вылакивать нектар из чашечек. Зато, я попробовала речную воду на вкус, и она была очень даже ничего, освежающей и почти безвкусной. Зато я ощутила запах глины. Вкусной глины! Я, сильно изгибая шею, попробовала кусок из немного подмытого берега, и осталась довольна вкусом.

Я уже насытилась, но всё-таки, наелась её до такой степени, что больше не лезло. Тогда я решила набрать её про запас, при помощи лап. И боже, как же они не очень гнуться! И не понятно, то ли пальцы такие, то ли я не научена ничему, кроме как использовать их в качестве ног. Но всё-таки, слепила из неё плотный шар, и, взяв его в зубы, взлетела, при помощи небольшого разбега и прыжка над берегом.

Набирать высоту - не спускаться, и путь домой занял чуть больше времени. Но в конце-концов, сделав один круг на подъём над лесом, я уцепилась на ветку перед дуплом и зашла домой. Там меня ждал сюрприз в виде птица, который сидел на яйцах. В глубине что-то было шевельнулось, что-то совсем звериное и жаждущее потрепать того, кто покусился на мою кладку, но умиротворённый вид птица и его уже давно знакомый запах не дал развиться этому во что-то явственное. Он явно спал, выставив вперёд лапки и пытаясь полностью накрыть большие яйца своими грудными перьями. Получилось не до конца, и полоса серой скорлупы проглядывала из-под его перьев, но он явно старался!

Я, положив ком глины рядом, разбудила его укусом за ухо. Он спросонья вскочил и его узловатая птичья лапа дёрнулась, чтобы царапнуть мне по морде, но он сразу опознал меня (видимо, по запаху) и отскочил в сторону, давая мне сесть на кладку. Птиц пристроился под крылом, на этот раз под правым, и тихо мурлыкал, иногда гладя своим клювом по моим плечам, но всё реже и реже, засыпая. Меня тоже клонило в сон - я вообще в последнее время, во время прогрева яиц, очень любила поспать. Наверное потому, что ничего другого тут и не поделаешь.

Вместе с полной сытостью я ощутила странное почёсывание, распространявшееся от груди и по животу. Мне не хотелось выворачивать свои лапы, и я чесалась прямо об яйца, мягко терясь об их вершины. Сначала были только будто какие-то уплотнения, но потом я ощутила, что это явные бугорки - попарные, идущие от груди и до низа живота. А на них - бугорки ещё меньше, одно прикосновение к которым посылало волну наслаждения по всему телу. Заинтригованная, я ненадолго сошла с яиц и, вывернув шею, лизнула один из них.

Затаённое, но знакомое чувство вдруг подарило вспышку озарения. Это грудь! Я кормлю детей моим молоком! Я млекопитающее - и при этом, несу яйца, и подтверждения этому прямо сейчас накрыты моим телом. Удивительно... хотя, чему удивляться? Этот мир сильно отличается от моего прошлого: все животные, судя по всему, имеют по три пары конечностей, растут гигантские цветы, из которых я вылакиваю нектар и гигантские деревья, в одном из которых я прямо сейчас живу... На этом фоне так ли удивительно то, что я млекопитающее, что сносит яйца?

Я снова вытянулась над ними. Скоро утро, самое холодное время суток из всех, и детёнышам понадобится моё тепло!

Песнь утренняя

Утренний свет заглянул в наше дупло. Птиц, заметив это, засобирался наружу, на мой немой вопрос пояснив, что сейчас начнётся общая утренняя песня. Я не захотела пропускать, и попросила подождать меня, пока я не нагрею свою кладку. И он опять наблюдал, а в его глазах читалась любопытство и… гордость за меня?

На ветках соседних дупел тоже сидели птички. Звуков не было, но весь эфир был забит разговорами. Я не удержалась и быстро прослушала. Темы, в общем-то, были довольно обычными: какие-то пары последовали моему примеру и тоже сели на яйца; кто-то наконец нашёл, что роща внизу полна цветов, а на кустах высыпали первые ягоды, и спешил всем об этом сообщить; кто-то просто вёл разговоры, чей общий смысл сводился к «Ты здесь? — Да, а ты? — Я тоже, и у меня всё хорошо, а у тебя? — И у меня всё хорошо». В общем, обычные стайные разговоры.

И вот мой птиц издал первый свист. Разговоры разом прекратились, и на третий такт вступили все. И нет, это не было беспорядочное чирикание и свист — они пели, и птиц через эфир дирижировал всем этим великолепием. Я заслушалась — и чем больше слушала, тем больше была уверена, что чего-то не хватает. Чего-то…

Меня будто подхватил бурный поток. Я вышла на край ветки, под которой зеленели вершины деревьев, и вступила в оркестра — вытянула шею и пропустила через неё поток воздуха. Получился низкий, ощутимо вибрирующий звук, разносящийся по всей нашей роще. Теперь, наконец, песня была завершена! Кажется, мой радостный дирижёр готов был меня расцеловать, но он сам играл партию и руководил, так что, нельзя было отвлекаться. Я улыбнулась ему одними клыками и сразу получила от него сигнал, по которому полноценно включилась в общий хор и тоже пела, иногда изменяя высоту звука в нужных местах.

Я на своём месте. Я в большой, общей системе, составляю её часть — такую же важную и нужную, как и все остальные части. Со мной песня стала целостной — её и пели когда-то вместе, но потом мы, как говорил птиц, растворились (кстати, надо расспросить его о значении этого слова), и пелась её урезанную версию. А теперь… я вся отдалась этому восхитительному чувству единения, и только успевала, что получать свою партитуру, чьи радиоволны будто щекотали мне между рогов.

Но любая песня рано или поздно кончается. Солнце полностью вышло из-за горизонта, и на этом моменте она завершилось мощным, радостным аккордом. Кажется, я упала без сил, со всех сил цепляясь за большую ветку. И судя по разговору, не я одна такая. Правда, я упала потому, что выложилась на все свои силы в мою первую песню, а другие — потому, что впервые пели полную версию, со всей её мощью.

Передохнув, я предпочла «уползти» обратно на яйца, и птиц ушёл за мной следом. Большая часть поднималась в воздух, и сделав круг над рощей, разлеталась кто куда. Судя по разговорам, они улетали за едой и за ещё чем-то — разобрать не удалось, потому что кто-то общался на очень коротких волнах, которые, проходя через древесные стенки, превращались в помехи, в которых ничего толком не разобрать. Это кто тут у нас такой короткорогий?


Песнь дневная

«А скажите, откуда вы такие?»

Птиц ненадолго улетал. Так как у нас уже полноценное поселение, и на подходе увеличение числа его обитателей, нужно организовывать границу: например, сделать пару наблюдательных постов. Хорошо, когда с самого детства в тело встроена радиосвязь — можно спокойно сидеть, а в случае чего растрезвонить на всю округу, главное, правильно подобрать длину волны, чтобы тебя услышали как можно большее число соплеменников. Вот птиц и летал, вместе со всеми выбирая правильные места и проверяя, как хорошо доходят сигналы до нас, а в качестве приёмника была выбрана я, как статичный объект и обладатель самых длинных рогов.

А теперь он снова сидел рядом со мной. Уже не под крылом, а просто рядом, вместе слушая беспорядочное пищание наш… моих детёнышей. Услышав мой вопрос, он вдруг запел. Но не так, как мы утром, а на радиоволнах. И оказывается, даже песня на радиоволнах может быть мелодичной и ритмичной!


Когда-то мы были безрогие

Летали не зная заботы и разум наш спал.

И даже луну, что сейчас зовём красной,

Мы чёрною называли.


Однажды, где белые скалы встречаются с морем,

Встретил дракон одну нашу стаю,

Нам подарил он свои рога и глаза

И нарёк нас грифонами.


Теперь мы живём в одних и тех же местах.

Вместе растим детей и вместе летаем.

Вместе мы мир творим, его изменяя,

И вместе живём.


— К сожалению, последний куплет уже неправда… — закончил птиц, печально опустив ушки.

— А что случилось? — и правда, куда все мои сородичи пропали?

— Они растворились, — и, увидя мой вопрошающий взгляд, продолжил. — Я не понимаю, как ты умудрилась всё пропустить и сама избежать этого. Но весь ваш род очень любит перетекать. Любит попробовать узнать, каково это, быть другим:


Драконы становились грифонами

И дети у нас появлялись.

Но так оказалось, что вкусив жизни в стае,

Никто не хотел возвращаться назад.


Не только нами они становились,

Но тех было мало число.

Сначала не думали об этом мы,

Но стало потом слишком поздно.


Один за другим, желая быть в стае,

Те, кого мы находим, становятся нами…


И вдруг он посмотрел прямо на меня, своими пронзительными зелёными глазами (которые, прям как мои, не содержали и намёка на белок): «Ты же не станешь?». «Не стану. Мне ещё детей моих растить!» — ответила ему я, улыбаясь клыками. А ведь на самом деле… они красивые птички (и наша вековая связь только усугубляет это ощущение), и не будь я на яйцах, не долго думая стала такой же бы птичкой. Если бы поняла, как это сделать, конечно! А я, значит, в их языке дракон. Ну вот и самоназвание появилось! Ну, конечно, не само… когда ты одна, вообще не возникает потребности называть как-то себя. А когда вокруг столько пти… грифонов, ты должна себя как-то называть. И их.

— А в вашей стае есть такие? Ну, кто был из «наших»?

— В нашей — к счастью нет, но есть шесть потомка от них. Их семьи сейчас, кстати, уже сидят на яйцах, следуя твоему примеру! — закончил пт… грифон с немного обвиняющей интонацией

— Мне должно быть стыдно? — я улыбнулась всей пастью. Это был как смех, ибо драконье горло не было приспособлено к резким отрывистым звукам.

— Не знаю, — а вот он, в свою очередь, мог улыбаться одними только ушами и чуть приоткрытым клювом. — На самом деле, я рад. Когда есть дракон, стая процветает, и как один из признаков этого, много самок садятся на яйца. Особенно тех, у кого в роду были изменившиеся драконы, они считают, что их связь с вами ещё более сильная. Только пожалуйста, не изменяйся, ради меня и вообще кого бы то ни было. Это такая удача, найти тебя, и я не хочу, чтобы ты растворилась в нас…

— Я не буду в вас растворяться, не бойся! — промурлыкала я прижавшемуся ко мне с грустным урчанием грифону.

Подо мной пищали проснувшиеся ещё во время песни дети. Они не умели говорить, да и вообще, ещё не были готовы жить снаружи, но уже начали интересоваться своим скорлупчатым домом и активно исследовали его, создавая еле чувствуемую вибрацию — которую я, тем не менее, хорошо чувствовала моими растущими грудями. Интересное применение их чувствительности, однако…

А когда детёныши не спали, я говорила с ними. Да, они ловили и наши разговоры, но наши рога довольно большие, а их рожки очень маленькие, поэтому наши сигналы для них довольно нечёткие. Поэтому, чтобы они могли обучаться нашим словам, я говорила с ними на их длине, в основном описывая мир вокруг и обучая говорить «мама». И никак не могла на них налюбоваться — хоть и ни разу не видела ни одного из них…


Песнь вечерняя

Грифоны возвращались, делали круги и заходили на посадку. Если бы не наши рога, здесь бы стоял сливающийся в одно целое гвалт, но вместо этого стояла тишина, нарушаемая лишь редкими, «срочными» звуками, предназначаемыми для срочного внимания. Зато частот, доступных для наших рогов, было огромное количество, и мы все общались не мешая друг другу — только вот сейчас найти свободный для общения диапазон было немного трудновато.

Солнце начало заходить. Мой грифон встрепенулся — ведь это означало, что будет вечерняя песня. Я тоже хотела в ней участвовать, так что, подогрев яйца моим огнём и пожелав уже сонным деткам не скучать, я вышла за ним наружу.

Песня снова началась с его нот, которые сигнализировали о всяком прекращении разговоров. Но мелодия была уже другая, не торжественная, а выражающая такое тихое спокойствие: как спокойствие мамы, сидящей на кладке, как спокойствие пары, что вместе отдыхает, обнимая друг друга, как спокойствие ребёнка, что уже наигрался и ложиться спать, укрытый тёплым крылом. Я снова вступила, поя уже не так низко и не так громко — но всё ещё находясь на своём месте и гармонируя со всем нашим птичным оркестром. И последний её звук прозвучал вместе с последним лучом солнца — когда я для упора уже цеплялась за ветку моим гибким хвостом.

Когда я уже строилась на яйцах, на фоне сумерек у выхода показалась чья-то пернатая голова, а за ней ещё две. Я коротко разрешила им войти, и оно быстро, едва ли не толкаясь друг с другом, зашли внутрь, старясь как можно реже смотреть на прикорнувшего рядом со мной после труда дирижёра грифона. Только сейчас я заметила, что их лапы сжаты в кулачки — значит, они несут что-то с собой!

«Мы сегодня хотели порадовать тебя и летали рядом со скалами, чтобы найти самые красивые камни. Может, попробуешь, какие тебе больше понравится? Мы ещё соберём, и покажем потом места с ними, когда твои дети вылупятся!» — и их лапки разжались, ложа рядом со мной камни самых разнообразных красивый расцветок, которые из-за сгущающихся сумерек всё сильнее и сильнее тускнели, но всё ещё были великолепны. За такую заботу обо мне было не грех и поблагодарить, что я и сделала с помощью благодарственного лизя каждому между глаз. Кажется, я поняла, кто сегодня переговаривался на коротких волнах, специально, чтобы я их не слышала!

Они ушли, но один задержался. Он благодарил меня за дом, и за то, что его «жена» теперь по моему примеру села на яйца — их было четыре. Я не удержалась и лизнула его ухо, отчего он тихонько мурлыкнул и поспешил наружу.

Наша стая засыпала, и разговоры затихали. Я нашла тех грифониц, что тоже сидели на яйцах, и сказал им, что рада, что у них тоже будут дети, конечно же, такие же красивые, как и мои. Они же тоже радовались за меня и говорили про то, что рады тому, что я продолжаю драконий род.

Дракон

После полуночного полёта за цветами, я снова вернулась на яйца, сменив моего Птица. Да, я разрешила ему греть яйца собой, даже после того, как я подогревала их огнём, и он с гордостью высиживал их, нахохлив все перья. Это придавало ему забавный вид, и после того, как мы обратно менялись, я всегда прилизывала его головные перья обратно, отчего он тихонько мурлыкал, с непередаваемым птичьим акцентом, и лизал мою морду, припорошенную цветочной пыльцой, подмечая, что в моей шерсти всегда застревает немного цветочного запаха. Тогда я шевелила крыльями, позволяя запахам дупла перемешаться, и казалось, что внутри зацвела пара больших цветков.

В такую цветочную ночь я поняла, что я в него окончательно влюбилась. Что это не только связь поколений, установленная за долгие годы совместной жизни наших видов, но и банальные чувство одного дракона к другому… не дракону. Может быть, на это ещё и повлияло то, что я была ещё как ребёнок, только родилась (думаю, появление в новом теле и переход на новое мышление можно назвать рождением), и ещё никого не запечатлела в качестве родителя и представителя своего вида. А потом вот встретила его, птица такого!

Да, не сиди я на яйцах, не жди детей, которые вылупятся в виде драконят, то уже бы превратилась в грифона, и счастливо бы жила с моим «мужем». Но сейчас мне надо быть драконой, чтобы быть похожей на моих детей и кормить их молоком. Так уж приспособлен наш вид, и я не хочу, чтобы драконята мнили себя грифонятами, не имея ни клюва, ни перьев. А значит, с превращением надо повременить.

Превращение… я вспомнила песню, что он мне пел, совсем недавно. Судя по ней, один дракон дал целой птичьей стае то, чего у них никогда не было — рога и похожие на свои глаза. Почему же я не могу превратить всего одного грифона в дракона? Тем более, что мы от них не так уж и сильно отличаемся! А когда он станет одного со мной вида… в животе что-то тягуче сжимается. Я смогу продолжать драконий род, и мне даже не придётся беременеть от самой себя!

В груди теплеет. Так было, когда я готовилась дыхнуть на моих детей, но сейчас нельзя было выдыхать. Нужно было больше. И тепло нарастало, распространялось на всё тело, захватывая и живот. Я хочу, чтобы он превратился в красивого дракона! Чтобы я могла иметь от него детей! И наконец, когда напряжение в теле достигает максимума, я выдыхаю в спящего рядом Птица. Ни единого его пёрышка не пострадало. Огонь будто растёкся по нему, формируя защитную оболочку, светящуюся неярким светом, за которой вообще ничего не было видно. И изменение началось.

Сначала клюв, точнее, его контуры, обведённые моей энергией — он будто плавно перетёк в морду, длинные рога которой тоже загнулись немного вверх. Шея удлиннилась, вместе с утолщающимся хвостом, что лишился перьев, но приобрёл красивый копьевидный наконечник, а сложенные крылья приобрели типичный крылопальцевый изгиб. Ещё немного — видимо, происходила невидимая мне внутренняя перестройка — и вот, на месте грифона спит дракон, и только золотые искры в его шерсти напоминают о недавнем превращении. Но я буду называть его Птицем, несмотря ни на что.

Искорки впитались в тело, и теперь только лунный свет играл в его шерсти. В нём я увидела, что по краям мембраны его крыльев растут длинные перья, тех же цветов, что были у него до превращения, да и цвет шерсти был точно такой же. Какой же красавец! Я лизнула его в макушку, и удовлетворённо села на яйца, погружаясь в дремоту.

Утром он разбудил меня удивлённым рыком — и бомбардировкой удивлением по широкой полосе волн. Я вскочила, ещё не до конца понимая, что произошло, и увидела, что он удивлённо рассматривает себя, трогая морду лапами, а потом тыкаясь ею во все места своего нового тела. А лапы-то, кстати, остались птичной конструкции, с противостоящим большим пальцем относительно всех остальных трёх! Я подошла к нему и тыкнулась в шею. Его запах поменялся, но всё ещё оставалась доля старого, чего-то… перьевого? Птиц перестал себя осматривать, поворачиваясь к мне. Я подняла голову — и наши глаза встретились.

Я вижу черноту его щелеобразного зрачка, и мало-помалу погружаюсь в неё. Делаю слабую попытку выбраться, но вместо этого наши носы встречаются. Чувствую, как кончики наших морд сталкиваются, и от этого ощущения по моему телу проходит волна — и я чувствую, что и по его телу тоже. Я высовываю язык и трогаю его вилочкой верхние клыки дракона, такие же не закрывающиеся до конца, как и у меня. Он не отстаёт, и вот наши раздвоенные языки встречаются, сначала кончиками, а потом и всей плоскостью.

Глазной контакт разрывается, потому, что мы наклонили наши головы вбок, чтобы полностью охватить пасти друг друга. Это мой первый поцелуй в жизни! Мы раскрываем наши крылья, и наши ладони встречаются друг с другом. Я чувствую тело дракона — и закрываю глаза, ибо нельзя вынести столько ощущений сразу.

Я ложусь на землю. Наши дети! Я готова встать, чтобы подпитать тепло яиц огнём, но Птиц просто поворачивает голову, и, любовно тыкнувшись носом в скорлупу, выдыхает жёлтый от жара огонь, что полностью впитывается в яйца. Каналы вновь мерцают, говоря о том, что с час детям в яйце хватит собственного тепла, и он поворачивается обратно ко мне.

Я лежу, выставив вперёд лапы, готовая принять в них его тело. Дракон аккуратно ступает, так, чтобы не наступить на перепонку моих раскинутых по земле крыльев (а я и не заметила, что раскрыла их), и нависает надо мной. Он тоже раскрыл крылья, и теперь они лежат на моих, даря прекрасное, неповторимое ощущение того, что он рядом, и водит носом по моей шее и нижней челюсти, деликатно не доходя до передних лап, где у меня начали расти груди. Я отвечаю ему тем же, и моё тело уже готово, ещё с самых первых мгновений после того, как он оказался надо мной.

И вот, он входит в меня, нежно и медленно. Я всё подаюсь вперёд, и обхватываю его тело передними лапами. Дракон ложится на меня, о чём мне активно сигнализирует каждый сосок на моих грудях. От переизбытка ощущений вырывается крик, тихий и довольно высокий для ушей такой драконицы, как я. И мы лежим вместе. Весь мой старый, прошлый опыт не нужен, ведь нам не надо двигаться, чтобы не прекращалась охватившая нас сладость. Он «заперт» во мне, но малейшего движения достаточно, чтобы сладостное напряжение вновь прокатывалось по нашим телам, с каждым разом растворяя нас друг в друге.

«Очнулась» я тогда, когда лежала на боку рядом, и во мне затихали последние волны. Чувствовалась полнота, такая, как никогда прежде, и счастье, такое тихое и семейное, наконец полностью охватило меня. Я подобралась к Птицу поближе, и обняла его лапами и крылом, снова целуя в пасть, и он ответил мне тем же. «У тебя такие красивые глаза были, как будто немного светятся изнутри» — улыбаясь одними клыками, сказал мне он, и я счастливо заулыбалась во всю пасть. Наверное, кому-то это показалось бы страшным, но не ему, счастью моему шерстистому.

А потом мы вышли на утреннюю песню. Ветка была не то, чтобы широкая, так что мне пришлось идти за ним. И когда высыпавшие на ветки около своих дупел грифоны стали спрашивать, кто же это, Птиц сначала поцеловал меня в пасть, а потом объяснил всем, что это он, просто попавший под очарование одной драконицы — то бишь, меня. Кажется, то, что я липну к нему, и это ясно видно по моему телу, окончательно убедило их, и он снова взялся за дирижёрство.

Вот что хорошо с шерстью, так это то, что в отличие от перьев она не скрадывает контуры тела. Благодаря этому, я видела контуры его тела, и даже крупные мышцы лап и крыльев — и пела, глядя на него с щемящим чувством в груди. А когда в конце вступил он, подпевая моему голосу… я готова была свалить его на спину и зацеловать прямо тут.


Драконята

Я сидела рядом с Птицем, который на этот раз сидел на яйцах. Теперь он был выше, и его нагрудная шерсть полностью закрывала их, сохраняя в тепле, так что я не боялась оставить ему эту почётную обязанность. Он любил заменять меня, показав это ещё несколько дней назад, но теперь он мог делать это в любое время, и не нужно было перед этим подогревать скорлупу моим огнём. И вдруг по всей роще разнеслось сообщение разведчика:

— Вижу странных существ, в количестве трёх!

— Какие они? Рассказывай! — спрашивали его, и далеко не я одна.

— Они ходят на задних лапах. У них всего четыре конечности, и нет крыльев. А ещё у них плоские морды, и даже без клюва!

И сначала я не смогла понять, что привлекло меня, кроме необычного описания существ. Ну странные, да. Наверное, не из нашего мира, раз всего четыре конечности… Не из нашего мира… Это же люди! Я когда-то была такой, пока не обрела настоящее тело! Но что они здесь делают? И почему, почему не превратились, как я? Вопросы. Надо было слетать на место и всё разузнать. Я поцеловала моего дракона в щёку, едва не удержавшись от поцелуя в клычки, и, сказав, что иду посмотреть на странных существ, чтобы знать, что с ними делать, вылетела из дупла.

Долетя до дозорной «вышки», вызвала разведчика, что летал в своей зоне ответственности. Прилетев на мой зов и увидев меня, грифоница (а это была она) отсалютовала мне покачиванием крыльев. Я попросила её показать мне тех странных существ, и она повела меня за собой, оставляя после себя слабый запах листвы, которой, видимо, был устлан сторожевой пост (или правильнее сказать, гнездо?), древесины и перьев.

Ближе к месту обнаружения перешли на парение, чтобы не пугать людей шумом взмахиваемых крыльев. Это был небольшой ручей, стекающий с гор и густо покрытый рогозообразными растениями. Вот в нём-то они и копошились. Я поблагодарила грифоницу, отпуская её лететь дальше, и перешла в круговой полёт, рассматривая их повнимательнее.

Да, это люди. Они ходят по колено в воде, собирая в плетёные корзинки стебли рогоза, и совершенно не смотрят в небо. У них тут лагерь, или они проходили мимо и хотят есть? И сколько их — так и есть, всего трое? Насколько я вижу, тут двое юношей и одна девушка. Попыталась предположить возраст — и не смогла. Их тела больше ничего не говорили мне о них, кроме принадлежности к определённому виду и их пола. Это я что, окончательно драконею?

Приземлилась прямо в ручей, с их спин. Вода сразу попыталась добраться до кожи, но натолкнувшись на плотный подшёрсток, отступила, не в силах пробиться через него. Услышав меня, люди обернулись — но были слишком рядом, и уже побоялись бежать от меня.

Я слышала, как они негромко говорили. Мои вставшие торчком уши слышали все их слова, и я их понимала — но только слова, а не их связки в речи. Я понимала, что это знакомый мне из прошлой жизни язык, но речь сливалась в один почти монотонный поток, полный различных звуков, и было не понятно, где кончается и начинается конкретное слово. Мой разум просто не понимал, как и что разделять! «Вот ты окончательно и стала зверьком» — только и подумала я. Но отдельные слова, которые они произносились в конце и начале пауз, которые брались для дыхания, были всё-таки понятны. «Берег», «дракон», «нож».

Они оставили ножи на берегу? Они хотели убить меня теми ножичками, которыми срезали рогоз? В поисках ответа, я заглянула в их глаза. И они подчинялись мне. Я же не хочу их убивать! Я подошла ближе, впрочем, держась мордой подальше от их рук. Запах, который непонятно о чём сигнализирует у этих существ, смешанный с запахом ручья. И вдруг меня охватило понимание — прямо как тогда, когда этот мир подстроил меня под себя.

Они уже готовы. Мир менял их тоже, но их слишком много, и они далеко от точек. Но их тела уже изменились. Они могут есть больше, чем могли раньше (то-то они вспомнили про рогоз!), их череп уже имел зачатки для рогов (ведь разумным надо общаться между собой!), а их грудная клетка уже начинала отращивать киль для третьей пары конечностей (потому что они тоже хотят летать). Иди и закончи начатое, осталось только добавить твоей энергии, драконица — и свершится.

И снова это тёплое, горячее чувство в груди. Я держусь, чтобы хватило огня на всех — и выдыхаю, когда больше держать нельзя. Огонь обрушивается на них с высоты, но не испепеляет, а как тогда, образует световой кокон, повторяющий их очертания тела. И они меняются. Шея удлинняется, а лицо вытягивается в красивые рогатые и ушастые мордочки, появляется длинный, прекрасный хвост с копьевидным наконечником, ноги и руки превращаются в лапы, на которых так удобно стоять, и большие крылья складываются за спиной. Они встают на все четыре лапы — и кокон, наконец, пропадает, искорками впитываясь в их шерсть.

Передо мной стоят три подростка, только-только вышедшие из возраста маленьких драконят. Я снова втягиваю их запах, и обнаруживаю, что один из мальчиков, тот, что стоял самый близкий ко мне и активнее всех говорил, осамочнел, а остальные сохранили свои старые пола. И все они голодные, после всей той трансформации, что с ними приключилась. Будто отвечая на этот запрос, что-то пульсирует снизу туловища, и ощутив запах этого, драконята идут. Они тыкаются мне в грудь — и наконец, захватывают её своими небольшими мордочками, и я чувствую их прикосновения, вытягивающие из меня молоко.

Я аккуратно ложусь набок, чтобы не стоять на ногах и не заставлять драконят задирать морды. Они садятся на свои ноги, и продолжают вытягивать из меня питательную влагу. Налюбовавшись их телами и замечая, что теперь груди мои увеличились куда сильнее и явно проглядывают из шерсти, я лизнула каждого по морде и спине, и драконята замурлыкали мне в ответ.

Поздравляю себя. Я — мамочка! У меня есть три прекрасных подростка, а скоро подоспеют маленькие хатчлинги. Как хорошо, что я многогрудая, и сумею одновременно накормить всех шестерых! И я уже без ума от моих детёнышей — они же мои, раз я превратила их? И… осталась ли в них их память, или они всё забыли, и осталась только их детская «душа»? Я не знаю… но знаю, что они красивые!

После сытного обеда драконята осоловели и, так и уткнувшись мордочками ко мне в живот, уснули. Я лизнула каждого: по голове, по спине, по их крыльям. Милые мои, как же я рада, что вы теперь драконята! Наверное, лучше, чтобы вы были взрослыми драконами, как я… но видимо, моего огня не хватало, или это так повлияло, что я готовлюсь к вылуплению детей. Я не знаю!

Надо унести вас ко мне в дупло. То-то Птиц и другие грифоны обрадуются пополнению в нашем драконьем полку! Я послала сигнал, его приняла разведчица и с воздуха перенаправила к мужу. Он ответил, что уже вылетает, и я принялась его ждать, иногда лижа уснувших детей по спинкам.

Он прилетел, и тоже сел в воду. Только вот как наших детей переносить? «По старой памяти» я думала о том, чтобы нести их в лапах, или даже в тех больших корзинах, куда они собирали рогоз. Но Птиц с негодованием отверг такие предложения, и усадил одного из драконят за шкирку на мою спину, туда, где она соединяется с шеей. Драконёнок так и не проснулся, но сразу обхватил мою шею, и даже выпустил коготки, зацепившиеся за мой крепкий подшёрсток. А так куда удобнее!

К сожалению, третий не поместился ни на одну из наших шей, и пришлось звать разведчицу. Её шея тоже подошла, хоть и в месте объятия довольно сильно подмялись перья. Я боялась, что они будут немного скользкие, и даже когти не помогут, но быстрый тест носом показал, что даже за перья можно отлично держаться. И мы полетели домой.

Вечером детёныши проснулись. Они пытались что-то сказать, но (видимо, по привычке) пытались говорить горлом. Я, сидя на яйцах, несколько секунд наблюдала, как их мордочки выражают недовольство, когда они поняли, что их речевой аппарат не предназначен для отрывистых звуков, а длинный и раздвоенный язык не даёт достаточного препятствия для прохода воздуха, а потом просто послала сильный радиоимпульс на волнах их небольших рогов. Они сразу обнаружили новый канал речи, и наконец, сказали свои первые слова. «Мама»… хорошие мои, я вас научу говорить так, как говорим мы!

Подготовка

Узнав про пополнение в нашей, уже на следующее утро к нам в дупло потянулись грифоны — каждый хотел увидеть моих детёнышей. И я не была против, драконята должны познакомится с нашей стаей, запомнить их клювы. Я уже знала каждого, без имён, просто их клювастые морды, различные по пушистости и размерам клюва. И никто не уходил без моего лизя!

После этого начались разговоры. Я ловила их на свои рога, и так узнавала, что грифоницы считают моих детей довольно милыми. Каждый раз, слыша это, я чувствовала, как внутри что-то теплеет, и счастливо улыбалась. И незамедлительно показывала моё счастье в виде внеочередного лизя для моих детей.

После обсуждения драконят разговоры сдвинулись к тому, что у многих скоро будут дети, и им надо будет слетать вниз. А поляны-то внизу поросли кустарником! Нежуели детям придётся садиться на воду, рискуя утонуть, или карабкаться на своих слабых когтистых лапах по стволам деревьев? Это испугало всех (и меня в том числе), так что мы решили почистить наши «аэродромы», чтобы дети безопасно садились и взлетали, исследуя мир внизу. Да и нам они не помешают, путь от реки удлиняет наш маршрут!

Вечером, когда дети, выучив «папа» и «дупло» с «дом», легли спать, я, хорошо подогрев мои яйца, вместе с другими грифонами и Птицем слетели вниз. Облёт на низкой высоте показал, что поляны довольно плотно заросли, не только живыми кустами, но и уже помертвевшими. Предстояла долгая работа, тем более, что у нас не было инструментов, вроде топора или пилы, а только наши сильные лапы и клювы.

Я попробовала выдернуть один куст. Он был довольно низким, и я хотела взять его лапой. Тут-то и выяснилась небольшая подробность, вылезшая ещё когда я катала глину: мои пальцы были толстоватыми, и предназначались скорее для ходьбы на них, чем для хватания. Большие пальцы присутствовали, но были чуть выше, и ориентированы вместе со всеми остальными, давая возможность лишь не так уж и сильно отставить их от остальных. И вот это всё довольно быстро уставало от мелкой работы: уже на третьем кусте я почувствовала, что пальцы будто древенеют, отказываясь позиционироваться более-менее точно. И да, похоже, мне будет сложно делать что-то мелкое, учитывая, что даже не уставшие пальцы отказываются координироваться и постоянно то не доходят до назначенной им позиции, то переходят её. Пришлось переходить обратно на пасть.

И вот, я снова дома, лежу около мужа, который сидит на яйцах, а он смотрит, как я, лёжа на боку, кормлю моих детей, и я вижу, что ему нравится мой вид. Вот же ж дракон! Иногда он даже вытягивает и склоняет вбок шею, чтобы лизнуть одного из детей. И тут любуюсь им я, видя, как его раздвоенный язык проходит по спинам наших детей, укладывая шёрстку на них. И от этого сердце стучит быстрее, от счастья за нашу уже большую семью — и ещё большую, состоящую из всей грифоньей стаи.


Полёт!

Несколько дней всей нашей стае пришлось работать на расчистке кустов — кроме разведчиков, конечно, которые, кстати, больше не засекли никаких людей (и правильно, я бы не смогла удержаться и от их превращения тоже) и драконов. Так что, я работала вместе со всеми, выдирая менее кустистые кусты и молодые деревца с помощью моей пасти, благо, острые зубы позволяли крепко впиваться в стебли. Не преминула, конечно, и развить гибкость и точность лап, и сегодня смогла вытащить с их помощью аж пять кустов, правда, с перерывами.

Когда мы принялись за живые кусты, над поляной сразу поплыл запах древесного сока. А верхушки, они были так свежи, что я не могла удержаться от того, чтобы не сесть их. И они были довольно вкусные! Грифоны (и мой Птиц) тоже оценили вкус поросли по достоинству, и наша работа частично превратилась в обед. И в общем-то, ничего плохого в этом никто не увидел.

Я готовилась к первому полёту драконят. К счастью, в нас уже рефлекторно заложены планирующий и машущий полёты. Если дракона опрокинет ветер, он сразу же забьёт крыльями, пытаясь выровняться и не упасть, а если падает, попытается раскинуть крылья так, чтобы затормозить и парить. Я была спокойна за моих драконят, но всё-таки, не хотела подвергать риску их неокрепшие крылышки и давать им возможность заработать страх высоты. Так что им предстояло короткое путешествие на наших спинах до расчищенной поляны, а там — практика планирования и взлёта. Чтобы начать летать, нужно чувствовать твёрдый воздух под крыльями!

Одна из драконят летела на спине отца. Я объяснила ей, что надо цепляться за его гриву, и желательно, подключить к этому пасть. Она ответила пониманием, и когда я её подняла, крепко вцепилась ему в гриву и шерсть. Так мы и слетели вниз, осторожно и медленно, почти не взмахивая крыльями.

Там, внизу, прошли наши первые полёты, полёты наших детей. Они с удовольствием прыгали с наших спин, чтобы в воздухе раскрыть крылья и с радостным писком скользить вниз — сначала неровно, тангажируя с боку на бок или даже рыская при неумелом использовании хвоста. Да и посадка далеко не всегда была мягкой, пока они не додумались, что что надо тормозить крыльями. Но с каждым разом у драконят получалось всё лучше и лучше! Я любовалась на них, и в награду, лизала каждого, прежде чем взять его за шкирку и снова посадить на спину.

Скоро дети, после короткого отдыха, во время которого они снова подкрепились моим молоком, стали махать крыльями в воздухе, стремясь забраться всё выше. Я совсем немножко испугалась за них, но ещё во время парения они прочувствовали потоки воздуха, и после первых неумелых хлопков уже правильно загребали крыльями, взлетая всё выше, но пока не так высоко, всего-то четыре-шесть своих ростов.

Некоторые грифоны, летая в вышине, наблюдали своим острым зрением (не острее моего!) за тренировкой наших детей, и приветливо клекотали, посылая слова одобрения. Мы в долгу не оставались, и благодарили их как словами, так и нашими трубными голосами — и даже дети попробовали повторить нам своими высокими голосами. Драконята мои!

После такого насыщенного дня они устали. Пока они совсем не уснули, мы, пока не кормя, подхватили их, и вместе с одним грифоном, довезли их до дома. Там они сразу присосались ко мне, да так и уснули, даже толком не выпустив из пастей груди. Прости, Птиц, но теперь ты будешь сидеть на яйцах подольше, чем раньше… А он и не был против, счастье моё!

На следующий день драконята уже активно лазали по ветке, пробуя ветер своими крыльями. Особо смелая девочка даже залезла на веточки потоньше, что явно выгибались под её весом, но держали, а она цеплялась за них своими когтями. Я наблюдала за ними, пододвинув мою кладку ближе к выходу, и мои клыки открывались в радостной улыбке. Иногда драконята забегали внутрь, и я зализывала каждого, укладывая его шёртку. И ведь не бояться высоты, знают, что крылья их удержат. Вот что значит, когда ты крылатый зверь!

Первой с опасно качающейся под ней ветки слетела девочка — та самая, что в человеческом обличье была самым смелым парнем. Я не боялась за неё — ветерок был слабый, и она без труда удержится в нём. Сначала она парила, но поняв, что теряет высоту, захлопала крыльями, поднимаясь обратно и буквально цепляясь за ветку. Это тебе не с маминой спины на землю слетать!

Но она бесстрашно смотрела вниз, и, отдышавшись и отдохнув, она снова сорвалась вниз, раскидывая крылья. За ней сорвались и все остальные дети, и они вместе парили около дома, нарезая большие круги. А рогами они излучали огромный восторг от того, как их держит воздух, и как внизу прямо под ними расстилается зелёный ковёр их вершин, и я улыбалась, слыша их восторженность. И я уверена, не я одна!

А когда они, усталые, залетели домой (пару раз промахнувшись мимо ветки), то сразу же направились ко мне, напрашиваясь под лизь и одновременно прося еды. Я снова снялась с яиц, уступая мужу, и легла боком, чтобы комфортно кормить моих детей. А когда они устроились поудобнее, я сразу зализала их усталые крылышки — и спинки заодно.

Драконята высасывали большие объёмы молока, и я ела за четверых, благо у меня была вся ночь, да и птиц приносил в лапах большие куски минералов. К сожалению, цветы уже отцветали, да и запасы нектара приходилось искать подольше, всё-таки, нас тут восемнадцать морд и клювов, и каждый любит вылакивать нектар из дневных и ночных цветов. Даже уже начали образовываться лесные тропинки, на которых явно отпечатывались характерные следы, так что, я начала есть некоторые побеги в подлеске и даже тот же рогоз, оказавшийся довольно питательным и даже вкусным у основания стеблей.

Разговоры и слова

Драконята быстро учились новым словам, ведь их рога уже были достаточно длинные, чтобы хоть и не очень чётко, но слышать разговоры взрослых, да и я специально разговаривала с Птицем и другими на комфортных для детей коротких волнах. Они даже вместе с нами с сиблингами в яйцах говорить начали, рассказывая им о мире вокруг нас и о маме с папой.

Но словарный запас быстро закончился. Мы не говорили о том, что было в «прошлой жизни», ведь просто не могли сказать друг другу о том, как называем тот или иной предмет оттуда. И тогда я придумала только один выход — слетать на то место, где они жили будучи людьми, там остались некоторые предметы из прошлого мира.

Полёт был немного затруднителен из-за различия наших размеров. Мне приходилось лететь медленно, едва не проваливаясь в воздух из-за маленькой скорости, а драконятам наоборот, лететь изо всех крыльев. Но мы справились, и вскоре сели на ручей. Драконята вымокли, и я облизала каждого, чувствуя, что подшёрсток не пострадал, зато над нами повис слабый запах мокрой шерсти. Впрочем, какая разница? Мы не на охоту вышли.

Через несколько моих шагов мы вышли на лагерь. На самом деле, неплохой: две лёгких палатки, двухместная и одноместная, оборудованное из глины кострище с висящим над ним котелком и две кучи мусора, пластик и железо. Похоже, его обитатели уже поняли, что попали куда-то не туда, и даже построили примитивную углежогную кучу, обмазанную глиной для пережога древесины в уголь, но задействовать её не успели — из-за меня, вестимо.

Драконята разбрелись по лагерю. Они всё нюхали, трогали лапами и носом, а их уши двигались во все стороны, будто впервые слыша окружающие звуки. Кажется, они начали соотносить себя сегодняшних с тем, кто они были раньше. Необходимая вещь, если хочешь понять, что ты не прерывался, а просто изменился. И когда всё было потрогано и разнюхано, драконята возвратились ко мне, тихонько зовя мамой. И я облизала каждого, снова.

— А сейчас всё иначе! Столько новых запахов, звуков, и даже цвет кажется поменялся… — начала вторая драконочка, когда я лизала её. — И красная луна — мы её не видели, только на фоне неба что-то чёрное иногда пролетало. А вот нектар из цветов наверняка будет такой же вкусный.

— И как вы его пили? Таких длинных языков, как сейчас, у вас тогда наверняка не было, — ответила я, улыбаясь клыками.

— А мы делали трубочки, из рогоза! С ними можно дотянуться.

Я немного помолчала, чувствуя, как ко мне жмуться драконята. Но этот вопрос всё равно надо задать, а то так и буду себя спрашивать:

— Вам не кажется, что я вас заставила быть такими? Что вы бы не хотели быть детьми, чтобы были такие чувства ко мне, да и вообще, быть зверями? — кажется, я даже чувствую свои прижатые к голове уши.

— Ма, ну что ты! — воскликнул драконёнок. — Ты не заставляла. Это… это так и должно быть. Мы — драконята, а ты — наша мама. Это правильно, а что было раньше, уже совсем не важно!

И я опять лизнула каждого. Это так привычно и правильно — лизать по шерсти языком, особенно по шерсти своих драконят. И они принимали эту ласку как должное, как и то, что кормятся из моей груди. Разве это не так, как должно быть? Мне кажется, да.

Отдохнувшие дети пробовали то, насколько то или иное вообще съедобно. Пластик, как и оцинкованный металл консервных банок, ожидаемо оказался невкусным, зато подсохшую глину схрумкали с удовольствием, и мне пришлось чистить их мордочки от глиняной пыли, застрявшей в шёрстке, и они с удовольствием урчали, когда мой раздвоенный язычок проходился по кончику морды. Ну, а в конце, попробовали цветы, те, что помельче, ибо их языки всё же были не такие длинные, как у взрослых. Но всё-таки, возле цветов мои драконята задержались надолго, вылакивая всё до капли. И когда они наелись, мы наконец приступили к именованию всех этих предметов на наш новый беззвуковой язык.

Потом мы гуляли по лесу рядом с лагерем. Стараниями людей подлесок был вычищен от всего древесного, и между стволами, толстыми и никогда не знавшими топора, можно было спокойно проходить. Дети семенили рядом, иногда заходя за стволы и возвращаясь обратно, а я двигала ушами, ловя каждый звук и мгновенно анализируя его на опасность. Но никто не смел напасть на нас. Иногда со мной связывался Птиц, и я отвечала ему, что всё отлично, я гуляю с детьми и врагов рядом нет, и он снова замолкал до следующего раза.

Когда солнце начало клониться к закату, я мы заспешили домой. Драконята взлетали с моей спины, а потом, набрав высоту, ждали меня там, нарезая круги в воздухе. Я взлетела после последнего, и когда все собрались около зависшей в воздухе меня, мы полетели в наше большое дупло. Там меня расцеловал Птиц, и мы ушли «провожать» солнце нашей вечерней песней. И даже дети пытались подпевать нам, наполовину высунувшись из дупла!

Плетение

На улице шумел дождь. Точнее, ливень, сопровождающийся резкими порывами ветра. Самая нелётная погода из всех, что могла быть, так что, вся наша стая сидела по домам — и моя семья в том числе.

Птиц жался ко мне, сидящей на яйцах. Дети же без дела не сидели, и активно использовали всё пространство дупла — даже стены. Вот драконёнок лезет на стену, легко цепляясь своими когтями за дерево, но у самого верха потолок начинает наклонно сужаться кверху, когти перестают держать, и он с писком срывается, рефлекторно распахивая крылья. Они смягчают его падение, как и его шёрстка, так что он почти не пострадал. Но всё равно, дитё бежит ко мне, чтобы я зализала ударенный бок, что я и делаю, мягко касаясь языком его шёрстки. И он снова убегает, теперь уже залезать в компании с смелой драконочкой, пока другая облюбовала мой хвост в качестве небольшой горки.

У нас тут уже большое общество (и будет ещё больше), а от человека мне, всё-таки, досталось орудийное мышление, так что, надо облегчать жизнь нашей стае. Поэтому я сижу перед уже рассортированными по размеру гибкими веточками, и пытаюсь плести корзину, в которой можно будет перенести больше, чем просто зажав в лапе. Птиц пытается тоже. И мы оба не знаем, как это делается, так что приходится изобретать заново.

Проблема только в одном. Передние лапы. По сути, это ноги, и предназначены они для ходьбы, не для мелкой моторики. А ещё них есть небольшие подушечки, смягчающие ходьбу и приглушающие ощущения от всяких острых предметов, навроде веток или каменей. Да, не спорю, удобно, и обувь не нужна. Но для того, что должно служить руками, такое качество, как пониженная чувствительность, не очень хорошо. Да ещё и пальцы не очень хорошо координируются в пространстве. Птицу чуть легче, у него палец строго противопоставлен и он может без проблем хватать. Но и это не отменяет того, что у него такая же чувствительность и такие же способности к мелкой моторике.

Драконята иногда смотрят на то, что мы делаем, и даже пытаются подсказать. Но потом снова срываются, чтобы потратить свою энергию на игры. Драконочка уже научилась планировать с самого потолка, успевая в воздухе перевернуться и полностью раскрыть крылья. Дракон не такой смелый, и предпочитает падать по старинке — благо он лёгкий, а скелет его куда прочнее человеческого.

Мы начали с самого утра, и только ближе к полудню мы, наконец, закончили наши первые корзинки. Неравномерно сплетённые, с небольшими дырами и без ручки, ибо забыли, что она нужна — но мы сделали! Мои пальцы болят и будто задеревенели, но я очень рада, что смогла! И это учитывая, что о корзинах я знала только то, что их можно плести.

Птиц тоже устал. Но он тоже рад, ведь я дала ему и всей нашей стае рецепт штуки, с помощью которой можно носить в лапах куда больше вещей! Мы можем свободно поднять с собой в воздух где-то половину своего веса, но не можем этим воспользоваться, а с корзинами возможности возрастают.

И это я ещё не начинала гончарное дело. Да, глина на берегах есть, но обжиг дело явно не домашнее — особенно, если твой дом это дупло в дереве, так что, надо выделять место. Да те же поляны-аэродромы, которые мы наконец расчистили (все восемь штук), вполне хорошее место, если не мешаться на «взлётной полосе». Только вот я сомневаюсь, что даже сытая смогу выдать много высокотемпературного пламени, а значит, надо бы задуматься о постройке обжигной печи.

После всеобщего короткого мозгового штурма, одна грифоница предложила немного модифицировать корзину. Что если брать столько же палок, но не загибать их кверху, а оставить плоскими, сделав таким образом плоскую основу, а потом уже втыкать в неё ещё палки и по ним плести стенки? Идея показалась хорошей, но вот лапы уже болели от напряжения, так что мы решили перенести это на следующий день.

В наше дупло ввалился мокрый грифон, сразу же у входа отряхивая перья. К нему побежали дети, и он коснулся своим клювом морды каждого. А прилетел он к нам за лозой — он тоже хотел попробовать. Нам и не жалко, так что, мы отдали ему все лишние палки из оставшегося запаса. Ничего, завтра ещё насобираем, благо, после уборки полян их осталось много, а дождь не даст им высохнуть и потерять гибкость.

Наша вечерняя песня получилась немного приглушённой из-за дождя, и из-за того, что солнце не проглядывало из облаков, кончилась довольно быстро. Но никто не был этим опечален. Будут новые дни, и многие их них будут солнечными!

На самом деле, песня наша не была чем-то фиксированным и застывшим во времени. Они изгибалась как ниточки, за всем, что происходило в стае, будь то погода (как сейчас) или что-то, случившиеся с членом нашей стаи, и это будто само оказывалось в канве песни. Дети даже поначалу не поняли, зачем мы поём, а кто-то привлёк прошлую память и сравнил это с сектой, но и их всё-таки подхватил этот могучий поток, и их голоса, пока ещё высокие и не такие громкие, как у нас, тоже вплелись в ткань нашего песенного гобелена.


Гончарное дело

По ночи, напившись с Птицем вместе нектара и закусив его молодыми побегами, хотели набрать с собой веточек для плетения. Но оказалось, что другие грифоны тоже не спят, и собирают ветки для своих собственных корзин. Конечно, увидев меня, многие норовили поделиться, но я так решила — ну их, эти корзины, с такими лапами морока одна их плести. Думаю, слепить плохонький горшок полегче будет!

Птицу сказала, что хочу опробовать ещё одно дело. Он захотел со мной. А я и не против, вместе веселее! Так мы и пошли к реке, по тропе, натоптанной множеством грифоньих ног. Если ткнуться носом в землю, думаю, по запаху и его интенсивности можно распознать, кто и когда проходил. Обоняние подсказало, что в общем-то, все, кого я на запах знаю, тут ходили.

На чуть подмытом берегу как всегда было много глины, в которой даже отпечатались несколько клювов. Я отщипнула несколько самых незагрязнённых кусков, и прямо на чистой траве принялась её мять. Ну, а чего? Надо сначала понять, смогу ли я вообще вылепить, потом посмотреть, подойдёт ли мой огонь…

Конечно, с самого начала о ровном круге и речи не шло, как и ровном дне. Хорошо хоть лапа в кулак сжиматься умела, да и пальцы попривыкли к мелкой работе, так что кривая чашка без ручки всё-таки вышла. Вроде бы пригодная, если хвататься за её борта и так нести.

Теперь пора сушить. По идее, надо просто оставлять её на солнце, но долго ждать не хочу, поэтому я просто выдохнула пару раз красным пламенем, чтобы быстро высушить. Как и ожидалось, быстро высохло и едва прогрелось. Отлично! Теперь пора обжигать. Я настроилась на самое горячее пламя, вдохнула, чувствуя горячее тепло внутри…

И выдыхаю ослепительно-синее пламя! Вся растительность тут же превращается в пепел, а горшок через пару секунд раскаляется как кусок металла, готовый вот-вот расплавится — даже часть стенки, куда попало пламя, кажется поплыла. Это… настолько горячее пламя застало меня врасплох, и я захлопываю пасть, от удивления садясь на хвост. Это ж какую температуру я только что выдала?

И зачем с такой силой я вообще пытаюсь что-то делать? Зачем той, у кого и так всё при себе, пытаться что-то себе в помощь делать? Я смотрю на лапы. Их шерсть запачкана голубоватой глиной, кое-где даже слипшись в колтуны. Я поднимаю одну, а потом вторую, проходясь по шёрстке языком и слизывая с неё всю глину, отчего шерсть снова ровнёхонько ложиться. Вот тебе и напоминание, что ты зверёк. И зачем я вот этими лапами что-то делаю? Что мне ими не ходится-то по земле спокойно — тем более, лапы для этого и предназначены!

«Чего пригорюнилась?» — спрашивает меня Птиц, и я все мои мысли ему рассказываю. Он обнимает меня крыльями — тихо и ласково — и тыкает носом в щёку. «Мы разумны. Почему мы не можем раскрыть своё тело полностью? Мы можем нести куда больше, но в лапы много не возьмёшь. А в корзину можно много положить, и за ручку её нести! Ты же не будешь делать себе заменитель когтей или крыльев — у тебя и свои есть. А корзину, почему бы не сделать?». А я просто поворачиваю голову, лижа в основание шеи. «У меня есть прекрасная стая, ты, трое детей и три яйца. Почему мне не живётся спокойно?» — возражаю я ему. «Потому, что ты умненькая дракошка, которая может сделать жизнь лучше, — отвечает он мне, открыв клыки. — И свою и всей нашей стаи». И мне остаётся только согласится.

Так мы и сидели, смотря на пышущий красным жаром и остывающий «горшок». Когда его стало можно схватить лапами, я зачерпнула им воды, и мы полетели домой.

Дома нас ждали дети. Увидев воду в посуде, немедленно принялись её лакать, и я невольно залюбовалась на их раздвоенные язычки. А потом, когда я вылила остатки воды, убедившись, что он не пропускает воду, драконёнок надел его себе на рог, и так и носил, пока горшок не выдержал таких издевательств и не разбился.


***

— Мам, а скажи… когда откладываешь яйца — это не больно?

В ночной темноте ко мне подошла драконочка — та самая, что когда-то была юношей и самая смелая их всех троих, когда я как раз сидела на яйцах. Может, мне такое имя ей и дать? А что, Смелая — звучит же! И ничем не хуже моего мужа под «именем» Птиц, против которого он, кстати, ничего не имеет.

— Нисколько! Даже скажу, что в каком-то роде приятно… — я сама про приятность ничего такого не помнила, но хотела, чтобы моя дочь подходила к периоду яйцекладки без лишнего волнения, тем более, что насчёт безболезненности я не соврала.

— Просто… я хорошо дружу с драконом (который теперь мне, получается, как брат). Но прекрасно понимаю, что когда мы подрастём, эта дружба немного… расширится. И я ничегошеньки не знаю про ощущения, которые испытывают драконицы! Я про ощущения людских девушек-то только по словам знала… а теперь вот, драконица, да такой и останусь, навсегда.

— Не бойся! — а сама-то как-то боюсь рассказать, что у меня почти такая же ситуация, как и у неё. Правда, я опытнее, я уже испытала и откладывание яиц, и секс в этом теле. — Это так же естественно, как и ходить на четырёх лапах, летать и пить моё молоко. Тебе же это трудным не кажется?

— Нет… — задумчиво дёрнула ушами драконочка. — Это часть всего моего существа. Полёт, стояние на четырёх лапах; ты, мама… это так естественно! Так и должно быть! Разум говорит мне, что я была другой, что не только тело, но даже пол мой поменялся, и я теперь, как ты, тоже могу рождать новую жизнь. Но это только разум и его воспоминания, а вот это вот, — она показала крылом на себя, — тело, оно говорит о другом, и даже нет желания сопротивляться ему. Мама… — драконочка прижалась ко мне, и я сдвинулась вперёд, открывая переднюю пару грудей, к которой она немедленно присосалась.

— И молоко у тебя вкусное! — добавила она через некоторое время, когда я лизнула её по макушке между рогов.

— Не бойся яйцекладки. Мы ходим на четырёх лапах и не так далеко, так что наши задние ноги могут стоять (и стоят) далеко, для того, чтобы яйцо безболезненно выходило наружу. Мы — другие. По секрету скажу, что я даже считаю правильным то, что поддалась желанию и превратила вас… вам теперь не надо выживать тут.

— Ма. Я тебя люблю… — засыпая от сытости, пробормотала драконочка.

Перерыв?

Снова просыпаюсь ночью. Это мой обычный режим, видимо, для того, чтобы собрать нектар с цветов, что распускаются только по ночам, и какого-то недосыпания и дискомфорта от этого нет.

Дракон рядом тоже проснулся, да и многие грифоны тоже, и полетели искать по лесу и полям ночные цветы, даже слышно шелест их крыльев снаружи. Я поцеловала его в край морды, и он ответил мне своим высунутым раздвоенным языком. Я не смогла (и не хотела) удержаться, и наши пасти сцепились в поцелуе. Остановиться было невозможно, и едва выделив время на подогрев оставшихся без насеста яиц, уже была на муже. Радость ты моя пушистая!

Уже закатилась Красная Луна, когда мы наконец расцепились друг от друга. Нас обоих снова клонило в сон, и убедившись, что дети не проснулись, я снова села на яйца и укрыла Птица своим крылом.

Когда лучи солнца упали на потолок нашего дома, мы вышли на ветку. Песня началась с нашего протяжного пения, хоть и разноголосого, но гармоничного, и грифоны про соединялись к нему после того, как окончательно проснуться. А ближе к концу даже вышли наши проснувшиеся дети, и, наконец забыв все свои сравнения с прошлой жизнью, подпевали, подхваченные общей волной восторга.

После песни я сидела на яйцах и лизала каждого моего драконёнка. Они довольно жмурились и пищали от удовольствия, а я открыла, что раздвоенным кончиком хорошо лизать по ушкам и хвостам, чем беззастенчиво пользовалась. Мне казалось, что после всех этих дней, когда я чистила «аэродром» и пыталась заниматься ремеслом, я не додала внимания детям, и теперь навёрстывала, вылизывая из их шерсти даже малейшую грязь. И вот они, абсолютно чистые, вновь разбежались играть и исследовать мир снаружи. Я была спокойна за них: о хищниках (которых пока никто не встречал) предупредят дозорные, а летать драконята уже умеют как взрослые.

Мне больше не хотелось заниматься «цивилизацией», уже достаточно наплетённых корзинок, чтобы можно было принести дневной запас еды на двоих. Кстати, Птиц улетел с ней, к скалам, набрать еды в виде минералов. А я осталась сидеть на яйцах, и в общем-то, была очень довольна этим. Инструменты, земледелие и транспорт пусть остаются тем, у кого нет крыльев, когтей и кто может есть только некоторые растения и мясо.

Меня одолело полудрёмное состояние, и только мысли долго тянулись в моей голове. Я снова вспоминала о том, как встретила грифонов, как ощутила давление воздуха в моих крыльях, как училась правильно летать. Иногда домой забегал то один, то другой драконёнок, и я лизала его морду, и раздвоенности моего языка хватало на то, чтобы морда была полностью «накрыта» и пролизана сверху за один лизь. Потом прилетел Птиц — и я наелась на целый день.


***

В эту ночь к моей лапе прижалась другая драконочка — та, которая свой пол и не меняла, превратившись из человеческой девушки. И спросила:

— Мам. А каково это, быть драконицей?

Это слишком общий вопрос, чтобы я могла на него ответить! С немым вопросом, я посмотрела на неё, и она пояснила:

— Ну как это, жить драконицей? Просто… мой опыт прошлой жизни говорит, что при жизни в теле человека мне пришлось сталкиваться с одной ежемесячной неприятностью, — ей пришлось длинно описать это, ибо понятия для этого, обозначаемого словом, в нашем языке не было. — Мама, ты не представляешь, как это, когда тело болит, на мозги давит, и когда даже можешь понять, что надо остановится, то туман в мозгах не даёт. Чёртовы гормоны, и после этого тебя ещё считают ни на что не годной истеричкой, как будто я хочу быть такой! — Её голос в конце совсем затих, и она уткнулась мордочкой в мой мех, крепко обнимая за лапу. — У нас же такого нет, да? Да?

Утешая, я лизнула дракошку от головы до хвоста, и она успокоилась, перестав сжимать в своей хватке мою лапу. А правда, есть ли у нас такое? Меня наверняка спрашивали как настоящую драконицу, всю жизнь прожившую в этой шкуре. Но ведь мне на самом деле третья неделя от роду пошла! Птиц, наверное, знает, есть ли такое у дракониц, или нет… но мне как-то не хочется будить его и рассказывать об этом разговоре. Да и подозрительно будет, что я такая вот драконица, а сама себя не знаю.

Надо думать самой. Как минимум, в нашем языке точно такого понятия нет, иначе бы я о нём знала. Моё тело тоже не отзывается на попытки «вспомнить», бывает такое или нет. А может ли считаться напавшее на меня тогда желание отложить яйца «этими днями»? Определённо, нет, иначе бы этот мой вид уже бы перенаселил планету. Вообще, мне кажется, что моё тело при оплодотворении руководствуется именно желанием, хоть и не важно, возникает ли оно сознательно, или навевается выработкой определённых гормонов от полного одиночества в этом мире. Нет, если ты можешь оплодотворяться по желанию, то у тебя определённо нет этого костыля! И вообще, мне всё больше кажется, что это тело довольно совершенно. А значит, ему не пристал такой костыль для возможности круглогодичного размножения!

— Нет, доча, у нас такого нет. Я даже скажу больше, мы и беременеем только по нашему собственному желанию, а откладывание яиц совсем не больно. Уж поверь мне, наседке на моих собственных яйцах!

— Я верю, мама! — подняла драконочка свои глаза на меня. — Спасибо тебе за то, что мы такие… И как мы говорили, никогда не жалей о том, что ты дала нам новые тела. Это и правда прекрасно! А мой первый полёт, на моих собственных крыльях, я не забуду никогда, даже независимо от того, в каком теле я буду потом находиться!

Кажется, я вижу на её глазках слёзы… быстро подхватываю их моим языком, не давая им скатиться по пушистой мордочке моей доченьки. Не плачь, милая, всё хорошо! И ты вырастешь большим пушистым зверем, расскающим небеса на своих собственных крыльях!

Так мы и уснули. Она, с вылизанной мордочкой, уснула, обняв мою лапу, а я положила голову рядом с ней, с самым прекрасным ребёнком на свете.

Страшный сон

Я вновь хожу на задних лапах — то есть, ногах, а мои передние… руки снова имеют длинные, гибкие пальцы. Я трясу головой — и вижу, что нет уже привычных, до невидимости, очертаний морды. Зато есть торчащий впереди нос. Я — человек?

Вокруг безлюдные, ночные улицы, только иногда проедет одинокая машина, да пройдёт пешеход. «Они неправильны» — кричит мне моё чувство прекрасного. Да я и сама вижу эту нескладную человеческую фигуру, без хвоста, с плоскими ушами и не менее плоским лицом.

Пытаюсь сориентироваться, где же я, и вдыхаю мешанину уличных запахов. Но я как тогда, когда не в силах была разобрать, что говорят люди. Только теперь я не могу разобрать запахи. Да, мелькает знакомый запах бензина, гари — не не более, да и сами запахи более грубые, сливаются вместе, и я не могу сказать, какой откуда пришёл. Пытаюсь дополнить это звуками, но ничего, кроме шума далёкой машины не слышу. Пытаюсь повернуть уши в сторону уже ушедшего дальше на метров сто пешехода, чтобы уловить шуршаще-стучащие звуки его шагов, но они просто дёргаются, передвинувшись чуть назад. Поворачиваюсь одним ухом, но всё становится только хуже. Надо именно наводить уши на источник звука, а не поворачивать головой!

Ужасно. Я пытаюсь снова, но запахи и звуки опять не дают достаточной для ориентировки информации. Приходиться полагаться на одно только зрение, у которого, кажется, отняли один цвет — но я не могу понять, какой, ведь для этого мозга такая картинка привычна и понятна. Чувствую, будто у меня отбили всякое обоняние и оглушили, и теперь идёт перекос только в область зрения, как самую информативную на данный момент. Я едва ли не физически чувствую, как часть картины мира отправляется в утиль, как всё меньше становятся мелкие запахи и переливы звуков, и от осознания этого ужаса цепенеет тело…

И я просыпаюсь. Махом поднимаю переложенную на лапы голову, и глубокий вдох даёт мне понять, что рядом всё ещё спит Птиц, а под другим, наполовину расправленным крылом устроились все мои трое детей. Навостряю уши, автоматически направляя их в сторону выхода из дупла, и слышу, как через него проходят ночные звуки вроде шелеста, шума ветра и редких насекомых, забирающихся в поисках цветов на такую верхотуру.

Облегчённо выдохнула. Я снова я. Шерстяная (на всякий случай лизнула лапу, чувствуя раздвоенным кончиком языка её покрытые мехом пальцы) драконица, вокруг меня спит моя семья, а я сама грею теплом своего тела деток, что пока защищены толстой стенкой скорлупы. Счастье-то какое…

Выхожу на улицу — на своих четырёх! — и вдыхаю снова запах зелёной природы, и кажется, даже смогу различить породы деревьев по запаху. Кажется, зашевелились дети, и посылают мне тревожно-беспокойные сигналы, улавливаемые моими рогами. Успокаиваю их — детки мои, я совсем недалеко и ненадолго! Просто маме приснился страшный сон…


Ещё одна корзина

Дети играют на улице. Между прочим, салки в воздухе очень отличаются от салок на земле! В полёте драконята ловят друг друга не только по сторонам, но и сверху, и снизу. Да и переход из зависающего режима в полёт занимает больше времени, чем переход от стояния к бегу.

Но они тренировались и в приземлении. Например, прямо на ствол дерева, выпуская коготки, чтобы сразу же уцепиться. Сначала я даже испугалась, но ничего, кроме дополнительного вылизывания от остатков коры, так и не произошло.

Драконята росли, и однообразие начинало им надоедать. Значит, пора развивать лапки. Так что, подогрев яйца и оставив Птица, я с детьми отправилась вниз, к реке, за новыми веточками для корзины, которые мы намеревались взять у деревьев с длинными, растущими до самой воды ветвями. При первом укусе оказалось, что кора и древесина горчили, но довольно приятно. Хотя конечно, в больших дозах я бы такое не ела. Но за… приправу? сойдёт. И вскоре этот горький вкус превратился в запах, повисший над местом сбора.

Дотягиваясь до высоко растущих ветвей, я встала на задние лапы. Ощущение… странное, и я попыталась сравнить его со стоянием на ногах у человека, только вот у человека нет хвоста. Масса всего тела теперь держалась всего на двух пружинящих лапах и более-менее уравновешивалась хвостом, передние опирались на дерево, а зубами я отгрызала ветки. В конце-концов, они банально устали меня удерживать, и я просто села на хвост.

Дети тоже не отставали, и, полностью выпустив свои коготки, залезли на самые верхушки. В первый раз отгрызенная ветка стукнула мне по голове, но не сильно больно, шерсть с подшёрстком амортизировали удар. Драконёнок, с поджатыми к голове ушками, извиняюще лизал ударенное место. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о наказании, но я с негодованием отвергла её. Он и так за меня переживает, бедный!

Домой каждый летел с грузом. Дети несли небольшую охапку веток в зубах, а я сама нагрузилась по полной, держа по большой охапке и в пасти, и в лапах, из-за чего приземление в дупло было тяжеловатым — но вполне удавшимся. После такого «похода» множество кусков коры и древесины застряло в шерсти драконят, так что пришлось каждого.

Лизание — самый прекрасный процесс! Я чувствую, как под языком ровно укладывается шерсть, блестя от каждого лизя, и улыбаюсь клыками, мурлыкая от удовольствия. Дети мурлычат тоже, и пытаются лизнуть меня, что у них вполне получается. Потом, когда их шерсть чиста и даже ничем не пахнет (если не считать едва уловимый, только если засунуть нос в шерсть, запах моей слюны, но это важно для различения моих и чужих детей!), они, играясь, лижут друг друга, а я улыбаясь смотрю, радуясь за каждого. Боже, какой прекрасный способ объединить стаю, когда у тебя нет гибких лап! И даже самолизание прекрасно. Ведь приятно, когда чувствуешь давление языка на шёрстку, чувствуешь, как она ложиться ровно — настолько, что тихонько мурлычешь. Приятнее только тогда, когда это делает кто-то другой — например, Птиц или дети, и тогда скрыть мурлыкание решительно невозможно.

На следующий день, когда ветки перестали пахнуть горьчинкой на весь дом, плели корзину. Теперь уже все вместе. Я только сплела донышко, а дети, высунув свои раздвоенные язычки, усердно переплетали стенки, активно пользуясь пальчиками на лапках. Иногда я помогала, правильно укладывая веточку, и дети с интересом смотрели, запоминая, а потом снова брались за дело. Как оказалось, корзинка была высока для их роста, и в конце им приходилось вставать на задние лапы, чтобы сплести верх.

Времени это заняло много, ибо плели медленно, а иногда даже возникали споры, что дети спорили, чья очередь плести ветку. Но вокруг меня шумел лес, а я сидела на яйцах, так что, никто неикуда не спешил. Это тебе не город и работа! Тьфу, аж в дрожь бросает, как вспомню…

Ручка оказалась совершенно не нужна. Оказалось, что достаточно было взять корзинку в лапу, чтобы, почувствовав знакомую древесную поверхность, чуть ли не автоматически выпустить когти на полную, и они прекрасно проходили между сплетёнными прутьями, удерживая корзину.


Счёт

Драконята явно подросли, и это заметно. Чтобы понимать, не кажется ли нам это, предложила детям отмечать свой рост на стене, а мой коготь легко прочертит черту в древесине. И сразу же появились метки всех трёх. В следующий раз точно узнаю, насколько быстро они растут!

А вот другие дети, скрытые под скорлупой, уже сигналят о том, что им становится тесновато. Приближается вылупление, а значит, в семействе будет полноценная прибавка из ещё трёх драконят. И их надо будет учить. Вырисовывается новая проблема, и она в том, что хатчлинги не будут обладать «заёмным» разумом, как я или мои более старшие драконята. Их надо учить с нуля, учить разуму и чтобы они могли передать его своим детям.

Я вспоминала. В прошлой жизни сначала учили ползать, ходить, потом учили говорить, а потом считать и писать. А как у нас? Я ведь совершенно не знаю о том, чему учатся драконята! Ну допустим, летать (и уж тем более, ходить) у нас вполне инстинктивные действия, им учить не надо. А вот счёту, разговору и письменности надо будет учить. Причём, последнего для нашего языка и вовсе не существует, хоть сама придумывай! Ага, а потом пиши своей лапой, да непонятно на чём…

Ну допустим, счёт специальных букв не требует, да и использовать можно всё, что угодно — хотя, ввести впоследствии нормальную позиционную систему не помешает, для развития математики. Кстати, о ней! Я посмотрела на мои мохнатые лапы. Не удержалась и лизнула обе, правильно укладывая шерстинки, которые сразу тускло заблестели. Итак, вот самая древняя и простая система для счёта. Что я вижу? Правильно, я вижу восемь пальцев. А это значит что? Это значит, что в десятичной системе мне и моим потомкам считать будет тяжело, придётся иметь два «виртуальных» пальца. Как костыль сошло бы, но… я, в конце-концов, в новом мире! Я совсем другое существо! Зачем создавать трудности на ровном месте?

Вот шесть коготков видны ясно, ещё два будто немного висят, но если положить лапу плоско, то тоже прекрасно видны. Вот по ним, по всем восьми пальцам, и будем считать. То бишь, система счисления будет восьмеричная. Конечно, жалко терять целых две единицы, но удобство счёта перевешивает недостатки. Тем более, для них даже обозначения в языке нет, они открыто образованы от восьмерки, как и остальные числа до шестнадцати! Да и десятки тоже, простираются только до восьмидесяти. И даже сотни есть! Это, кстати, кое о чём говорит — например о том, что моим языком пользовались довольно цивилизованные существа.

Я улыбнулась клыыками, глядя на лапы — наверное, так и принимаются исторические решения. А если вспомнить прошлое… Даже мои «якорные точки», от которых я делаю предположения о числе чего-то, всегда считала по восьмеричной системе, а при слишком малых величинах восьмёрка разбивается до четвёрок. И ведь даже не обращала внимания, благо, сам язык мне диктовал именно такие числа. «Итак, решено! — думала я, вылизывая залетевшую отдохнуть от игр драконочку. — Буду учить считать по количеству наших пальцев, да и сама окончательно перестану думать десятками. Кстати — саму неделю тоже пора сделать восьмидневной! Всё равно она чисто номинальная, ибо я не знаю местной продолжительности года, а считать будет легче».

Внимание: Если вы нашли в рассказе ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl + Enter
Ссылки: https://ficbook.net/readfic/9126784
Похожие рассказы: Сапегин Александр «Дороги сказок (все части)», Бойко Максим «Мир Иллуники. Книга Вторая: Страх Иллуники.», Eglan «Встреча в кафе»
{{ comment.dateText }}
Удалить
Редактировать
Отмена Отправка...
Комментарий удален