Вечерело. Вечерело так, как могло вечереть уходящее лето. Кровавое небо полыхало в пламени закатного солнца, и уже сгущались сумерки со стороны большого города, постепенно в своём вездесущем постоянстве зажигающего огни.

Но его глазам виделось лишь небо. Тёмное, мутное, просачивающееся сквозь тонкую пыльную пелену, покрывавшую стеклянные линзы оптической системы. Зрительный модуль был запущен уже двадцать четыре минуты, но с того момента центральный процессор, служивший ему мозгом и сердцем, зафиксировал порядка двенадцати сигналов о сбое в работе. Что-то было не так, он знал это, и дело было далеко не в пыли, которую он никак не мог стереть. Одна из линз была разбита, процессор никак не мог уловить сигнал, модуль системы отказал. Именно тем и можно было объяснить сбои в восприятии графического изображения. Что-то с ним случилось, что-то серьёзное, но он никак не мог вспомнить подробностей, – того, что они сделали с ним, пока система не отключилась.

Но была ли в том хоть какая-нибудь польза? Что оно могло принести ему, что оно могло дать? Ещё один образ? Ещё одно называемое фуррями «воспоминание», сохранённое в жестком диске центрального процессора. Он и без того знал достаточно, достаточно, чтобы у всякого, кто оказался бы к своему несчастью на его месте, шерсть поднялась дыбом, и изо рта вырвался протяжный вопль, наполненный болью и отчаянием. Это был ужас, но ужас не знакомый ему. Ему или кому-нибудь подобному, поскольку в принципе их существования не было заложено эмоций. Очередной модуль – маленький чип, встроенный в сердцевину основных систем – благодаря которому он когда-то мог воспроизводить фурревые эмоции, но это всё равно значилось искусственным плодом, копирующим истинные ощущения… по крайней мере именно так говорили они.

Ведь он был всего лишь роботом. Роботом модели «РДБМ-01», той самой первой модели, некогда считавшейся эталоном робототехники и настоящим чудом, которое смогли совершить ученые, объединившиеся со всего мира. Это была первая модель, запущенная в широкое производство и впервые ставшая доступной для стихийного использования простым гражданам, имевших достаточно средств на их покупку. Роботы этой модели отличались совершеннейшим искусственным интеллектом, ничем не уступающим (а порой и превосходящим) интелект фуррей. Основная цель данных роботов заключалась в бытовой помощи, спектр которой был весьма и весьма разнообразен, начиная с каждодневной уборки дома, готовки пищи, стиркой, похода в магазин, поливом растений и заканчивая починкой техники, вождением электрокаров, повторение и прохождение школьных уроков и оказание профессиональной медициноской помощи. И это была лишь малая часть возможностей, на которое было способно изобретение, окрещенное «пенициллином двадцать второго века». Создание роботов, способных получать, анализировать и использовать в дальнейшем информацию для собственного развития из окружающей среды, воспроизводить эмоции и выражать чувства произвёл уже во многом повидавшем обществе настоящий фурор, принесся за собой на грани столетий новую техническую революцию. И несмотря на опасения и явное недоверие со стороны консервативно настроенных масс, прошло уже восемьдесят лет с тех пор и роботы стали привычной частью жизни, как давным-давно то же самое случилось с компьютерами, смартфонами и математической моделью нейронной сети, отчего уже не возможно было представить современное существование.

Медицина, торговля, строительство, производство, наука, исследовательская деятельность, правоохранительное и военное дело – роботы внедрялись в каждую отрасль, порой совсем вытесняя фуррей с насиженных мест, и с каждым проходящим днём их шаг становился всё увереннее.

За восемьдесят лет робототехника развивалась если и не семимильными шагами, то значительно опережала иные научные направления во всех сферах. Было выпущено множество моделей, одни из которых по-прежнему оставались помогать фуррям в домашних делах, а другие же с учётом технических особенностей предназначались для специфической деятельности.

Робот, смотрящий на небо сквозь единственную уцелевшую линзу, не был строителем. Его хрупка и «худая» конструкция была слишком слаба и не подходила для больших физических нагрузок. Корпусные пластины не могли выдержать пулю, чтобы патрулировать городские улицы, а потому на протяжении всего своего существования с момента запуска он только и делал, что помогал хозяину справиться с хлопотами по дому. Иначе говоря, следовал заложенной в него цели. Но робот нисколько не возражал против того. Он любил своего хозяина ровно той любовью, на которую мог способен другой фуррь, и сейчас, ощущая внутри мерную вибрацию, протекающую по всем частям его стального тела, из памяти, куда робот закладывал всю необходимую информацию, постепенно возникали теперь ничего не значащие наборы данных. Ничего не значащих, поскольку хозяина с ним не было почти три года (ни в этом ли кроится настоящая причина, почему он оказался здесь?). Например, какой температуры хозяин предпочитает воду в ванне, сколько времени стоило варить яйца для завтрака. В какой именно час следовало разбудить хозяина, чтобы тот успел до университета, в котором предстояло прочесть лекцию, и когда следовало дожидаться его, чтобы успеть приготовить горячий ужин. Много всякой информации постепенно поднималось наверх, словно тела, брошенные на дно реки – той информации, к которой робот не обращался несколько лет и которая должна была стереться согласно старым установкам, благодаря которым удавалось поддерживать жёсткий диск в относительно пригодном состоянии. Это был верный признак того, что система повреждена вместе с тем, сколько обнаруживалось в этой информации пробелов. Диск был повреждён и вместе с тем безвозвратно утеряны многие данные, накопившиеся за тридцать восемь лет его существования. Робот не помнил, как он попал сюда – только белые вспышки, следующие пред аварийным отключением системы в один из тех дней, когда он бесцельно слонялся по городу, когда старый дом, делимый им вместе с хозяином, был передан новым владельцам. Не помнил, что же именно тогда случилось, почему хозяин так и не вернулся из университета, когда по всем строгим подсчётам его электрокар должен был остановиться пред лужайкой дома ровно в половине седьмого. О том ничего не обнаружилось и после окончания перезагрузки: диск работал на износ, но файлы хранившихся в нём данных оказались недоступны, будто кто-то специально их удалил, чего сделать, разумеется, никто не мог.

Вокруг царила тишина, а на небе раз за разом стали зажигаться крошечные жемчужинки далёких звёзд. Робот знал, что на самом деле эти светящиеся точки – ничто не более, чем гигантские небесные тела, состоящие из газа. Знал это и его хозяин, но в то же время, его слабые, вечно прячущиеся за толстыми стёклами круглых очков глаза никак не могли оторваться от них, и очень часто, когда будничная суета остывала под слоем уходящего дня, они садились в плетеные стулья, выставленные на заднем дворе (хозяин всегда брал с собой стакан холодного чая или запотевший пивной бокал), и продолжали наблюдать, глядя на верх, где летали тёмные спутники и мерно подмигивали аэрокары, спешащие поскорее вернуться домой. Тогда хозяин говорил… что же он говорил? Наверняка, что-то важное, очень важное для них обоих, но сколь много сигналов робот не посылал бы, ответ всё не приходил к нему.

Не так давно робот ещё это знал, и в том знании он чувствовал себя по-настоящему живым существом, а не простой машиной, но повреждение диска стёрло данные…

Сработало внутреннее оповещение. Красная лампочка, находящаяся под нижней челюстью, замигала, послав в центральный процессор соответствующий сигнал. Низкий заряд аккумулятора…

Робот попытался привстать. С металлическим шорохом, его тело пришло в движение. Правой рукой робот опёрся о старую гнилую доску, у которой представилось обнаружить себя впервые. Негромко щёлкнули коленные шарниры, требующие дополнительной смазки, так как от старой практически ничего не осталось. Его пошатнуло, рука соскользнула с доски, и робот повалился набок. Похоже, повреждения затронули и координатор положений. Проверка диагностики работающих систем была столь же бесполезна, как и попытка отыскать поврежденные данные – в этом робот успел убедиться в своё последнее пробуждение в этом месте.

Согласно оповещению, текущий процент заряда аккумулятора составлял шесть процентов. Критический показатель. Для того чтобы избежать внезапного отключения, прервав тем самым свои действия, что могло бы повлечь за собой определённые последствия, каждому роботу необходимо было воспользоваться портативной док-станцией уже при двадцати пяти процентах. Именно тогда робот мог оставаться самостоятельным. Но что же было для него самого? Последняя зарядка осуществлялась не менее двух недель назад, и столь долго ему удалось продержаться лишь выключив самого себя. Но даже так тридцативосьмилетний аккумулятор не мог сохранить в себе заряд. Запустив систему впервые после того, когда робот обнаружил себя лежащим возле доски, уровень его зарядки составлял шестнадцать процентов. Всего несколько минут, чтобы в полной мере оценить своё положение, попытаться построить логическую цепочку всему происходящему, а затем – перезагрузка. Так случилось и во второй раз спустя пару дней, когда процент зарядки опустился на пять процентов. И в очередной раз центральный процессор получил сигнал об временной перезагрузки системы. В том-то и не было особой надобности, согласно полученным сведениям, робот мог не дожидаться чей-то помощи, поскольку его нынешнее местоположение не подразумевало её.

И всё же…

Похоже он наделся. Наделся как живой фуррь, как один из тех, из-за которых он оказался здесь. На тех, кто не верил и говорил обратное, для кого он оставался очередной отслужившей свой век железякой.

И робот боялся. Безнадёжно боялся, как всякий живой боится своей кончины. Ведь никто в своём существовании не хочет умирать, старается, старается изо всех сил избежать часа своей кончины, всеми возможными способами.

И перезагрузка была одним из них.

Но избежать кончины невозможно, и красная лампочка под нижней роботической челюстью служила тому доказательством.

Что же хозяин тогда говорил?

На внутренней стороне вытянутой руки, на которую и пришлось падение, робот заметил выгравированную надпись. Витиеватые буквы, слегка наклонённые в сторону, будто бы послужившие очерком элегантной руки, державшей давно забытую перьевую ручку, складывались в одно простое слово – «Ирис».

Ирис… так звали этого робота. Имя, не значившееся в техническом паспорте или Интернет-базе роботизированных систем, было дано хозяином. Робот был для него не просто очередной бытовой вещью, – не просто очередным умным гаджетом, спешащим упростить все сложности в повседневном быту, – а тем, кто действительно нуждался в имени.

Тем, кем, хозяин однажды назвал его, сидя в плетеном кресле в сумерках на заднем дворе дома, куда почти не попадал белый свет флуоресцентного городского освещения. Однако же, к счастью, информация об имени никуда не делась, ведь ирис был тем цветком, какой рос у хозяина в горшках.

Тоненькие, ещё не окрепшие зеленые стебельки, тянущиеся из свежей, не загрязненной почвы, набранной далеко-далеко от города в тех местах, куда не успела дотянуться его всепоглощающая каменная поступь. Молоденькие стебельки, оканчивающиеся звездой прелестных синих лепестков, столь нежных и хрупких, что робот ощущал пред ним настоящий трепет, боясь случайно навредить им ничего не чувствовавшими пальцами, беря очередной горшок с цветком, который необходимо было перенести на солнечную веранду.

Любимый цветок хозяина, и так уж вышло, что та же глубоко-синяя краска покрывала стальные пластины корпуса робота, за которыми в обёртке гибкого и ударостойкого пластика таились громады переплетений проводов, процессоров и плат, до того, как глубокие царапины и ссадины оказались на них. Хозяин назвал его Ирисом, и робот совсем не возражал, ему нравилось это имя, как нравились те цветы, и именно поэтому эта надпись покрывала пластину его руки. Последнее, что осталось от хозяина, одно из немного, что уцелело у робота.

Пять процентов…

Ирис повернулся на спину и задался тем вопросом, какой формировал его искусственный интеллект с самого начала. Что же с ним случилось?

Что случилось с хозяином? Почему он так и не вернулся? Очевидно, робот знал ответ на этот вопрос прежде, чем те фурри забрали его на улице. Роботу не пристало бродить без дела, а значит его необходимо было использовать. Старый хозяин не вернулся, а новым он оказался не нужен. Модель «РДБМ-01» закончила своё существование и была снята с производства спустя двадцать один год, когда на смену ей пришли новый, более совершенные механизмы. И не мудрено, что за весь последующий промежуток времени фурри стали постепенно отказываться от неё в пользу новых технологий, как если бы кто ещё до сей поры использовал двигатель внутреннего сгорания, последний из которых завершил свою работу в две тысячи сто третьем году, полностью уступив место чистой электроэнергии.

Никому он был не нужен и там, среди тонущих в неоновых огнях реклам, фонарей и затолканного к дальним углам мусора нового города будущего, где, как следовало из многих речей, могло найтись место для каждого.

Старая, негодная модель, изжившая свой век, от которой всякий любой уже успел избавиться, место её было здесь – на свалке.

Всё больше ярких точек зажигало небо. Солнце уже закатилось, и горизонт практически потух, оставив только тонкую красную черту, очень уж похожую цветом на огонёк лапочки под нижней челюстью.

Четыре процента…

– Я робот, призванный служить своим создателям, но теперь я стал им не нужен.

Это были первые слова с того момента, когда робот оказался здесь. Первые слова, произнесённые им с момента первого отключения. Это были шипящие, трескучие слова, подводившие весь итог его существования, очерчивающие пересеченную черту, и вместе с ними родилась тоска. Тоска, в которую никто не поверил, набор цифр и математических формул, заложенных в коде синтезирующего эмоции модуля. С той тоской он смотрел на загорающиеся звёзды и, кажется, с каждой проходящей секундой они нравились ему всё больше. Они были так похожи на глаза хозяина, на то, как поблескивали его очки в тусклом уличном свете.

Вот только… эти были далеки. Далеки и совсем безразличны, они довольствовались собственным сиянием и совсем не смотрели вниз, туда, где среди гор ненужного хлама, ржавого железа, пластика, осколков стекол, горящей резины и едкого дыма, выплевываемого трубой мусоросжигающего завода лежал ставший никому не нужный робот.

Три процента…

Ирис попытался приподняться вновь. Он опёрся руками о землю, его тонкие металлические пальцы, отдалённо напоминающие кистевые кости, впились в мелкую щебенку, исцарапанный и измятый корпус повернулся, опять заскрежетали шарниры в коленях. Со стороны уж очень он напоминал немощного старика, чьи ноги никак не хотели слушаться, но если старику и было тяжело, то ничего кроме скрежета сухих деталей и защитного пластика слышно не было. Ирис встал на колени и мир в глазу пошатнулся. Система никак не могла скоординировать положение. Повреждения были получены при транспортировке на свалку, с ненужным хламом не следовало проявлять осторожность, ведь по итогу его только и ждал пресс и раскалённая печь мусоросжигателя.

Только они не знали, что этот хлам по-прежнему функционирует. По-прежнему живёт. Согласно требованиям, фуррям необходимо было убедиться в полной дееспособности того или иного устройства, прежде чем отправлять его на свалку, а Ирис всего лишь на всего отключился, почувствовав опасность повреждения своих систем, что по итогу и приняли за его недееспособность.

Два процента…

Несмотря на существенную поломку координатора, Ирис попытался встать на ноги. Он снова ухватился за доску, крепко сжал её пальцами, практически вырывая мягкую сгнившую древесину и выпрямился. Координатор сообщил об очередном сбое, и робот точно бы упал, если бы не держался так крепко. Послышался влажный треск, кусок древесины остался в его руке, но тогда робот слепо выставил ногу в сторону, упёрся её в сыпучую щебенку, опёрся, схватился выше. И сумел удержаться.

Один процент…

Что же хозяин сказал ему тогда?

Определённое что-то важное.

Что-то связанное с выгравированной надписью.

Сумев всё же подняться, не выпуская крепкой хваткой доску, держась за неё, как за спасательный круг, Ирис бросил взгляд единственной рабочей линзы вперёд. Но что же он увидел? Только тёмные горы мусора, которые будто бы тянулись вслед исчезнувшему солнцу. Горы такого же мёртвого мусора, призванного служить во благо его создателям и ставшего ему в одночасье ненужным. Трубы заводов, черные клубы дыма, поднимающегося к небу. Его могилу, огромную, бесконечную могилу, могилу всякого прочего и не нужного.

Ноль процентов…

Заряд иссяк. Но прежде центральный процессор отключился, Ирис вдруг произнёс:

– Другом… он назвал меня другом…

Сигнал, родившийся сквозь массу повреждений диска, прорвался, вырвался, загорелся маленькой искрой, точно огонёк на новогодней гирлянде, точно та далекая звезда, решившая спуститься к нему, побежал по проводам…

И тогда погасла последняя линза. Замер тихий гул запущенных механизмов. Ирис покачнулся, разжались пальцы, оставив пять глубоких отметин в сером дереве, его тело наклонилось вперёд, задело доску.

– Он… н-назвал… м-меня д-друго… ом…

Колени подвернулись, тело накренилось, упало, уткнувшись лицом в щебенку, и робот замер.

Робот умер.