Когда на небе зажигались звёзды, грусть уже привычно вползала внутрь, и чувствовалось оно тем же, как чувствуется всякое, ставшее тобой. Но в то же время отчего-то привыкнуть к ней никак не выходило. Странное ощущение, заполнявшее пустоту внутри тела, которое по-прежнему оставалось пустым, как воздух наполняет пустую комнату, откуда давным-давно было вынесено всё, что когда-то в ней находилось. Только стены никуда не делись и оставались на своих местах, несмотря ни на что.

Больше всего мне хотелось заполнить её, но в моей голове не возникало ни единой мысли о том, чем можно было это сделать. Всё те же мысли не значили ровным счётом ничего. Обронённое слово, эхом повторившееся в комнате, после чего угасшее искрой, что с треском вырывается из огня в темноту, которому тоже предстояло потухнуть. Дневные хлопоты (если таковыми они и вправду могли называться) остались позади. Практическая отработка в отеле, за которой уже скоро следовала финальная сессия экзаменов в колледже, смена за кассой в дешевой забегаловки, зал которой к шести часам ломился от толп молодняка. Крики, шум и гам нависали над головой мрачными облаками в ненастный день, скоро обещая излиться на землю дождём, и порой мне казалось, что нечто подобное обязательно могло случиться со мной. Пустой взгляд, обращённый вглубь зала, проносящийся меж заставленных и заваленных обертками от фастфуда – бургеров, картофеля фри, нагеттсов и всякого тому подобного – разношерстных лиц фуррей, обрамлённых необъяснимым, почти что нереальным угаром злого, инстинктивного веселья, чей корень оставался на поверхности их сознания. Усталым грузом этот взгляд ложился на меня, сопровождая до самого конца, пока наконец-то спустя ещё час я не оказывался у себя дома, отрезанный от окружающего мира, представленный сам себе и никому более, совершенно пустой ретривер, шаркающий лапами по линолеуму полумрачной комнаты. И вроде бы на том всё кончалось, по крайней мере именно так и полагал. Хотел полагать.

И вот уже ныне стрелки часов двигались к полуночи. До двенадцати оставалось всего лишь пятнадцать минут. Я сидел на широком подоконнике, привалившись спиной к подставленной подушке, и глаза мои то и дело метались меж раскрытой книгой и оконным стеклом, от которого исходил ещё ощутимый мартовский холод. Там внизу, с высоты четырнадцатого этажа мне виделась освещённая оранжевым светом уличных фонарей дорога, по которой проезжали довольно редкие автомобили. Напротив находились прямоугольники домов, взирающие ответно на меня множеством темных глазниц – только в паре окон оставался гореть свет. Видимо, кому-то, как и мне совсем не спалось.

А вверху, над всеми этими домами протянулось бескрайнее полотно ночного неба, на котором одна за другой загоралась звезда. Всех их было не рассмотреть, я был уверен в том, что если бы и погасли фонари, то сделать это всё равно оказалось бы слишком трудно, почти невозможно – столько много вокруг было этих звёзд, что ни один фуррёвый глаз не смог бы с тем справиться. Эти звёзды зажигались, а значит это кому-то действительно было нужно. Определённо красиво, оно того стоило, но глядя на них, мне вспоминалось, как величественно выглядело ночное небо с деревенского двора, когда единственным источником света была круглая монета луны, а сам я не многим оставался щенком. Вспоминались эти далёкие, беззаботные дни, как будто бы они случились совсем недавно, только вчера, но стоило только обернуться назад, и вся эта болезненная иллюзия таяла в понимании, как быстротечно время проносится сквозь нас. Мне было известно о том, что тема эта совсем не нова, изъезжена со всех возможных сторон великими (и не очень) умами, но разум раз за разом возвращался к ней. Прилипал, никак не мог отцепиться, точно зачарованный в тихом ужасе.

Восемь лет в одно мгновение обрушились карточным домиком, задетым случайно чьим-то неаккуратным хвостом. И невольно задумывался о том, как ничтожно было то время, которое жизнь оставила нам.

Ах, к чёрту, подумал я с обыденной интонацией, как думал всякий раз, стараясь сбежать от того, что тревожило меня. Но пустота внутри никуда не девалась. Глупо было пытаться сбежать от того, что являлось частью тебя – всё равно, что пытаться сбежать от собственного хвоста или следующей по пятам тени. Поправил подушку за спиной, устроился чуть поудобнее и попытался сосредоточиться на книге. Это была «Тёмная половина» Стивена Кинга, купленная совсем недавно, ещё пахнущая чернилами и хрустящая корешком. Я понятия не имел, о чём она, кроме того, что на её обложке была изображена стая воробьев, поднявшая перед большим окном. Я совсем недавно открыл первую страницу, но никак не мог придать значение прочитанным строкам. Толи дело было в усталости, толи внимание само не хотело концентрироваться на словах, и опять глаза перебирались к окну, наблюдая за тем, как по дороге проехал очередной автомобиль. Следовало бы лечь спать, ведь завтра мне необходимо было рано встать в утреннюю смену, но спать всё никак не хотелось. Что-то внутри меня активно тому сопротивлялось, что-то, что было той пустотой.

Я обратился к книге.

«–Это всё нервы, – сказал отец, когда Тэда выдворили из кабинета в приемную. – Этот волчонок, черт побери, просто живой комок нервов». Девятая страница, предпоследний абзац. Уж очень простое предложение, думать о котором было к собственному стыду слишком стыдно. Но мозг отчего-то отказывался понимать и быстро выкидывал прочитанное из головы. Какой Тэд? Какой волчонок? Что привело их в кабинет врача? Думаю, я и сам бы с презрением отнёсся к себе, узнай, что однажды мне придётся ломать голову над подобной легкотней.

Всё же я был вынужден закрыть книгу. Я не думал, что на четвёртый раз мой мозг отнесётся к тексту как-то иначе, а потому не было никакого смысла и пользы в чтении. Махнул свесившимся с подоконника хвостом, а после уставился в окно. Ничего особенного не видел. Опустевшая улица города погрузилась в сон. Глядя на неё, я попытался представить, сколько много фуррей точно также сидели на подоконниках, незнающих истинных причин тем поступкам или просто не желавших об этом думать. Наверное, немного, решил я, и на том мои размышления подошли к концу. Мысли, подобно листьям, которые поднял осенний ураган, вскруживались в голове, а всё никак не мог их понять. Эта пустота давила, пульсировала, словно головная боль, накатывающая и бьющаяся волнами о каменистый берег черепной коробки. Но боль была не такой. Не такой, какой её привыкли себе представлять фурри. Как будто бы вовсе и не чувствовалась и меж тем крепкой хваткой бралась за душу и сжимала её.

Тревога и усталость смешались в единой своей массе, опустившейся на мои плечи. Хотелось от неё избавиться, да только был ли в этом значимый толк, ежели с утра всему предстояло начаться вновь? Круг, внутри которого я оказался заперт, без видимого выхода, который вел к новому…

В прихожей загорелся свет. Я не слышал шагов, но громко щелкнул выключатель. Дверь в гостиную была чуть приоткрыта, и жёлтый луч света из щели меж неё и косяком пал на меня. После чего дверь медленно открылась, и мне пришлось зажмуриться, ибо яркий свет люстры в прихожей слишком сильно контрастировал с неяркой лампой на письменном столе, которую я оставил включенную, когда взял книгу.

– Дань, что ты тут делаешь?

– Да так, не спится, – ответил я, сильнее придвинув ноги к груди, хотя на подоконнике и без того было достаточно места.

Свет померк – дверь закрылась, но не до конца, оставив ту желтую полоску, более яркую, чем небольшая лампа. Пёс вошёл в комнату – хотя не столь он был и псом: смесь собаки, волка и летучей мыши, совершенно ни на кого не похожий – медленно прошёл ко мне. Ступал он тихо, почти не слышно, легонько наступая на лапы. Я открыл глаза, всё ещё недовольные ярким порывом, но ставшими вновь привыкать к блаженному полумраку, увидел, как его фигура приблизилась ко мне. Его белая шерсть особенно чётко выделалась из-под рукавов и шорт фиолетовой пижамы, что своим цветом уж очень походила на тот, которым был выкрашен его загривок и шерсть на голове. Пёс подошёл и забрался на подоконник. Его пушистый хвост мягко проскользнул по моим коленям, и прежде чем кто-либо что сказал, прошло ещё немного времени. Кто-то покашлял за стеной, сверху кто-то прошагал. На том ничего больше не послышалось.

– Читаешь? – спросил у меня пёс.

– Да так, – махнул я рукой. Книга по-прежнему лежала на моих коленях.

– А о чём книга?

– Да я только открыл её. Ещё ничего не успел прочесть… да и не хочется как-то.

– Ясно.

– Всё хорошо?

– Да, – ответил я и поспешил отвести глаза, как только понял, что пёс смотрит прямо на меня. Но с тем же успехом я мог сказать любое другое слово – это я успел понять по его взгляду.

– Уверен? – спросил он после некоторой паузы, а я ничего и не ответил. Просто не нашёлся с ответом. Так трудно было найтись с достойным ответом, когда никто в нём на самом деле и не нуждался.

А пустота изнутри зашевелилась, точно живая, и вдруг что-то твёрдое и тяжелое легло прямо на сердце. С тем мне захотелось всё ему рассказать. Рассказать обо всём, о той пустоте, о всех грядущих днях и мыслях.

Но вместо слов я потянулся к лампе. Потушил её, а затем указал на окно.

– Посмотри на звёзды. Их так много…

Пёс повернулся. В темноте серые полосы на его лице оказались совсем черны, лишь белели щёки да глаза. Уши пса дернулись. Он взглянул на ночное небо, на звезды, показавшиеся с выключенной лампой ещё ярче, а затем, ничего не говоря, придвинулся ближе ко мне. Взял «Тёмную половину», отложил её на край подоконника, а уже потом его мягкие руки легли поверх моих.

– Их правда много, – прошептал пёс. – Но какое мне до них дело, ведь моя звезда здесь, со мной.

Его пальцы сжали мои ладони и потянули к себе. Я оторвался от подушки и в тот же миг руки легли мне на спину. Моё тело пробила дрожь и тогда же я крепко прижался к псу, уткнулся лицом в его загривок, почувствовал исходящий от его шерсти запах крапивного шампуня, тепло, как мирно стучит чужое сердце.

– Всё хорошо, пёся, – сказал он у самого моего уха, успокаивающе поглаживая по спине. – Всё будет хорошо. Не волнуйся, ведь мы рядом. Я рядом.

Его большой пушистый хвост обвился вокруг меня, и я не смел оторваться от его груди, вслушиваясь в спокойное дыхание своего друга, и так мы просидели неизвестно сколько вдвоём, преданные лишь друг другу, когда на небе продолжали зажигаться звёзды…