Хроники аргамака 1. Друг

Марат Дочкин

Глава 1

На исходе первого месяца весны раби аль-авваль 479 года Хиджры армия амазихов (1) под предводительством эмира Юсуфа ибн Ташфина организованно стекалась небольшими отрядами в порт Себты (2) для переправы через пролив Баб-аз-Забак в Альхесирас. По прямой около шести фарсахов, но течение в проливе довольно сильное, особенно во время прилива, так ещё и ветра удлиняли расстояние. Зато высадка производилась в порту Альхесираса, что превращала форсирование пролива в обычную логистическую задачу. Если бы не кони. Непривычные к морским переходам животные не хотели идти по шатающимся сходням в шатающиеся галеры, не хотели спускаться в трюмы, но, попав туда, не хотели в них оставаться. Цирк, страдания, трагедия, травмы — всё в одном месте. Воины веселились, наблюдая над потугами моряков. Однако, когда дело касалось твоего коня, то отдельным воинам становилось не до шуток. Своего друга жалко, поэтому всадники сами участвовали в погрузке, вели коней и во многом благодаря этому удавалось сладить с животными. Самое сложное заключалось в заведении коня в трюм. Там ему уже надевали мешок на голову, торбу с овсом на шею и привязывали, в том числе и ремнями под брюхом. Так что коник мог расслабиться и вытянуть ноги. Шутка, это последнее, что могла сделать лошадь в таких условиях, иначе могла задохнуться. Такая уж физиология.

Обычная галера для перевозки лошадей не годилась, но у ромеев имелись предназначенные для этого специальные суда. Как несколько из них достались эмиру, воинов не интересовало. Их больше заботило, как переправиться самим, ведь они были сугубо сухопутными людьми и полоска моря их страшила. А вдруг шторм? Как водится среди смелых мужчин, живущих войной, при приближении опасности они начинают усиленно зубоскалить, в том числе и друг над другом.

Сегодня на погрузку зашли амазихи племён реграга и хаха. Реграга точно знали, что, а точнее, кто будет гвоздём сегодняшнего циркового представления. Да и многие хаха догадывались. Отряды этих племён ходили под одним каидом, потому что входили в конфедерацию масмуда. Реграга многозначительно поглядывали на арифа (десятника) Мустафу.

Мустафа владел очень необычным конём, из-за которого часто становился героем потешных баек. Уже кличка коня чего стоила — Мушкила, что на арабском означало беда, несчастье. И кличку свою Мушкила честно заслужил. Темперамент и горячий нрав для боевого жеребца не порок, но, помимо этого, Мушкила обладал злобным, вредным характером с присущим только человеку коварством. Мушкила мог притворяться и затаить обиду, мог отложить месть до подходящего случая. Мог интриговать, но об этом знал только Мустафа, а он помалкивал, потому что вскройся все проделки Мушкилы и им обоим было несдобровать.

Мустафа вёл своего коня, даже не держась за уздечку. Мушкила крайне не любил идти в поводу и мог укусить. При этом Мустафа выговаривал коню:

— Мушкила, не позорь меня! Нам нужно на этот корабль, чтобы переплыть в Аль-Андалус. Мы идём на войну, понимаешь? Только в этот раз плывём. Я тоже буду на корабле, ничего стра… такого, просто немного шатает, — Мустафа избегал в разговорах с конём темы страха и трусости. Во-первых, в этом упрекнуть Мушкилу было нельзя, кроме разве что встречи со львом, когда дрожь коленок Мушкилы передавалась даже всаднику. Но Мушкила не струсил, а Мустафе было страшно не меньше. Во-вторых, Мушкила мог обидеться и перестать с ним разговаривать. То есть по-настоящему говорить Мушкила не мог, говорил Мустафа, но человек как-то умудрялся понимать его реакции. А вот обидевшийся Мушкила превращался в обычного коня, тупо смотрящего на своего всадника. Кроме того, Мушкила ещё слушаться команд переставал, изображал тупое животное.

Мустафа остановился и обернулся на своего коня:

— А раз шатает, то тебя нужно будет привязать, понимаешь?

Наблюдавшие за ними реграга притихли, наблюдая за уговорами коня. Молодой воин с последнего пополнения из племени тихо спросил у сто́ящего рядом воина зрелых лет:

— Почему ты думаешь, что случиться беда с этим конём? Вон Мустафа его даже за узду не держит, сам идёт. Наших даже толкать пришлось.

Мужчина взглянул на юношу, лицо которого не оставляло никаких сомнений в их родстве. Просто один постарше и битый войной, а второй молодой и, кажется, всё ещё пах овцами, которых недавно пас.

— Да что ему самому будет! Этот конь и есть беда. Он бесстрашен, и я не удивлюсь, если сам взойдёт на корабль. Но он терпеть не может, когда его привязывают. На корабле его придётся привязать. Сейчас, сын, ты увидишь явление джинна воочию.

Тем временем Мушкила, услышав, что его собираются привязать, попятился. Мустафа пошёл на хитрость:

— На корабле шатает, твои копыта могут застрять, ты можешь упасть, поломать ноги. Поэтому всех привязывают, чтобы не падали. Коней привязывают, вон, гребцов привязывают.

Мушкила губами выдал протяжное «пф-фр-фр-фрф».

— Это я вру⁈ — Мустафа стал яростно оглядываться. — Эй ты! Ты! Подними руки!

Галера, а точнее, её разновидность — гипогог, на которую вели Мушкилу, стояла кормой к причалу, потому что коней заводили в большую дверь на корме через широкий наклонный мостик — пандус. Гребцов от кормы видно не было. Если они там вообще были. Гипогог был преимущественно парусным судном и использовал вёсла лишь для манёвров в порту. Поэтому взгляд Мустафы выцепил гребца-раба на соседней галере, которому и приказал показать кандалы на руке.

Однако демонстрация кандалов привела Мушкилу в ярость. Ноздри его затрепетали, уши прижались, и он выдал даже что-то похожее на рычание.

«Промашка», — мелькнула мысль Мустафы, но он заметил, что Мушкила всё же остался на месте. Тогда Мустафа сменил тактику уговоров и стал разговаривать с конём как с разумным человеком. Иногда это срабатывало.

— Подумай, как быть триерарху (3) этого корабля? Если кто-то из коней напугается во время качки, то может наделать много бед. Откуда ему знать, что ты такой особенный? Везти непривязанного коня они не согласятся. Нас с тобой не возьмут с собой. И на войну мы не попадём! Кому мы там нужны, если полдня потерпеть не можем?

Мушкила снова фыркнул, но тон фырканья был уже другой. Не предыдущее «ты врёшь», а уже «хорош заливать». Но Мустафа не повёлся. Он не стал ничего добавлять или заманивать коня вкусняшками. Подкуп в этой ситуации был наихудшим решением, это Мустафа уже выучил на своём опыте. Он просто стоял, уперев руки в бока, и смотрел на коня.

Мушкила некоторое время посмотрел в ответ, протяжно вздохнул и двинул копыта к мостку.

— Неужели этот конь понимает человеческую речь? — поразился наблюдаемой им картине молодой воин. — Он же животное! Не мог же он понять всё, что сказал Мустафа?

— Тыц! Закрой рот, молокосос! — отец грозно развернулся к сыну, но при этом кося глазом на Мушкилу. Услышал или нет? Потом всё же решил, что окрика недостаточно.

— Ты помнишь Агерзама? Он ещё сватался к младшей сестре твоей матери? — начал он издалека своё нравоучение.

— Тот, что года три назад вернулся из похода с почерневшей рукой и умер?

— Вот-вот. А дело было так. Мы в то время на зеннетов пошли вместе с лемтуна. Тогда Мустафа привёл с собой нового коня. То и был Мушкила. Ох и норов у него был. Да и сейчас не лучше, но сейчас Мустафа с ним как-то ладит, а тогда… Намучился с ним Мустафа. За узду не трогай, в поводу не води, привязывать и не думай. Так, ещё этот… — здесь отец снова оглянулся проконтролировать Мушкилу, но решил, что тот не так далеко и сменил рвавшиеся слова. — Мушкила отказывался возить на себе Мустафу, только на войну и охоту. А в поход там или ещё по каким делам не пускал, а если всё же Мустафа вскакивал, то сбрасывал. Поэтому Мустафа без заводной кобылы никуда не едет. Хе-хе. Агерзам же, мархум (4), острый был на язык человек. Он подшучивал над ними, мол, непонятно, Мустафа владелец коня или конь стал хозяином всадника. Чего уж, мы все потешались над ними. Мустафа злился, и конь его, надо сказать, тоже «крысился» (5) на Агерзама. Тот от его зубов держался подальше, но злость Мушкилы его только раззадоривала. И вот на дневном переходе, когда Мустафа ехал на заводной кобыле, а Мушкила бегал свободно это и случилось. Агерзам полез, свесившись, копошиться одной рукой в сумку, притороченную к седлу. Чего уж там он искал неизвестно, может, пожрать захотел. Тут Мушкила и подскочил с другой стороны и цать за шею кобылу Агерзама. Та отпрянула и взбрыкнула, чтобы, значит, отлягнуться от жеребца. Ну и, понятное дело, всадника своего сбросила. Агерзам опытный был наездник. Что он с лошади никогда не падал? Только вот рука у него в сумке-то застряла. Потому упал неудачно и руку себе сломал. Ну а чем закончилось ты знаешь.

К разговору подключились три молодых воина, один из которых весело продолжил историю:

— Каид наш, Давуд, заметил свалившегося Агерзама и спросил, что с ним случилось. А тот ответил на арабском (6): «несчастье».

Три воина заржали. Старый воин осуждающе на них посмотрел, и те стушевались, но ненадолго. Другой из троицы, рыжеволосый, уже серьёзнее добавил:

— За смех нам Мушкила тоже отомстил.

Здесь уж к смешкам присоединился и старый воин. Рыжий пояснил недоумевающему юноше:

— Весь переход к Тлемсену кто-то по ночам срал в колодец. Подходим к оазису, всё в порядке, вечером всё хорошо, а с утра вода в колодце в перемешку с лошадиным дерьмом. Выставили охрану — прекратилось.

— И ты думаешь, это Мушкила делал? — спросил удивлённый проделками коня юноша.

— А кому нужны такие дурацкие шутки? На Мушкилу мы и не думали тогда. Злые были, да. Это сейчас нам смешно. Потом уже по проделкам его думали-думали и решили, что больше некому. Мстительный шайтан!

— Зачем же Мустафе такой конь⁈ — воскликнул юный воин.

— Да-а-а. Это иблисов выродок на войне безупречен, — протянул рыжий. — Как сразу родился боевым конём. Сам Мустафа говорит, что не учил ничему, а Мушкила поле боя лучше него видит. Сам уворачивается, когда надо, сам врага под руку подводит. Да и под Тлемсеном спас он Мустафу. Раненого из свалки вытащил.

— Знатная заруба была. Мы тогда даже спешиться не успели, конная лава на конную лаву, — старый воин растягивал слова, явно получая удовольствие от воспоминаний. — Мустафу тогда в рёбра пырнули, он говорит, что не почувствовал даже, а Мушкила давай бочком за другими прятаться и из свалки выходить. Мустафа рассказывал, что кричать на него начал и с криком, говорит, чувствую, сила как вода уходит. До лагеря чудом в седле удержался, а Мушкила его прямиком к целителю привёз. Разве это тупое животное?

— И охотиться не дурак. Сам участвовал в загонной охоте. Волков (7) гоняли, о-о-очень большая стая была, — подключился к разговору третий воин. — Мушкила и сам как волк, и гонял их теми же ухватками, я сам видел. Мустафа говорит, у Мушкилы особая нелюбовь к волкам. Чуть самого не задрали. Тогда Мустафа его и нашёл.

— Отец! А как тогда Мустафа собирается быть с одним Мушкилой в аль-Андалус? Заводных-то нам брать запретили?

Старый воин одобрительно посмотрел на сына:

— Молодец! Не только овец умеешь считать, внимательно слушаешь. Разберётся как-нибудь. Видишь, как договариваться намастился!

Рыжий со смешком заметил:

— Ох, кажется, у Мушкилы появится новая попона и серебряные стремена!

Воины заржали.

— Чу! — Старый воин осадил молодёжь. — Кажись, начинается!

1 — Амазихи — самоназвание берберов.

2 — Сеута. Себта — арабское название.

3 — Капитан корабля у римлян и ромеев (византийцев). Здесь и далее римлян часто будут называть ромеями.

4 — «Тот, кого помиловал Аллах» (араб.), так обычно говорят о покойнике. В русской традиции говорить «упокой его душу» или «царствие ему небесное».

5 — В агрессивном состоянии лошади прижимают уши и скалят зубы. Напоминает морду крысы.

6 — Лемтуна и масмуда разговаривают на разных диалектах, арабский в этом случае выступил как язык межнационального общения, хотя диалекты взаимопонимаемые.

7 — Имеются в виду гиеновые собаки, населявшие в описываемые времена север Африки.

Глава 2

К стыду своему Мустафа заблудился. В этой части Атласского предгорья он раньше не бывал, поэтому самонадеянно решил срезать путь по долине, оказавшейся тупиковой. Сам бы он прошёл по отрогам, но вот его кобыла вряд ли. Время было потеряно ему пришлось заночевать в безлюдной местности. Для ночёвки он выбрал каменистый распадок, сознательно проигнорировав близкий ручей и небольшую рощицу. В рощице могли дневать или ночевать хищники, а ручей и подавно излюбленное место охоты. Поэтому, напоив кобылу и набрав воды в бурдюк, Мустафа счёл безопасным забраться на склон долины и расположиться в распадке, из которого огонь не будет виден снизу. Огонь разводить придётся, а для этого нужно собрать сучья, которых в предгорьях не так чтобы много. Поэтому обустройством ночлега Мустафа занялся задолго до заката.

Солнце уже опустилось за отрог долины, но было ещё светло, когда Мустафа услышал клёкот загонной охоты волков. Кобыла заволновалась, но она была уже немолодая, опытная и знала, что безопаснее всего ей будет с человеком, поэтому распадок не покинула. Мустафа взял оружие и выглянул из распадка.

В долине стая волков гнала лошадь тёмной масти, с места Мустафы было не разглядеть. Шансов у лошади, по мнению Мустафы, не было, хотя она была хорошо сложена и резво бежала. Вот только места в долине было мало, а волков десятка четыре, может больше, но побегать им всё равно сегодня придётся. Лошадь была хитровыделанной. Волки свою добычу загоняют, для этого загонщики показываются и преследуют жертву, направляя её в сторону основной стаи или места, куда бо́льшая часть стаи, окружающая дичь, сможет стянуться. Лошадь это, похоже, понимала, поэтому вместо безоглядного бегства бросалась в атаку на загонщиков, стаптывала пару и вырывалась из окружения. Однако волки тоже оказались не дурнее прочих и большой по численности «отряд» держали у входа в долину, чтобы не дать лошади выскользнуть. Так, раз за разом будущему волчьему ужину приходилось отворачивать, чтобы снова прорвать кольцо окружения. Лошади никак нельзя было дать вплотную окружить себя десятку волков, иначе они вцепятся, а челюсти африканских волков сильные, они даже на весу не отпустят свою добычу. Если на лошади повиснет пара-тройка волков, то ей конец. Замедлится, вцепятся остальные и её разорвут живьём.

Однако охота затянулась, на земле уже «отдыхали» десяток неудачливых охотников, попавших под копыта и даже зубы травоядной жертвы. Мустафа даже оглянулся на свою кобылу, мол, а ты так можешь? Он никогда не видел, чтобы лошадь по львиному перехватывала пастью холку волка и, мотая головой, ломала тому шею.

Мустафа жалостливостью не страдал. Дитя своего времени, он мог, глядя в глаза, перехватить горло и не испытывать не малейших угрызений совести. Он даже не знал, что такое совесть, но зато знал, что все хотят кушать, даже волки. Но волки — враги, а лошади полезны, из такого коня вышел бы отличный боевой друг. Ему стало искренне жалко храброе животное. Он оглядел своё оружие, прикинул шансы и стал разводить огонь. Всё равно к нему наведаются, даже если загонят эту лошадь. Разведя костёр и подхватив оружие, Мустафа подошёл к краю распадка и показался долине во весь рост. Охота продолжалась, но было уже заметно, что лошадь сдала в резвости. Мустафа протяжно свистнул и замахал рукой. Сзади неодобрительно захрипела кобыла, явно осуждая поступок хозяина.

Сигнал был замечен обеими сторонами. Волки взвыли сильнее, а вот лошадь, заложив хитрую петлю, рванула к нему. Взлетев по склону, в распадок ворвался вороной молодой жеребец. Двухлетка. С такого расстояния Мустафа в лошадях не ошибался. Жеребец был уже в мыле и в крови от ран покусов на крупу и на ногах. Но прятаться в глубине распадка не стал. Остановился у костра по другую сторону и «окрысился», как бы показывая, что эта сторона прохода за ним. Мустафа, чуть подумав, согласился и отступил на несколько шагов, занимая противоположную от костра позицию. Тут и волки показали свои ушастые морды, но атаковать с ходу не стали. Будь человек не один, то они бы вообще не стали нападать. Поклекотали бы, помяукали и ушли. Человек в волчьей табели рангов шёл после льва, если он не один. А вот если один, то это, пожалуй, тоже добыча. Зубастая, типа леопарда, а иногда и совсем не зубастая.

Мустафа не стал дожидаться, когда волки накопят силы, и первым бросил дротик в самую наглую морду. С десятка шагов у волка увернуться шансов не было. Мустафа рванул вперёд с копьём в руке в расчёте достать широким листовидным наконечником ещё парочку. Волки рванули в стороны и назад, и те, что оказались справа, попали под копыта жеребца, ринувшегося в атаку вслед Мустафе.

Понеся такие чувствительные потери, волки откатились на бросок копья. Мустафа крикнул: «Стой! Назад!» Жеребец лишь покосился в его сторону, деловито дотаптывая взвизгивающих под копытами покалеченных пятнистых охотников. То ли понимал человека, то ли сам не собирался продолжать атаку, а может, и сил уже не было выходить на открытое место?

Мустафа попятился к костру, попутно забирая дротик из туши волка. Всё же у него их всего два. Жеребец пятился также, задом.

Темнело. Волки — дневные хищники, к тому же сегодня их охотничья стая без малого уполовинилась. Поорав что-то обидное на своём волчьем ещё какое-то время, неудачливые охотники убрались восвояси.

Мустафа отложил копьё в сторону и повернулся к жеребцу:

— Ну давай знакомиться!

Знакомиться молодой жеребец, похоже, не хотел. Он попятился в сторону выхода из распадка на несколько шагов, но застыл. Покидать безопасный распадок и выходить в опасную долину, где могут быть волки, он тоже не желал.

— Давай я посмотрю твои раны. Повернись к костру, — Мустафа, что называется, «заговаривал зубы». С лошадьми важно не что говорить, а как. Нужен спокойный, доброжелательный голос, говори что-нибудь ласковое и успокаивающее, а сам делай своё дело без резких движений. По крайней мере, так его учили, и это подтверждал его собственный опыт.

Жеребец, однако, словно подумав какое-то время, повернулся более израненным боком к костру, при этом пристально наблюдая за Мустафой. Мустафа не подал виду, что удивился, а подхватил бурдюк с водой, стал омывать раны, смывая кровь, смешавшуюся с потом и налипшими насекомыми. Жеребец потянулся на запах живительной влаги к бурдюку, но Мустафа отказал ему. Запаренному в мыле жеребцу пить давать нельзя. И жеребец, словно напоказ вздохнув, снова подчинился. Мустафа опять удивился. Раны коня он покрыл заранее заготовленными кусками ткани с мёдом и смолой. Отойдя на пару шагов, он решил ещё раз удостовериться и попросил коня:

— Повернись другим боком.

Жеребец развернулся, окончательно убедив Мустафу в том, что понимает человеческую речь. Жеребец лишь подрагивал при касании ран, но терпел и не двигался с места, прислушиваясь к тому, что бормочет человек. А Мустафа бормотал аят (8) «аль-Курси» для изгнания джинна. На всякий случай. Очень уж необычным ему показался этот вороной жеребец, слишком разумным для лошадиного подростка.

Наутро в распадке не оказалось ни жеребца, ни кобылы. За камнями, куда Мустафа покидал трупы волков, тоже было тихо. Лошади обнаружились пасущимися в долине неподалёку от места ночёвки. Кобыла пришла на зов, а вот жеребец продолжал пастись. Мустафа оседлал кобылу, собрал вещи и повёл её в поводу к ручью. Проходя мимо жеребца, бросил ему:

— Идёшь? Водопой! Вода!

Как и ожидалось, жеребец двинулся следом. По тому как он придирчиво выбирал место для водопоя, Мустафа понял, что жажда жеребца не мучила. Видимо, с утра уже сходил на водопой, не побоялся.

Пока кони утоляли жажду, Мустафа совершил омовение и прочитал намаз. После намаза Мустафа переложил сумы на кобылу, подтянул ей подпругу и подошёл к жеребцу.

— Ну что, друг, уздечки у меня для тебя нет, — жеребец замотал головой, словно заранее отказываясь от такой чести. — Так что решай, ты со мной или…

Мустафа указал рукой на долину. Был ещё вариант с верёвкой, но Мустафа подозревал, что жеребец необъезженный. Видимо, его как раз ставили под седло, вот он взбунтовался и сбежал. Хотя тут, видимо, и до седла не дошло. На жеребце не было ни уздечки, ни, само собой, седла. Неволить коня Мустафа опасался, очень уж боевой характер, но, казалось, что это тот самый случай, когда можно договориться.

Мустафа забрался на кобылу и потрусил своей дорогой не оглядываясь. Он выбрался из долины на равнину, но всё ещё не слышал за собой стука копыт. Тогда он обернулся и увидел жеребца совсем близко позади. Мягкая земля заглушала стук копыт, но не настолько. Похоже было на то, что хитрец подстроился под аллюр кобылы, поэтому Мустафа его не слышал.

Лицо Мустафы расплылось в довольной улыбке, в которой не хватало двух выбитых зубов. Этот жеребец был рослый, здоровый, чу́дно какой выносливый и боевитый. В конце концов, он красив. Такой конь мог быть достоин самого эмира!

Не проехали они от той долины и фарсаха, как наперерез им выехало три всадника. Самый резвый из них подскочил, перегородив путь, и прокричал:

— Эй, это наша лошадь!

Это было неправильное начало. К тому же Мустафа не тот человек, который выпускает из рук то, что само в них свалилось.

— И как давно вы её доите?

— Чего? Это жеребец, ты разве не видишь⁈ — удивился всадник, оказавшийся очень юным, практически мальчишкой. Но в седле сидел как влитой и гармонично смотрелся на коне. К тому же был вооружён копьём, так что пусть будет юношей.

Тем временем подъехали отставшие двое. Один из них был крепким мужчиной, но уже в годах, а второй совсем молодой, но старшего первого юноши. Очень похоже, что это был отец с сыновьями. Старший обратился к Мустафе:

— Прости, уважаемый, моего сына за неучтивость. Меня зовут Массин ибн Гайя. Мы искали пропавшего коня-двухлетку, — Массин кивает на жеребца.

— Меня зовут Мустафа ибн Махфуд, я ариф каида Давуда ибн Аиша, — представился Мустафа, практически сведя к ничтожному шанс применить к нему силу. Появившихся кочевников он не опасался, они ему неровня, но и отдавать коня не собирался, поэтому «надавил авторитетом».

— Ваш жеребец по недогляду сбежал, и его съели волки. Этого я отбил у волков, и теперь он мой. Видите его раны от волчьих зубов?

Взгляд Массины, который он бросил на жеребца, сверкнул злобой.

— Это точно мой жеребец, уважаемый Мустафа! Хорошо, что отбил его у волков! — Массина не собирался сдаваться. Его опытный взгляд сразу определил чужого как «кормящегося с кончика копья», а значит, совладать с ним им будет очень дорого, если возможно. Ни уменьем, ни опытом он с сыновьями тягаться с чужаком не сможет. С другой стороны, у них численный перевес, поэтому и чужаку с ними не совладать так просто. По крайней мере, Массина на это надеялся. Поскольку в силах был паритет, то быть ограбленным он не опасался.

— Как же так случилось, что ты потерял жеребца, уважаемый Массина? — Мустафа оглянулся на жеребца. Жеребец близко к людям не подходил, оставляя за собой возможность дать стрекоча, но и не уходил. Более того, поджал уши и, следя пристально за пастухами, слегка притаптывал передним копытом, что выдавало его боевой настрой. Мустафе показалось, что случись сейчас драка, жеребец в стороне не останется. Так уж устроены люди, пережив вместе экстремальную ситуацию, бой, выручая друг друга, доверяя спину, проникаясь пониманием с полувзгляда, мы начинаем испытывать друг к другу тёплые чувства сродни братской любви. Что-то подобное сейчас испытывал Мустафа по отношению к этому коню. Нить боевого взаимопонимания, пропавшая поутру, снова натянулась между конём и человеком. Мустафа решил для себя, что коня не отдаст.

Однако и поубивать этих пастухов тоже был не вариант. Кровной мести почти что дома ему только не хватало, а тихо закопать тут всех троих у него явно не получится. Слишком хорошо сидят в сёдлах.

— Сбежал! — не стал скрывать очевидное Массина. — Что ж такого? Или ты из тех, кто считает овцу дикой, если в прямой видимости нет кочевья или пастуха?

— Если у тебя сбежала овца и её нашли волки, то овцу ты потерял, не так ли? — парировал Мустафа. — А если охотник убьёт волка, то и волк, и добыча волка уже добыча охотника! В моём случае добыча волка была ещё живая!

Пфр-фр-фр-фр!

Мустафа повернулся к жеребцу:

— А ты не встревай, когда старшие разговаривают!

Хр-р-р!

Жеребец немного опустил голову и стал демонстративно акцентировано бить копытом землю, выражая готовность атаковать.

— Добыча охотника — мясо и шкура. Живой конь — не мясо, но охотник заслуживает своей добычи. Поэтому я дам тебе молодого барана в качестве твоей добычи охотника, а моего коня верни!

«Ага, пошла торговля. Может купить этого коня?»

Цена такого коня в Фесе была от десяти до пятнадцати динаров. У Мустафы в кошеле лежала добыча с последнего успешного похода на юг — восемь динаров. А вот красноречие Мустафы иссякло. В конце концов, он воин, а не купец. Он достал из-за пазухи кожаный кошель и кинул его Массине.

— Что это? — Массина поймал кошель и заглянул в него.

— Восемь динаров. Вполне достойная цена за МОЕГО коня!

Массина сразу сник. Вроде бы и спор стал не нужен. Цена низкая для подобного коня, но в сложившихся обстоятельствах Массина был бы рад сделке. Только вот…

— Я не могу продать тебе коня, уважаемый Мустафа! — в тон Массины сразу вернулось первоначальное уважение.

Потерявший терпение Мустафа потянулся за дротиком. Глаза Массины расширились и он протянул руку ладонью вперёд как бы останавливая Мустафу, и затараторил:

— Нет-нет, ты неправильно понял, уважаемый Мустафа! Эта сделка не принесёт тебе добра! А меня покроет позором! Больше никто не купит у меня лошадей!

8 — стих Корана, вроде молитвы, но не совсем.

Глава 3

Всё началось с того, что вожак стал гнать его из табуна. Раз укусил, второй раз. Тогда Мушкила ещё не получил свою кличку. Сначала он с детской непосредственностью всего лишь обижался, потом стал злиться. И в какой-то момент что-то громко щёлкнуло в его лошадиной голове, словно что-то провернулось и глаза местами поменялись. Жеребёнок аж захромал от неожиданности. Одновременно с этим лютая злоба заполнила его от кончиков копыт по самую шею. Да, именно так, голова оставалась как бы единственным ясным местом, а вокруг туман и… вожак. Он вдруг осознал, что ему следует делать, чтобы в конце насладиться местью.

Дрался Мушкила по-кобыльи. Ему было чуть больше года, его мать уже успела родить ещё жеребёнка и предоставила Мушкилу самому себе. По габаритам Мушкила был уже практически со взрослую лошадь и в росте почти не уступал вожаку, но вот в массе значительно. Зато был быстр и, главное, вертляв как антилопа. Вожак стремился сбить его массой и укусить за шею или за круп, но осторожность соблюдал — сзади не заходил. Поэтому Мушкила подпускал его сбоку, но на молодости успевал прыжком разворачиваться и зряче заряжал с двух копыт. Если удачно попадал, то даже успевал оторваться от вожака без ответа. Если же удар выходил не очень, то в ответ вожак успевал куснуть за круп. Больно и до крови.

Ничем хорошим это сражение не закончилось бы, оба коня вошли в раж, но вмешались двуногие волки. Мушкиле полечили раны, смазав их чем-то. Это он понял, после того «Щелчка» он вообще стал многое понимать. Бою Мушкилы с вожаком двуногие радовались, похлопывали его, давали вкусняшки, но недолго. Вожак захромал. Коню это приговор. Двуногие его, конечно, будут охранять, «лечить», но если не получится, то сами же и съедят. Это Мушкила теперь тоже понимал.

Больше в табун его не пускали, держали отдельно с несколькими другими жеребцами. С бело-серым жеребцом Абедигом, который держал фишку среди молодняка, было проще, достаточно было ему не заступать дорогу и избегать.

Двуногие же — твари непонятные. То, что волки точно. Мушкила видел, как они убивали других животных и ели их тела. Разве что перед съедением обжигали на огне. Он даже подозревал, что и лошадей они тоже ели. Мушкила понимал, что от лошадей двуногим нужно было что-то другое, поэтому они водили их на сочные пастбища, отгоняли хищников. Не всегда удачно, но если двуногих много, то их даже «Ужасный Ужас» (9) боится. С двуногими можно даже поиграть интересно, только повадки у них всё равно хищные и игры такие же.

Детство Мушкилы резко закончилось. Ему стало интереснее с двуногими, чем с другими лошадьми. Ну кроме кобыл, разве что. Но кобылы в табуне, за них надо драться. С вожаком. Не очень-то и надо…

«Щелчок» породил в голове Мушкилы тяжёлые мысли. Буквально тяжёлые, как камни. Он чувствовал, как они тяжело перекатывались у него между глаз, но понять и ухватить их не мог. Зато он мог их «облизывать» как соляные камни и немного чувствовать вложенные крупицы смысла. Даже если попадался мелкий «камушек» и удавалось его «зализать» до растворения или даже разгрызть, то всё равно оставались слишком твёрдые остатки, смысл которых оказывалось понять не под силу.

Он наблюдал за двуногими, изучал их повадками, слушал их крики и со временем стал эти крики различать, а потом и понимать значение. Наблюдал, как молодняк постарше начинают объезжать. Ему стал понятна цель двуногих. От лошадей им нужна была «работа» — возить на себе двуногих или их «вещи». Мушкила видел лошадей, которые таскали за собой повозки. Он даже удивился в первый раз, что лошадь довольно легко тянет за собой сухое дерево, но через некоторое время пришло понимание: это очередная «вещь» двуногих, которую они кричат «повозкой». На ней лошадь может везти столько вещей, сколько ни за что не утащит на спине.

Сам Мушкила к такому относился крайне негативно. Вкус одного из «камней» в его голове подсказывал, что такая участь предстоит и ему. Теперь-то он понимал эти игры двуногих с накидыванием на его голову и сованием в рот несъедобных «вещей». Мушкила не желал такой «несвободы» и жизни по прихоти двуногих. «Камень» выплюнул твёрдую крупицу смысла, которую Мушкила не понял сразу: «раб». Но, что удивительно, она не потерялась, а когда понадобилась, раскрылся и смысл. Сначала Мушкила заметил аналогии в стае двуногих с табуном, выделил вожака. Стал различать кобыл… пока не знал, как по-другому «кричать» кобыл двуногих. Потом он заметил трёх двуногих, которые были как бы «двуногими лошадьми» для остальных двуногих. Они носили вещи за другими двуногими и по их желаниям или крику. Однажды вожак двуногих, будучи недовольным поведением «двуногой лошади», побил его. Он кричал ему… Слово. Вот раскрылась ещё одна крупица — крики двуногих состоят из Слов. Он кричал ему «раб». Раб! Камешек мысли распался на мелкие кусочки, раскрывая главный смысл. Он — раб! Волки вонючие!

Тогда Мушкила сбежал в первый раз. Но на свободе ему не понравилось. Одинокий гордый конь просто притягивал к себе хищников. Инстинкты подсказывали ему, что нужно стадо, но на свободе не было свободных табунов. При каждом были двуногие, которые сильно возбуждались и преследовали его. Насилу ушёл. Пару раз избежал волчьей охоты, пока не прибился к стаду антилоп. Антилопы к себе его близко не подпускали, и это привело к тому, что Мушкила стал целью охоты Ужасного Ужаса. Он даже не заметил его до того, как Ужас бросился на него, пасшегося с краю стада. Спас его прыжок назад-вбок, навстречу прыгнувшему Ужасу. Такого тот не ожидал, наоборот, заложив в свой прыжок упреждение в расчете на то, что жертва бросится от него или вперёд. Как он догадался? Мушкила сам не понимал, что его подтолкнуло поступить именно так. Его разрывало двойственное чувство. С одной стороны, ужас до дрожи, а с другой — острое желание ткнуть в Ужас палкой, которые носили с собой двуногие. Мушкила впервые позавидовал несуразным верхним ногам двуногих.

Это стало последней каплей, от которой нагулявшийся Мушкила с трясущимися коленками побежал к «родному» стойбищу двуногих. Приняли как родного, и Мушкила ощутил, что даже рад вернуться. Жизнь на свободе оказалось совсем не интересной и гораздо опасней, чем в стойбище. И менее сытной, кстати.

Только вот его первое время стали держать в загоне. Поэтому Мушкила его сломал. Просто подавил полдня на опорный столб плечом и, в конце концов, завалил его вместе с ограждением на землю. Это знание он почерпнул из очередного малого камушка. Но сбегать не стал, а стал бродить по стойбищу. Вот тогда Мушкила в первый раз схлопотал палкой по спине, когда возмущённый двуногий пришёл возвращать его в загон, чего делать Мушкила не собирался.

«Я — не раб!», — возмутился жеребец и погнался за обидчиком. Мушкила уже разбирался, кого могут бить палками двуногие. Никого, кроме своих двуногих работ и других животных вроде овец. Овец он тоже не считал за ровню коням, они тупые и маленькие. А вот за пренебрежительное отношение двуногого следовало наказать. «Камни» подсказывали ему об этом, иначе так и повадятся бить палкой и ездить сверху, свесившись ногами.

Двуногий оказался опытным, отделался не фатальным для здоровья пинком передним копытом, когда перекатом ускользнул под повозку.

После того случая его в первый раз назвали Мушкилой, а потом ругательство стало его кличкой. Преимущественно за непослушание, укусы и пять обрушенных опорных столбов.

Всякий раз, когда он видел своего обидчика, кличка которого в стае двуногих была Махфуд, у Мушкилы чесалась спина и отвисала от обиды нижняя губа. Но Махфуд оказался ему не по зубам. Лишь один раз Мушкиле удалось его подловить и укусить за плечо и то, потому что он стоял по другую сторону забора и считал себя в безопасности. В другой раз Мушкила подловил Махфуда на улице стойбища, у хижин. Намерения Мушкилы были просты, с волками нужно поступать по-волчьи, то есть убивать. Есть двуногого он не собирался. Пробовал он есть мышей. Так себе еда, много не съешь. Двуногого он намеревался растоптать копытами, но у Махфуда в руках оказалась палка с непростым концом, которую он выставил по направлению к Мушкиле.

«Копьё», — горький вкус растворившегося камешка в голове коня дал ему знание, что держаться от блестящего острого конца нужно подальше. Желательно на длину палки и короткой верхней ноги двуногого.

Махфуд тоже понял, что конь копья опасается, и с тех пор он стал неразлучным со своим копьём даже в селении, а за Мушкилой окончательно закрепилась его кличка.

С Мушкилой постоянно играли пара двуногих, с которыми жеребцу было весело и интересно. Он знал их клички: Тарик и Юсуф. Мушкила заигрывался с ними и лишь время от времени прозревал, ощущая горький вкус камней в своей голове, когда на нём оказывалась то уздечка, то попона, то седло. Кстати, против попоны Мушкила ничего не имел, ему нравилось.

Но дружбе с Тариком и Юсуфом однажды пришёл конец. Махфуд повадился приходить, когда Тарик или Юсуф возились с Мушкилой. Он даже пытался его подкупить вкусняшками, но Мушкила был злопамятным и ничего от Махфуда не брал. Лишь однажды сделал вид, что потянулся, но Махфуд бдительности не терял и разгадал его хитрость. Тем не менее Махфуд приходил часто, и Мушкила постепенно привык к его присутствию поблизости. Даже научился его игнорировать.

Видимо, такой хитрый план и вынашивали двуногие. Эти предатели, Тарик с Юсуфом, во время игр накинули уздечку и седло на Мушкилу, а он как обычный двухлеток так ничего не понял, пока на него не взлетел верхом Махфуд.

Мушкила взбесился. Он ещё удивлялся, как другие кони в таких случаях не могут справиться с двуногими? Ситуации с объездкой он наблюдал многократно. Оказалось, что непросто справиться с двуногим. Во-первых, тяжело и инстинкты заставляли коня балансировать с грузом на спине, предостерегая от падения. Во-вторых, сам двуногий держался крепко и тоже как бы помогал не упасть, тоже балансируя на спине. Короче, инстинкт кричал Мушкиле — беги! Но Мушкила это уже видел и бежать не стал. Он завалился на спину и перекатился, стараясь раздавить Махфуда под собой.

Махфуда другие двуногие считали хорошим «наездником». Как понял Мушкила, это тот, кто ездит на спине лошади. И вот этот нехороший наездник в момент падения Мушкилы просто соскочил с него, а когда конь вставал на ноги, запрыгнул снова. Шакал прилипчивый!

Взбрыки тоже не приносили результата, Махфуд сместился к холке и словно прилип к седлу, не желая из него вываливаться. Хотя Мушкила предпочёл бы, чтобы он вылетел через его голову. Уж тогда он отведал бы его копыт по-настоящему, а не как в прошлый раз. Вставание на дыбы тоже результата не приносило. Борьба шла долго. Вокруг загона собралось множество кричащих двуногих. Предатели Тарик и Юсуф тоже чему-то радовались.

Единственный успех, которого достиг Мушкила — он смог укусить махфуда за ногу, когда тому пришлось сместиться вперёд при взбрыке, но в долгу Махфуд не остался и огрел его палкой по морде или что там у него было в верхней ноге. Тоже больно. Однако дотягивался Мушкила до ноги двуногого не каждый раз, а вот огребал по морде без пропусков.

Силы стали покидать Мушкилу, он покрылся грязью, перемешанной с лошадиным потом. Противоборство с Махфудом заняло прилично времени и собрало двуногих со всего стойбища.

Его снова накрыла злость, как в драке с вожаком, только вместо ясности в голове трещали камни. Два смысла пришли одновременно и столь неожиданно, что Мушкила остановился.

«Об столб его!» — первое озарение.

«Притворись, что он победил», — второе. Принцип засады Мушкиле был знаком. Он даже понимал, как блефовать, когда напускаешь вид, что сильнее или слабее, чем есть. Но вот понятие тактического отступления было совсем внове.

«Это как засада, только не прятаться, а делать вид, что слабее. Совсем слабый!»

Мушкила стал хрипеть и пошёл шагом вдоль ограды загона, за которой радостно кричали двуногие и махали ногами. Верхними. Нелепость какая. Впрочем, двуногие свои верхние ноги как-то по-другому обозначают. Руки! Смешно, но они у них действительно разные.

Махфуд похлопал по-хозяйски Мушкилу по шее. Именно так, «по-хозяйски».

«Сейчас, мой господин, всё будет!» — Мушкила перешёл на лёгкую рысь, но при этом его как бы шатало. Махфуд натянул повод слева, но Мушкила, наоборот, повернул направо, рвя губу железом. И притёрся боком к оградному столбу.

Наездник почти избежал контакта столба со своей правой ногой, но конь под ним взбрыкнул и он не смог удержаться и полетел на землю. Чтобы через секунду принять град ударов копытами.

Несмотря на то что Мушкила полностью сосредоточился на тушке Махфуда, пострадало ещё двое двуногих, пока они смогли продеть длинные поводы на узду и на растяжке оттянуть коня от уже бездыханного тела Махфуда.

Мушкилу привязали к столбам ограды на растяжку. Около него собрались двуногие, галдели и разглядывали. Тарик, наивный, сунулся к Мушкиле сбоку, чтобы снять седло. Мушкила, обогащённый новым опытом, позволил ему это, а когда Тарик повернулся к нему спиной и довольный, стал уносить седло, Мушкила развернулся к нему задом и с оттягом приложил его копытом.

«Предатель!» — игогокнул уставший Мушкила, но не смог вложиться удар как следует. Тарику повезло, копыто попало в ягодицу. Это больно, но кости и внутренние органы остались целы.

Усталость Мушкилы победила злость, он успокоился и, смирившись с натянутыми ремнями, прислушивался к обмену словами двуногих. Голова его прояснилась, и он различал слова, но часть смыслов ускользала от понимания.

— Ах, какой конь будет! Какой злой и выносливый! Если объездить хорошо, то тройную цену можно взять!

— А кто теперь его возьмётся объезжать? После того, что случилось?

— Слишком злопамятный и хитрый. Как он обманул Махфуда?

— Кто бы мог подумать, что Махфуда сможет обмануть лошадь⁈

— Да, Массина потерял старшего сына, а мы лучшего наездника. Массина будет в ярости! Как бы не пустил жеребца на мясо!

«Мясо!» — вздрогнул Мушкила. — «Кого на мясо? Меня? Ноги моей здесь больше не будет!»

Но привязан он был крепко, пометавшись, снова затих. Двуногие стали расходится. Массина так и не пришёл, это была кличка вожака двуногих, но он отсутствовал в стойбище.

Вопроса «за что» у Мушкилы не стояло. Вкус горьких камней подсказывал, сто стая двуногих за смерть своего обычно мстит. Его судьбу будет решать вожак. Такой расклад Мушкилу не устраивал.

Через некоторое время пришёл Юсуф. Воду принёс. Мушкила сразу почувствовал, что страшно хочет пить. Однако Юсуф явно подставляться не собирался, урок Тарика усвоил.

— Мушкила, будешь кусаться — я брошу бадью. Останешься без воды. Понял?

«Понял-понял. Давай я напьюсь сначала. Потом ты меня погладишь, как обычно, сволочь двуногая, и получишь своё!»

Юсуф осторожно, на вытянутых руках протянул кожаную бадью с водой. Мушкила также осторожно запустил в неё морду и стал жадно пить, поглядывая на Юсуфа.

— Ну ты дал сегодня, Мушкила! Эх! Кто же тебя объездит теперь⁈ — ласково заговорил Юсуф с конём. Тот выдул всю бадью и заметно повеселел, удовлетворённо пофыркивая.

— Хороший коняга! Хороший! — протянул Юсуф руку к морде коня, чтобы по привычке погладить.

— А-А-А-а-а!…

Юсуф убежал, баюкая окровавленную руку. Он что-то кричал, но, кроме попытки наградить его новой кличкой какой-то там Иблис, Мушкила больше ничего не понял. Пусть будет благодарен, что Мушкила не стал кусать в полную силу. Вода была очень кстати. Мушкила не лишён чувства благодарности, Мушкила не вредный, просто злой и память хорошая.

Предоставленный самому себе Мушкила взялся за дело. Грызть ремни не получалось, мешало их натяжение и железо во рту. Тянуть в сторону тоже больно, железо впивалось в губу. Оставался самый тяжёлый вариант — тянуть назад. Безрезультатно поработав так некоторое время, Мушкила попробовал помотать головой, не получалось, мешали натянутые ремни. Тогда он сместился на одну сторону, давая нагрузку на другую. Суголовый ремень впивался в уши, а подбородный начал перетягивать горло, но ему показалось, что уздечка потянулась? Мушкила усилил напор и бац! Нащёчный ремень лопнул, уздечка провернулась. Он подался к ограде и попытался вытянуть железо изо рта — не вышло. Тогда он натянул ремни в другую сторону, железо вышло, а уздечка провернулась больше, целый нащёчный ремень с другой стороны повернулся поверх морды, но зато за место крепления к суголовному ремню потянул его между ушей. Мушкила почувствовал близкую свободу и рванул что есть силы. Отчего аж взвизгнул — так было больно ушам. Зато уздечка слетела.

Мушкила оглянулся по сторонам. Увидел двуногого, который заметил его действия. Что же, значит, валить ограждение он не будет, нет времени. Выбрав место, где земля выглядела потвёрже, а ограда чуточку пониже, Мушкила взял разгон и перемахнул ограду загона. Так он тоже мог, но этот вариант был про запас. Конь же не козёл какой прыгать, когда можно столб выдернуть? Ну ладно-ладно, просто в последний раз чуть ноги не переломал, задев верх копытами. Столбы вон, обратно вкапывают, а Мушкиле ноги дороже.

«Вот вам, а не моё мясо!» — Мушкила задрал хвост и… Ну вы поняли.

9 — лев.

Глава 4

Мустафа представлялся арифом-десятником. Это делало его уважаемым воином, он гордился этим и в то же время тяготился. Статус арифа был его потолком. Иерархия войска амазихов формально довольно примитивна, поскольку представляла собой родоплеменное военизированное формирование. С одной стороны, есть вертикаль власти эмир — каиды — арифы — воины, а с другой — есть племенные вожди аглиды, которые могут быть каидами как у доминирующих лемтуна, так и не входить формальную вертикаль, но командовать своими отрядами. В такой ситуации должность арифа становилась ключевой в армии амазихов. Чтобы стать арифом, воину полагалось обладать рядом разнообразных качеств и навыков. А вот стать вождём или каидом Мустафе не светила никак. Родом не вышел. Мустафа был сиротой, которого из милосердия приютил господин Ибрагим из Феса. Господин Ибрагим ибн Изем владел тучными стадами и вёл торговлю через родственников в Танжере. Как можно понять по его имени, в его крови текла часть арабской крови. Его отец господин Изем женился на дочери арабского купца из Танжера, что стало удачным решением для его благосостояния.

Мустафа стал клиентом господина Ибрагима, и с детства пас его стада. Занятие пастуха не такое простое и уж точно небезопасное. Мустафа рос смелым, ловким, отлично держался на коне и метал дротики на загляденье. Благодаря этому попал в караванную стражу господина, где получил не только оружие, но и первый воинский опыт.

Со взятием альморавидами Феса жизнь Мустафы круто изменилась. Его господин поставил не на ту сторону и потерял состояние и свою жизнь. Мустафа оказался предоставлен самому себе, но то, что уничтожило Ибрагима, Мустафу подняло на новую ступень.

Во время штурма Феса Мустафы в городе не было, он ходил с торговым караваном в Танжер. Это обстоятельство Мустафа считал несомненной удачей и не потому, что выжил благодаря этому, а потому, что у него на руках осталось его воинское снаряжение и старая кобыла, за которые спросить было уже некому. В то время настоящее богатство для паренька.

С подчинением племён масмуда, обитавших вокруг Феса, альморавиды получили в свою армию пополнение. Оружный сирота Мустафа без проблем нашёл род, который принял его в себе и отправил в войско альморавидов, тем самым обеспечив оговорённое количество воинов. Так Мустафа стал «кормящимся с острия копья», то есть профессиональным воином.

Разбогатеть с военной добычи Мустафа так и не сподобился. Уродливый шрам через губу, выбитые два зуба, короткая кольчуга, меч и кобыла да восемь динаров — вот все его приобретения. Ну ещё был боевой жеребец, который получил рану в ногу и захромал. Не оправился. Жалко было до слёз. Тот конь был его личным трофеем, взятым с тенетов. При обычном разделе добычи такого коня простому воину не получить. Долго не принимал его, но потом сдружились.

Восемь динаров — это приличная отара овец, но Мустафа пока и в мыслях не было возвращаться к жизни простого скотовода. Если уж пасти овец, то своих. Когда-нибудь у него будет свой дом и много скота, жена и дети… А пока дирхемы у него обычно не задерживались, и это золото он рассчитывал потратить на хорошую кольчугу. Но на хорошего коня тоже не жалко. Ну разве что самую малость. Опытный взгляд Мустафы высоко оценил стать и характер Мушкилы. Такого коня с боя взять непросто. Такой конь чаще всего под знатным всадником, а знать есть знать. Они с оружием вместе с детства, это сильные и умелые воины. Пожалуй, что шанс добыть кольчугу в бою повыше будет.

Мустафа имел опыт обхождения с вредными четвероногими, но слушая рассказ Массины, порадовался, что не стал Мушкилу принуждать и вязать ему верёвочный недоуздок. Здесь терпение нужно, а уж он найдёт общий язык с таким боевым конём, ведь он не пастух. Своё прошлое Мустафа вспоминать не любил.

Нет, всё-таки жалко денег, но попасть на суд кади за разбой тоже не дело.

«Вот как они коня с такой кличкой собирались продавать, а?» — размышлял Мустафа. Рассказ Массины его не впечатлил. Мустафа полагал, что старый пастух обозлился за своего старшего сына. Для себя воин уже всё решил, бросив кошель.

Массина понял, что не смог убедить воина. Однако ситуация. Массина подозревал, что за отказ ариф применит силу. Даже если они справятся с ним, то Массина ещё потеряет сына, а то и двух. В то же время Массина не сомневался, что Мушкила убьёт своего нового хозяина. Ведь объезжать коня ему всё равно придётся! Слава о том, что кони Массины настолько свирепы и неукротимы, ещё куда не шло. А вот слухи о том, что его кони убивают своих владельцев, могут подорвать семейное дело. Отродье Иблиса обходится ему слишком дорого! Но в конце концов, если этот Мустафа хочется пораньше очутиться в Барзахе (10) за свои же деньги, то как Массина может помешать этому? И чем раньше это случится, тем лучше для Массины. Главное, чтобы Мустафа не распространялся о том, что купил коня у Массины.

На этом они и договорились. Массина даже на сдачу согласился дать две овцы, за которыми тут же отправили самого младшего из его сыновей. Взамен Массина потребовал от Мустафы клятвы, что никто не узнает происхождение его нового коня, пусть всем рассказывает как отбил у волков.

Всё же совесть у Массины была. Перед прощанием он, помявшись, дал совет:

— Уважаемый Мустафа, прислушайся к моему совету. Не бей Мушкилу. Никогда. Ни в коем случае. От этого в нём просыпается мстительный джинн. Вражда его с моим сыном тоже возникла после того, как Махфуд ударил его древком копья.

Посчитав на этом свой долг исполненным, Массина с сыновьями удалился, оставив Мустафе двух связанных молодых барашков.

«Старый шайтан! Совсем задурил голову своими байками!» — отругал про себя Массину Мустафа, осознавший, что забыл сторговать уздечку.

— Мушкила, значит, — Мустафа оглянулся на жеребца, который всё это время не отходил дальше двух дюжин локтей, словно чувствовал, что решалась его судьба.

Мустафе вдруг захотелось взять коня за чомбур (11) и привязать к седлу кобылы. Всё же теперь, если Мушкила убежит, то убегут и его восемь динаров. Если Мустафа что и понял из рассказа Массины, так это то, что Мушкила очень ценил свою свободу. Ну каждый свободу понимает по-своему. Например, для Мустафы свобода заключалась в том, чтобы никогда больше не пасти овец и коз. Он посмотрел на барашков. Пожалуй, он их продаст. Мушкиле сбрую надо справить, седло. Два седла жирно будет, есть же одно, но вьючное может понадобиться.

Мустафа двинул кобылу по направлению к селению рода, принявшего его. Оглянувшись, он с удовлетворением отметил, что жеребец двинулся следом.

«Подружимся», — решил Мустафа.

* * *

Мустафа ошибся. Упрямый конь не поддавался ни на уговоры, ни на игры. Мустафа перепробовал все известные ему уловки. Безрезультатно. Мушкила не принимал уздечку и не подпускал к себе с седлом. Целый месяц возни с конём истощили терпение Мустафы. Он вскричал:

— Да чтоб тебя шайтаны драли! Негодный конь! Зачем ты нужен тогда? Иди! Гуляй! Ты свободен! Проваливай, говорю, волчья еда! — Мустафа стал гнать коня прочь. Мушкила немного отходил, но не уходил. Мустафа прогонял его ещё два раза, а потом стал игнорировать. Как будто не видел.

Конь бродил за ним следом. Зерно Мушкиле больше не перепадало, но, главное, ему было скучно. Мустафа собрался в дорогу. Хозяйства своего у него не было, так что его часто использовали гонцом или охранником. В этот раз недалеко, в Фес. До города было день пути. Мушкила увязался следом. Люди уже посмеивались над его приобретением. Хорошо ещё, что не знали, как он отдал за него восемь динаров!

В город Мустафа его с собой не взял, прогнал перед воротами. Наказал. К тому же платить за постой в городе второго коня не хотелось. Мушкила сделал попытку пройти самостоятельно, но воротная стража не пустила. Мустафа только головой покачал. Он был почему-то уверен, что Мушкила предпримет подобное, поэтому задержался за воротами понаблюдать. Дела свои он постарался решить до заката, чтобы поутру выехать обратно. Неспокойно ему было за коня. Всё же оставил его за стеной бесхозного.

Рано утром следующего дня Мустафа выехал за ворота и не успел проехать пятой части фарсаха, как на лугу увидел людей, гонявших Мушкилу в безуспешных попытках поймать верёвочными петлями. Мустафа подъехал и поинтересовался:

— Люди, что вы делаете?

— Ты из Сахары пришёл (12)? Коня ловим, видно же!

— Это я вижу, а почему вы ловите моего коня?

Народ недоверчиво оглядел Мустафу. Что воин видно, но видно, что воин обычный, не из знати. Где это видано, чтобы такой красавец принадлежал обычному воину? Так ему и сказали, но вежливо:

— Чем докажешь, что это твой жеребец?

Мустафа свистнул и добавил голосом:

— Мушкила! Домой!

Мушкила по дуге, обходя загонщиков, устремился к Мустафе и пристроился сзади-сбоку его кобылы в «походный строй», сердито кося глазом на «охотников до чужого добра». Мустафа кивнул и двинул кобылу. Останавливать его местные не решились.

10 — Барзах — в исламе промежуточное состояние, в котором пребывает душа в период между смертью и Судным днём.

11 — Чомбур — длинный повод уздечки.

12 — рискованное заявление, альаморавиды, захватившие Фес как раз пришли из Сахары, но, видимо, местные определили Мустафу как масмуда, своего. Будь на месте Мустафы лемтуна, грубияну не поздоровилось бы.

Глава 5

Поутру Мустафа вынес на пастбище сбрую и седло для Мушкилы. Сложил на валун, который весьма кстати своей формой и размерами походил на лошадиную спину, и стал ждать Мушкилу с водопоя. Он решил сделать ещё одну попытку.

Мушкила человека заметил и подошёл, но чем ближе подходил, тем медленнее был его шаг и ниже опускалась голова.

«Заметил седло», — пришёл к выводу Мустафа. Мушкила не дошёл дюжину локтей и остановился.

— Ну что встал? Пора выбирать. Мне нахлебник не нужен, мне нужен боевой конь, а боевой конь под седлом ходит. Так продолжаться не может. Или вот, — Мустафа рукой указал на седло, — или проваливай. Не станешь выбирать, то я тебя продам.

Жеребец вскинул голову и всхрапнул недовольно. Прижав уши он резко двинулся на Мустафу угрожая. Ему явно не понравились слова Мустафы. Только какие именно? Про выбор или про продажу?

Мустафа не сдвинулся с места, и взявший разгон Мушкила остановился на расстоянии вытянутой руки. Человек и конь гневно смотрели друг на друга. Противостояние продолжалось недолго. Мушкила снова всхрапнул и подошёл к валуну, оглянувшись на человека.

Мустафа, не веря своему счастью, тут же принялся снаряжать коня. Мушкила безропотной неподвижной статуей, позволил одеть уздечку, накинуть седло. Даже живот не надувал под подпруги, но, может, не знал ещё такой хитрости. В конце также самостоятельно принял железо.

Со стороны околицы послышался удивлённый гомон. Там на низкой каменной оградке расселись все бездельники селения, которые собрались на бесплатное представление, как только увидели Мустафу, несущего седло к загону.

Мустафа снова прочитал аят аль-Курси, одновременно регулируя длину ремней стремян. С последними словами он птицей вскочил на коня.

* * *

Мушкила тяжело переживал свой позор. Он сам, своей волей встал под седло двуногого!

Прежний Мушкила был бы доволен жизнью, но «камни», появившиеся после Щелчка, были недовольны. Мушкила всё лучше и лучше понимал слова двуногих и с ростом этого понимания «камни» тоже изменились. Теперь они шептали. Только так же, как и со вкусом камней, их шёпот тоже был в основном непонятен.

Поступать с Мустафой, как с Махфудом Мушкила не хотел, и камни были с этим согласны. Но каждый день, когда Мустафа приходил с седлом, камни возмущённо шептали. И с каждым же днём их ропот становился всё тише и тише, пока не сошёл на нет совсем.

Желания Мустафы Мушкила понимал без труда, словно уже знал заранее, но иногда ему казалось, что двуногий делает что-то неправильно. В таких ситуациях понимание пропадало.

Мустафа, кажется, уверовал в силу слова, в таких ситуациях слезал с коня, становился перед ним и пытался что-то объяснять. Именно пытался, но то ли кто-то из них дурак, то ли Мустафа был косноязычен, но донести свои мысли до Мушкилы он не мог. Мушкила плохо воспринимал команды ногами, а сигналов стременами вообще не замечал.

Раздражение Мушкилы росло, а Мустафа всё ближе подходил к краю. К краю своей жизни.

Однажды во время их занятий на луг примчался мелкий двуногий и что-то прокричал Мустафе. Мустафа развернул коня:

— Хей-хей! Заберём дротики и поедем на охоту. Тебе понравится, Мушкила, клянусь! Будем гнать волков!

«Волки!» — нетерпение передалось и Мушкиле, который уже понимал, что с двуногим на спине и его «копьём» им и десяток волков не страшен, а если будут ещё двуногие. Иго-го!

Двуногие волков не любили не меньше Мушкилы, потому что волки охотились на их овец, которых двуногие и сами любили кушать. Стая волков, напавшая на отару, могла её уполовинить, а то и всю вырезать. Поэтому как только пастухи засекли поблизости стаю, то сразу же позвали воинов и других свободных мужчин на загонную охоту.

На ней Мушкила, что называется, отвёл душу. Ох, как они визжали! Ему даже не пришлось стаптывать копытами, достаточно было подвести под копьё. И в отличие от последней охоты он был даже не ранен.

После охоты на волков Мушкила смирился с Мустафой на спине и простил его. Во время водных процедур в речке и простил, когда Мустафа намывал его бока. Мушкила млел и понял, что двуногий тоже будет делать для него «работу». Он будет… Кем?

Ещё один «камешек» растворился. Друг. Мушкила осознал, что такое слова. Это звук, обозначающий кусочек мира. Для Мушкилы друг — это тот, с кем ты вместе убиваешь волков. Мушкила ещё не знал, что все видят мир по-своему.

Однако его двуногий друг был волком, а волк разве друг? Так Мушкила познакомился с концепцией дуализма. И вот странность: осознав, что мир полон противоречий, Мушкила ощутил, что камни в его голове стали меньше скрежетать друг об друга. Словно стали мягче? Или понятнее?

«Надо почаще водить друга на реку», — Мушкила понял, что мир сложнее. Что двуногие не волки, они другие. Двуногие — есть двуногие, и они тоже разные. Есть двуногие как волки, а есть двуногие как лошади. Есть двуногие друзья, а есть двуногие враги. Мушкила ещё не различал полутонов, ощущая мир чёрно-белым, но серый цвет недоверия он уже различал. Ведь Тарика с Юсуфом он тоже поначалу считал друзьями, а вон как вышло.

* * *

Мустафа торопился с выездкой Мушкилы, потому что в селение приезжал гонец, принёсший приказ эмира о сборе войска в первый день месяца шабан для похода на Тлемсен. Вождь Мунатас распорядился готовиться к выходу за три дня до указанного срока.

После случившейся спонтанно охоты на волчью стаю Мустафа понял, что Мушкила готов. Жеребец показал себя отлично, им даже управлять не нужно было. Мушкила бежал туда, куда Мустафа сам хотел и не стремился нападать самостоятельно, подводя волка под удобную руку с копьём. Мустафа был счастлив. А ещё он заметил, что после той охоты Мушкила стал более доверчив и игрив.

«Любит на волков охотиться, надо повторить», — решил на будущее Мустафа.

В означенный день в селение ощущалось заметное оживление. Накануне прибыло три десятка конных воинов с окрестных родов. Мустафа своего хозяйства не имел, бо́льшую часть времени проводя в походах, а в селении обитал на подворье вождя Мунатаса. Поэтому никому до него не было дела, и это избавило его от позора.

Навьючив своё снаряжение и запаса на кобылу, он повёл её к пастбищу Мушкилы. В загон жеребец заходить отказывался, вместо этого на ночь прятался в улочки между хижин, чтобы не стать добычей случайного залётного хищника. Вначале всё было как обычно, Мустафа оседлал Мушкилу, но взобравшись на него, никуда не поехал. Точнее, никуда не пошёл Мушкила, напрочь игнорируя всадника, он подошёл вплотную к навьюченной кобыле и мотнул головой. Жест Мустафа считал как «перебирайся, приехали».

Ни уговоры, ни понукания к нужному результату не привели. Мушкила Мустафу везти не хотел. Мустафа в очередной раз задумался о физическом воздействии — огреть Мушкилу по крупу, но память о словах Массины его снова остановила.

— Да что не так? Всё же хорошо было! — возмущался Мустафа, оглядываясь по сторонам. К его счастью никто за ним не наблюдал и позора его не видел.

Делать нечего, Мустафа снял с Мушкилы седло и с опаской стал перекидывать вьючное с кобылы, подозревая, что и тут жеребец откажется везти груз. Так оно и получилось, Мушкила отодвинулся. Здесь уже Мустафа возмутился:

— Совсем зажрался⁈ Если я на заводной лошади, то снаряжение и запасы на тебе! Твоё зерно там, между прочим!

Пф-ф-ф!

— Иди сюда!

Мушкила нехотя подчинился. Зерно он не то чтобы любил, но никогда не отказывался. К тому же он справедливого полагал, что Мустафа может в отместку лишить его зернового пайка, а траву в дороге особо не пощиплешь.

Так они и подъехали к собравшейся группе воинов — Мустафа на заводной кобыле и навьюченный скромными запасами Мушкила.

Мунатас заметил жеребца Мустафы:

— Мустафа, хорошо ли ты подумал, взяв с собой необъезженного жеребца?

— Он объезжен, аглид (13), — возразил Мустафа, тщательно скрывая смятение, охватившее его. Он совсем не был в этом уверен.

— Когда же ты успел?

— А он с ним договорился! — громко напоказ заметил острый на язык воин Агерзам.

Стоявшие рядом мужчины громогласно заржали, отчего их кони присели на задних ногах. Должно быть, от зависти.

13 — Аглид — вождь.

Глава 6

Сборный лагерь амазихов поражал воображение Мустафы несметным количеством людей, лошадей и верблюдов. Мустафа считать умел. Деньги. Только сколько он их видел в своей жизни? Сотня серебряных дирхамов до этого дня был самой большой суммой, которой он когда-либо держал в руках. Самым большим числом, которое он мог вообразить, было десять тысяч. Но сосчитать численность войска не представлялось возможным. Не ходить же и пересчитывать по головам? Другого способа Мустафа не знал.

Подъезжая к лагерю, соплеменники Мустафы крутили головами и удивлялись многолюдью.

— Это сколько же здесь людей?

— Десять тысяч, не меньше, — авторитетно заявил Мустафа. Он мог назвать любое число, всё равно его соратники воспринимали такие числа как магию. То есть просто как красивое слово, за которым, конечно, кроется глубокий, недоступный им смысл.

Распорядитель по лагерю указал отряду их место. С краю, конечно, но трудно было реграга ожидать другого. Назначенный распорядитель в лагере существовал не из любви амазихов к порядку, а чтобы племенные отряды не передрались друг с другом за место или по доброй памяти кровной вражды. Шатров у реграга не было, даже у аглида. Требовалось расседлать коней, обустроить пять костровищ из камней по числу десятков, вот и всё обустройство лагеря. Аглид уехал к установленным на холме шатрам альморавидов. Там должен был быть сам эмир Юсуф. Формально, конечно, Юсуф эмиром не являлся, но, по слухам, очень любил, когда его называли эмиром.

Ни к какому эмиру аглид Мунатас, конечно, не попал. Не его уровень. Распорядитель сообщил ему, что его отряд будет подчинён каиду Муххамаду ибн Тинагмар. Пусть никого не вводит в заблуждение его арабское имя. Среди знати амазихов существовала мода на арабские имена. Каид Муххамад был из масмуда. Ходили слухи, что он в чести у эмира Юсуфа. Так или нет, но отряды масмуда собрались под рукой каида Муххамада, в том числе и отряды реграга.

Муххамад выслушал Мунатаса без высокомерия, поинтересовался наличием выделенного места и проблем, но несмотря на учтивый тон, было понятно, кто здесь господин. Муххамад был моложе Мунатаса и слушал, сидя на роскошном резном стульчике из дорогого красного дерева, в то время как Мунатас стоял, почтительно склонив голову. После разговора Мунатас был милостиво отпущен с наказом вернуться завтра на военный совет.

Приглашение на военный совет тоже было вежливой фигурой речи. На самом деле Муххамад доведёт до вождей отрядов текущую диспозицию, порядок и маршруты следования. Сомнительно, что мелких вождей племён будут спрашивать совета.

Мунатас сначала был рад, что каидом масмуда в этот раз назначили «своего», но в день военного совета он поменял мнение. Будь каид из лемтуна, отряду Мунатаса не пришлось бы терпеть обрушившуюся на них немилость каида. Лемтуна в лошадях не разбирались, они недавно на них пересели с верблюдов. Южнее, в Сахаре, откуда пришли лемтуна, верблюд полезнее лошади. Но Муххамад был масмуда и страстным лошадником и знатоком. От этого и случилась беда.

Шатёр Муххамада, по сути, был большой палаткой и не мог вместить всех вождей отрядов масмуда, коих собралось более двух десятков. Да и душно в нём на жаре. На военном совете Муххамад восседал у входа в шатер на своём стульчике из красного дерева, а вожди расселись на сложенных попонах перед ним. Происходящее напоминало игру в фанты, когда задачу и маршрут озвучивал распорядитель, а Муххамад называл вождя отряда, которому она поручалась. В какой-то момент повисла пауза, потому что Муххамад отвлёкся на что-то за спинами вождей и проигнорировал слова распорядителя. Вожди оглянулись, но ничего не увидели. Только Мунатас заметил подошедшего близко к сидящим Мушкилу. Видимо, любопытный жеребец Мустафы увязался за ним, а Мунатас этого даже не заметил.

Тем не менее именно Мушкила привлёк внимание лошадника Муххамада.

— Какой красавец! — Муххамад даже встал и прошёл между сидящими вождями к коню. Протянул руку, чтобы погладить, но Мушкила угрожающе хрюкнул и отодвинулся.

— Какой недоверчивый! — счастливый улыбающийся Муххамад обернулся к вождям. — Чей?

Муххамад справедливо решил, что это конь одного из присутствующих вождей. Вожди стали переглядываться. Мунатас поднялся с места:

— Каид, — Мунатас слегка поклонился, — это конь одного из моих воинов. Он очень любопытен и не любит, когда его привязывают. Наверное, увязался за мной.

— Не любит? — удивлённо ухмыльнулся каид. Что не любит неудивительно, но кто же животину спрашивает?

— Он зловредный и мстительный.

Каид ещё раз обернулся и оценивающе осмотрел коня.

— Я куплю его!

Мунатас огорчённо потряс головой:

— Полагаю, мой каид, он его не продаст, это боевой конь!

Муххамад покивал головой. Действительно, продать боевого коня для воина трудное решение, почти невозможное. Но не дело такому коню возить простого воина! Ему нужен кто-то достойнее. Например, Муххамад ибн Тинагмар.

— Пришли его ко мне, аглид.

Мунатас молча слегка поклонился. Лучше бы подарить этого коня каиду. Такая мысль сразу же посетила его, но это у каида власть опирается на копья его воинов, а за спиной стояла сила альморавидов. А власть Мунатаса держится только на авторитете среди воинов, должность аглида выборная. Конечно, пришлого Мустафу можно принудить, но на его авторитете это скажется катастрофически. Да и времена такие пошли, что Мустафа может не прогнуться и уйти. Воины нужны сейчас всем. Он в Аллаха сильно верует, альморавиды таких привечают, может к ним уйти, в братство. Сам аглид мусульманином был поверхностным, оставаясь в душе язычником. В его селении не было даже марабута (14). Он сам знал наизусть всего четыре аята, но этого было достаточно, чтобы сойти за правоверного и не платить джизью (15).

Все заготовки Мунатаса к разговору с Мустафой пошли прахом:

— Я не продам Мушкилу, — заявил Мустафа, — но твоя мысль всё равно плохая, потому что Мушкила убьёт каида. Тогда не обвинят ли в злом умысле того, кто подарил такого коня?

— Пф-ф, не родился ещё тот конь, который убьёт каида. — Мунатас отмахнулся от предупреждения Мустафы. — Он знаток лошадей, это всем известно.

— А я знаю кое-что о Мушкиле, чего не знаешь ты, аглид, — настаивал на своём Мустафа. — Он убьёт его. И он будет мстить любому, кто будет его неволить или бить.

Уговорить Мустафу не получилось, и Мунатас решил «умыть руки», но и это у него не вышло.

На следующий день Мустафа вернулся от каида хмурый в паршивейшем расположении духа. О содержании своего разговора с каидом он никому не распространялся. Мустафу душила грудная жаба. Прямо очень сильно душила. Каид предлагал за Мушкилу сумму, за которую можно было купить дом за стеной в Фесе.

А ещё его не покидало чувство, что согласись он, и расплата оказалось бы мгновенной. Увязавшийся следом Мушкила во время разговора (каид не соизволил пригласить его в шатёр) гневно дышал в спину и успокоился, только после твёрдого отказа, который Мустафа облёк, как мог, в кружева слов. Всё же не зря столько лет ходил в караванной страже.

Выход в поход для отряда Мунатаса был назначен на полдень, с утра из лагеря потянулись пешие отряды. В полдень прискакал сам каид со свитой. Он остановился на расстоянии броска копья от отряда, дожидаясь Мунатаса. Когда Мунатас подъехал, то каид объявил ему, что произошли изменения и его отряду теперь отводится другой маршрут. Южнее, по оазисам и кочевьям Атласского предгорья на краю Сахары.

— И вот ещё, аглид, — каид сделал вид, словно вспомнил кое-что в последний момент, — я не держу обиды, но если вдруг с хозяином того коня что-то случиться, я всё равно готов выкупить коня у его наследников.

Каид внимательно посмотрел в глаза Мунатаса, закрепляя невербальный посыл. Понятней понятного, Мунатас не дурак, Мунатас понял, что каид обиделся и обиделся именно на Мунатаса. Что ему простой воин, а вот Мунатасу теперь поручено решать проблему. Или не решать, и тогда каид «не обидится» ещё раз.

Одной из забот аглида являлось распоряжение наследством погибших воинов. То есть на него возлагалась забота об имуществе погибшего и обязанность вернуть семье. Вожди по-разному управлялись с этим, поле для злоупотреблений было огромное, но Мунатас придерживался традиций. Другое дело, что он не был обязан передавать само конкретное имущество, допустима замена по эквивалентной стоимости. Например, доспех аглид мог передать другому воину, ибо война и ему оно нужнее, чем вдове. Да и оценка обычно определялась самим аглидом. А в отношении Мустафы Мунатас и был наследником в полной мере, так как Мустафа был его клиентом и своей семьи не имел.

Маршрут по оазисам имел под собой военный смысл. С одной стороны, разведка и фланговое боевое охранение, с другой стороны, угрозой разорения кочевий и оазисов не дать зеннетам сконцентрировать силы. А если воины из кочевий уже ушли, то разорить всё, шакалам на радость. Только вот много ли добычи с этих кочевий? Вот и получается, что каид заранее обделил отряд Мунатаса в добыче. Возможным военным поражением ни Мунатас, ни его воины голову не забивали. Чему суждено, того не миновать, а вот добычу захвати, подели, сохрани, довези, защити и не потеряй. Столько забот у воинов на войне. Но главное, чтобы была добыча. Не будет добычи, то смена аглида — первое, чего захотят поменять в своей жизни его воины.

Отдав команду на начало движения, Мунатас задумался. Все мы умрём, но упоминая наследников, каид определённо намекал на ускорение естественного хода событий. Удивляло ли это Мунатаса? Да нисколько! Только Мунатас был честным человеком. Не в том смысле, что говорил всегда правду, выполнял обещания и никого не обманывал, а в том, что не делал ничего, умаляющее честь воина и вождя. Мустафа был клиентом Мунатаса. Беря его в род Мунатас клялся защищать его, а клятвопреступником Мунатас не был и не собирался становиться. Эту неприятность он воспринял как удар судьбы — ничего не поделаешь. Он даже на Мушкилу не грешил. Конь не виноват, что уродился таким красивым.

— Хей! Хей! — подогнал коня аглид, чтобы занять своё место в голове отряда.

* * *

В отличие от Мунатаса Мушкила дело на самотёк пускать не собирался. Слух его значительно лучше двуногих, он в этом уже убедился. Слова вожака двуногих он прекрасно расслышал. Нюансов с наследством и новой боевой задачей Мушкила естественно не понял, но остального было достаточно, чтобы понять основной смысл. Понятие намёка Мушкила уже освоил, а знание о возможном несоответствии слов двуногих с действительностью пришло само собой, как только он стал разбираться в издаваемых двуногими звуках. Иногда «камни» давали знание просто так, не по случаю.

Кстати, получается вожак двуногих Мунатас вовсе и не вожак. Он покорно подчинялся другому двуногому. Как всё сложно. И с кличками путаница. Сначала Мушкила решил, что «аглид» — кличка вожака двуногих, но в военном лагере оказалось множество аглидов. До Мушкилы дошло, что у двуногих две клички: одна собственная, а вторая… другая, но может повторяться. Амазихи не пользовались такими словами, как титул или должность, и Мушкила их не знал. Но и такие умозаключения долго не продержались. Выяснилось, что собственные клички тоже могут повторяться, и тогда двуногие пользуются дополнительными или ссылаются на родословную. Вот что такое родословная Мушкила знал. Тарик с Юсуфом часто при нём повторяли родословные коней, чтобы выучить наизусть. Оказывается, вожак табуна приходился ему отцом.

Пользуясь предоставленной Мустафой свободой, Мушкила шатался среди людей, слушал разговоры и «умнел» на глазах. Два дня в военном лагере обогатили его словарный запас, но главное не в этом. Когда Мушкила слышал для себя новое слово и старался его понять, в голове всегда находился «камушек», который соответствовал этому слову. Мушкила это чувствовал. Или мог пояснить. «Камушек» раскрывался не всегда с первого раза, но если такое происходило, то Мушкилу настигало озарение, хотя и не всегда понятное до конца. Чем больше он узнавал, тем чаще и полнее происходили подобные озарения. Мушкила подсел на них, шатаясь по лагерю, в ущерб полноценному питанию. Благо, что его кормили фуражным зерном, пригодной в пищу растительности в округе уже давно не было.

Интригу Муххамада и Мунатаса Мушкила уловил не полностью, но ему было очевидно, что она связана с продажей его Муххамаду против воли Мустафы и этому как-то может поспособствовать аглид Мунатас. Только, похоже, не горит желанием или делает вид. С того дня Мушкила не упускал аглида из виду, постоянно отслеживая его местоположение в отряде и подслушивая его разговоры по мере возможности.

Через два дня отряд расположился у колодца на ночную стоянку. Аглид направился от кострища в темноту, чтобы справить нужду. Он требовал от воинов отходить подальше от ночлега, и сам был вынужден подавать пример. Всё равно недалеко, территория считалась дружественной, а хищников они своим появлением и численностью распугали, но всё же в темноту ходить некомфортно. Путь ему преградил Мушкила, которого из-за масти Мунатас не сразу заметил.

— Фу, шайтан! — облегчённо выдохнул аглид и попробовал обойти коня. Мушкила сдвинулся, не давай пройти мимо. Аглид сделал ещё шаг в сторону, конь снова преградил путь. Тогда аглид запустил руку в штаны и направил струю на копыта коня, заставив его таким образом податься назад.

— Вот тебе! — объявил аглид и подарил Мушкиле ещё несколько новых слов. Часть из них Мушкила уже слышал в общем лагере, но соответствующих «камушков» в его голове почему-то не находилось.

Вернувшись к костру, аглид заявил Мустафе:

— Твой жеребец совсем обнаглел, пройти мне не давал!

Мустафа приподнял голову и удивлённо посмотрел на аглида, а потом окончательно проснулся:

— Не пропускал в темноту? Он предупреждал, аглид! Может, там кто есть?

Такой расклад Мунатасу в голову до этого момента не приходил. Он шёпотом приказал:

— Тсс! Всем тихо изготовиться! Отползаем от костра в темноту!

Отряд внешне без суеты тихо растворился в окружающей темноте. Один десяток проверил коней, остальные залегли в ожидании нападения. От костра все отвернулись, чтобы не смотреть на огонь и не потерять возможность видеть в темноте. Впрочем, тревога оказалась ложной или враг не решился нападать на сильный отряд.

А поутру из колодца достали воду, перемешанную с лошадиным дерьмом…

14 — Марабут — проповедники, сподвижники ислама, духовное лицо, вроде муллы без мечети. Мечети в то время были не в каждом городе, а уж в деревнях и подавно.

15 — Джизья — подушный налог с иноверцев (только с мужчин).

Глава 7

Довольный жизнью Мушкила с закрытыми глазами благосклонно принимал заботу Мустафы. Тот обрабатывал ему кровоточащие места укусов, полученные во время ночного сражения. От мази рану щипало, но Мушкила терпел, по своему опыту зная, что эта пахучая субстанция отпугивает и защищает от насекомых, которые уже слетелись на запах крови. В паре мест конкуренты прокусили-таки шкуру на шее. Мустафа выговаривал коню:

— Ну куда тебе (новое слово)⁈ Тебе же три года всего! Куда ты лезешь, (новое слово)?

БАМ! В голове Мушкилы булыжник разлетелся на мелкие «камушки», раскрывая часть смысла. Процесс разрушения «камня» оказался болезненным, тело коня прострелило болью, но лишь на мгновение. Мушкила вздрогнул и резко распахнул глаза. Мустафа успокаивающе погладил коня по части шеи, уцелевшей в ночных схватках за главенство в табуне. Мустафа был прав, и Мушкила не собирался в них участвовать, не ощущал ещё в себе внутренней готовности. Но любопытство и заложенные природой желания заставили подойти слишком близко, в результате чего его сочли за претендента. Ему бы ретироваться, но его новое не лошадиное самосознание взбунтовалось против такого. И теперь Мушкила прислушивался к новым для себя ощущениям, он словно вырос, стал видеть дальше, понимать больше…

— Ийогого! Хр-р-р!

— Терпи! Почти закончил!

Однако Мушкила заорал не от боли, а от возмущения. Распавшийся булыжник открыл смысл некоторых слов двуногих. Он понял, что имел в виду аглид, поливая его копыта мочой несколько ночей назад. Не всё полностью, но что-то про то ли своих сыновей, то ли про сыновей Мушкилы, про его кобылу-мать и его родословную. В деталях не разобрать, но в целом это определённо было оскорбление. Может ли лошадь оскорбляться? Ещё как! Но аглид оскорблял его, как-будто он был двуногим. Значит, и мстить Мушкила будет как двуногий. Только надо подумать как.

Мушкила сорвался с места, не дождавшись конца санобработки. Он заметил сунувшегося к его кобылам конкурента и поспешил отогнать. Раздосадованный Мустафа кричал ему вслед, но Мушкила его не слышал, полностью отдавшись зову природы. Конкурент, заметив Мушкилу, мгновенно потерял интерес к течным кобылам и отбежал в сторону. Отогнав конкурента, Мушкила направился к кобылам.

Мустафа с изумлением наблюдал картину лошадиного соития. К нему подошёл зевающий воин из другого десятка.

— Ты бы видел, как он других жеребцов ночью валял! Никогда такого не видел, чисто борец! — засмеялся воин. — Полночи выясняли кто сильнее.

Возню жеребцов Мустафа слышал, конечно, но предположить, что его трёхлетка будет во всём этом всерьёз участвовать, он не мог.

Секрет побед его коня был прост. Мушкила освоил борцовский приём двуногих, оказавшийся ультимативным в лошадином мире. Только вот жеребцы успевали кусать его в область шеи, но противопоставить ему ничего не могли, раз за разом оказываясь на земле.

В последнее время Мушкила стал завидовать наличию верхних ног у двуногих. У него так разыгралось воображение, что он представлял себя лошадью с верхней частью тела двуногого вместо лошадиной шеи и головы. Борьбу двуногих он во множестве наблюдал в общем военном лагере. Амазихи народ горячий, и в скоплении тысяч мужчин возникновение конфликтов неизбежно. Альморавиды запрещали любые драки в войске, но не запрещали поединки без оружия. Как бы тренировочные, чтобы горячие головы могли выпустить пар. Увечить, само собой, тоже запрещалось. Так что любопытствующий жеребец насмотрелся борцовских ухваток и заметил те, которые двуногие могли использовать, даже если у них были бы копыта на верхних ногах. Только вот передние ноги коня никак не хотели двигаться как ноги двуногих, но творческая переработка пары ухваток превратила Мушкилу в крайне опасного коня и сексуального террориста в лошадином мире.

* * *

Тлемсен — торговый город, расположенный на стыке приморской равнины и предгорья атласских гор. Через него проходили караванные пути в Фес, Сиджильмассу, а далее в Гану и Сонгай. Но город славился не только торговлей, но и своими ткачами.

Мунатас и Мустафа сидели на корточках, Мустафа палочкой рисовал на сухой земле:

— Вот здесь от Тлимсена на юг через горы уходит караванная тропа, она ведёт в Сиджильмассу на реке Зиз. Вот тут, за перевалом на плато, есть оазис. Ручей там начинается и течёт через горы к морю. Только долина этого ручья неудобная для пути — ноги лошадям переломаем. От оазиса тропа поворачивает на закат, а на полдень идёт тропа в Канем. Но ей нечасто пользуются, это очень сложный, длинный и опасный путь. Туда раз в год большой караван уходит, вряд ли больше. Думаю, этот оазис больше всего нам подходит.

— Большое там селение?

Мустафа неопределённо пожал плечами:

— Не меньше нашего. Караваны там частые гости, народу может быть много. Караван-сарай там к селению пристроен, но проходов в касар (16) из него нет.

Аглид, невзирая на происки каида, намеревался взять своё в этом военном походе. Для этого требовалось ограбить кого-то побогаче. Даже если это будет караван. Альморавиды торговцев трогать запрещали, но всякое случается во время войны. Чаще всего торговцы имели возможность откупиться. Аглид с воинами готов согласиться наполовину. Им хватит, и это будет большой удачей. Только вот вряд ли в такое время им попадётся торговый караван. Купцы хитрее феньков, кто мог уже убрался из Тлемсена. Большое селение оазиса отряду аглида было не по зубам, но он готов был рискнуть в расчёте на то, что бо́льшая часть воинов должна была уйти в собираемое властителем Тлемсена войско.

Аглид встал и вышел в центр стоянки отряда, встал рядом с колодцем. Покосился на него. Местность была пустынной и маловодной. Чтобы двигаться быстро, отряду приходилось пользоваться караванными путями, которые прокладывались между источниками воды.

— Воины! Самое вкусное мясо — мясо, вырванное из пасти льва! Мы нападём на оазис… Мустафа, как он называется?

— Себу, — подсказал Мустафа, снаряжая Мушкилу к походу.

— Себу стоит на торговой тропе, богатое селение. Это опасная добыча, больше нас самих, — воины захмыкали, поняв, что аглид их подначивает, — но при удаче нам не стыдно будет возвращаться домой.

Воины одобрительно зашумели. Риск их не пугал, а приманить удачу — забота вождя. Аглид снова покосился на колодец:

— И вот ещё, это уже третий засраный колодец, так что поганец точно среди нас. Когда я найду этого шутника, я лично вспорю ему брюхо, вытащу кишки наружу и так оставлю умирать! Понятно?

Воины смущённо притихли переглядываясь. Мустафа охватил Мушкилу за шею и шепнул ему в ухо:

— Это тебя тоже касается.

Мушкила прянул ухом, скосил глазом на Мустафу и фыркнул отвернувшись.

Больше источники никто не портил.

* * *

Удача аглиду не изменила. К оазису Себу подошли в темноте, как и рассчитывали. В этом была заслуга Мустафы, знакомого с местностью. Разведку не проводили, расчёт был на внезапный наскок. Аглид сомневался в том, что его разведчикам удастся переиграть местных в окрестности их селения. Если зеннеты будут настороже, усилят охрану касара, а то и сами в него переберутся. Даже десяток воинов станет серьёзным препятствием для проникновения в касар. Касар — это хранилище в первую очередь, агадир — зернохранилище. Пристроенные к агадиру жилые касбы-дома и караван-сарай уже превращал укрепление в касар. В агадире люди не жили, обычно. Со слов Мустафы касар был всё же небольшим, это был агадир с караван-сараем.

Так оно и оказалось. К тому же агадир оказался одноэтажным. Только с одной стороны зеннеты начали надстраивать второй ярус горф — ячеек хранения, которые принадлежали отдельным семьям.

Отряд разделился на три части. Аглид Мунатас возглавил захват караван-сарая, который оказался не пуст. Мустафе аглид доверил сложную задачу — захватить касар. Ну а третьей большей части его войска, присоединившихся к походу подчинённых родов реграга было доверено навести шороху на округу, чтобы не дать зеннетам в селении организовать скоординированное сопротивление. Задумка аглида оказалась удачная. Естественной реакцией зеннетов было броситься в касар, но шум ликования воинов аглида, захвативших небольшой купеческий караван, сбил их с толку. Решив, что касар захвачен и повсюду множество врагов, многие поспешили укрыться в окружающей ночи.

В караван-сарае оказался запоздавший купец из Тлемсена с четырьмя охранниками и слугами. То, что купец из Тлемсена, аглид мог лишь предположить, поскольку его охрана сразу оказала сопротивление и её вместе с купцом и слугами забили дротиками. Но откуда он мог здесь оказаться с грузом десяти вьюков отборных египетских тканей? Явно дал дёру из Тлемсена, но не успел.

У Мустафы с самого начала дела пошли не так весело, как у его аглида. Один подчинённый десяток Мустафа направил к воротам в касар. Взять они их не могли. Ворота в касар были узкими, низкими и расположены за загибом стены. Выбить крепкую деревянную дверь, вымоченную в солёной воде, было нереально. Но их задача была перехватывать спешащих на помощь защитникам и, оставаясь в резерве, дожидаться открытия ворот десятком Мустафы. Мустафа со своими людьми забрался на стену касара с той стороны, где был всего один ярус. Ему даже не понадобились запасённые лестницы из тонких пальмовых стволов, он просто подпрыгнул с седла Мушкилы. Касар был расположен на пригорке, так что в этом была заслуга Мушкилы, сумевшего взобраться по каменистому склону до самой стены. А дальше Мустафе не повезло. Опередив своих воинов, он… провалился сквозь тростниковую крышу строения, потеряв при этом своё оружие — копьё и два дротика. Тростниковая плоская крыша — обычное дело для строений как у амазихов, так и у зеннетов. Народы родственные, только у зеннетов язык «кривой», хотя понять можно. Особенно, приставив кинжал к горлу. Но в горфах крышу строили сводом. Если бы Мустафа оказался таким образом в горфе-складе, то выбираться ему пришлось бы тем же путём. Горфы запирались на замок снаружи. Ну или выбивать дверь. Наверное, он упал в караулку, где обитала охрана. И вот здесь воинская удача развернулась всей красой к Мустафе. В комнате никого не оказалось, охрана касара, привлечённая шумом нападения, доносившегося со стороны караван-сарая, была уже на ногах у ворот и во дворе. На шум падающего Мустафы они тоже не обратили внимание, потому что в это время его соратники заняли крышу одной из сторон касара и метали дротики в воинов сверху. Один из защитников ретировался в дверной проём обратно и попал на кинжал Мустафы. У Мустафы оставался ещё меч, но в таком стеснённом пространстве толку от длинного кинжала было больше.

Схватив дротики «потерпевшего», Мустафа выглянул наружу и, сориентировавшись, перебежал в соседний проём, ведущий к воротам. Не ожидавшие такого скорого прорыва двое защитников ворот даже не обернулись и бесславно пали, поражённые в спины. Мустафа разблокировал засов и открыл дверь-ворота ожидавшему десятку реграга. Численное преимущество нападающих стало троекратным, а преимущества защитного сооружения у защитников более не было. Наоборот, двор был смертельно опасен из-за летящих сверху дротиков, а вот достать снизу метателей было почти невозможно. Они умело прятались, подступая ближе к краю крыши лишь для броска дротика или копья. Ворвавшийся десяток реграга по очереди загасил все очаги сопротивления.

Воины по очереди выражали своё восхищение находчивости и хитрости Мустафы, а он осмотрительно не возражал, принимаю похвалу как должное.

В крепость через узкий проход протиснулся Мушкила. Именно протиснулся, хотя проход для коня был достаточно широк, кроме двух поворотов, где Мушкиле пришлось именно протискиваться, выгибая позвоночник. Особенности фортификации.

Мушкила обходил двор, косил глазом на Мустафу и при этом обиженно оттопыривал нижнюю губу.

— А вы видели, как мой Мушкила меня к самой стене поднёс? — Мустафа сообразил, что означает демонстративное поведение его коня, и поспешил поделиться славой. — Вот это конь! С таким и лестниц не нужно для штурма стен!

Воины одобрительно загалдели, а Мушкила, преобразившись, надел на редкость «спесивую личину» и остановился попозировать. Но позировал недолго, заинтересовавшись дверью в горфу. Точнее, его внимание привлёк замок. Замки были почти на всех дверях. Мушкила развернулся и лягнул копытом. Чуть сдвинулся и лягнул ещё раз, на этот раз метя в район петли. Затем развернулся и в упор разглядывал дверь. Выбить он её не мог, хотя явно пытался. Дверь открывалась наружу.

Мустафа спохватился:

— А верно! За дело, парни, надо посмотреть, за что мы здесь дрались!

Один из воинов выломал замок на двери в горфу, которую пытался высадить Мушкила. Зайдя внутрь, он через некоторое время выглянул и закричал:

— Ариф! А твой Мушкила ещё знает, где его добыча лежит! Тут пара попон. Смотри какая!

Воин развернул на руках попону, верх которой состоял из богато расшитой хлопковой ткани, а нижний слой из мягкой шерстяной ткани.

— Твоя доля, Мушкила! — воин со смехом перебросил попону через спину коня, перед седлом.

* * *

Аглид задумчиво разглядывал груду добычи. Как «кормящийся с кончика копья» он не строил сложных планов. Планирование вообще не было сильной стороной амазихов. Вот и Мунатас, даром что аглид, до этого момента все свои умственные способности направлял на поиск и захват добычи, а теперь понял, что отхватил слишком большой кусок, который не то, что удержать в «зубах», но и, возможно, унести не сможет. Добыча для племени реграга была богатой. Здесь и запасы зерна из агадира, финики, даже оливкое масло. Нашлось много железного оружия. В агадире нашлось и целая груда женских украшений, простеньких, но желанных нетребовательными жёнами реграга. У купца помимо египетских тканей с собой оказалась немалая казна в восемь сотен серебряных дирхемов. Ещё и скот, который реграга согнали с ближайшей округи, брошенный бежавшими хозяевами. Прочую домашнюю утварь даже не считали — мелочь. Всё равно не унести. Даже на верблюдах, которых в оазисе нашлось полтора десятка. Но верблюд — животное капризное и упрямое, привычное к хозяину и к другому человеку привыкает долго. Реграга больше специалисты по лошадям. А вот их не было. Или убегающие зеннеты прихватили их с собой.

Успех наступил полный и сокрушительный, хоть закрывай военную кампанию и сваливай домой. Только вот свалить им не дадут. Это аглид отчётливо понимал. В округе слишком много зеннетов, да и Тлемсен в одном дневном переходе за перевалом. Наверняка зеннеты сейчас собирают силы и им в этой местности никак не скрыть свою малочисленность от разведчиков-наблюдателей зеннетов. Надо уходить также стремительно, как и пришли.

Как главе семьи ему было жалко оставлять продовольственное изобилие, способное кормить их селение целый год. А особенно жалко оставлять скот — главное богатство для амазихов. У реграга не было ненависти к зеннетам, поэтому они не стали сжигать зерно, разливать масло или резать скот. Оставили как есть, забив торбы и седельные сумки, накормили коней зерном, съели несколько молодых барашков и ещё десяток связали и забросили на спины вьючным лошадям. Но самое ценное и лёгкое, конечно, забрали. После полудня следующего дня отряд покинул захваченный касар. Аглид вёл отряд назад на закат, чтобы соединиться с другими отрядами, после чего он отправит десяток Мустафы с грузом тканей и оружия в родную деревню. Мустафе он доверял больше, чем родственникам. Остальное разделили между воинами.

Покидая оазис, многие оборачивались, кусая губы. Так жалко было оставлять блеющее вдогонку нечаянно свалившееся богатство.

16 — Касар (ксар) — саманно-каменные дома, выстроенные вплотную друг к другу и образующие закрытый периметр-укрепление. Наружные стены окон и дверей не имели. Иногда строения не образовывали полностью закрытый периметр и тогда его закрывали невысокой стеной. Здание чаще всего в один этаж, но бывали и в два, и в три этажа.

Глава 8

Отряд реграга остановился на ночь у караванной стоянки. На стоянке, если кто и жил, то при приближении отряда сдёрнул со всеми пожитками. Скорее всего, стоянка была времянкой. Хабар был тут же уложен в одной из хижин, а отряд расположился между ними, запалив в отрытой яме костёр. Яму дополнительно обложили камнями, чтобы не светился издалека в темноте. У стоянки протекал ручей, который уже почти пересох в это время года, и три саманные хижины, покрытых крышей из сухих фиговых листьев. Воды в ручье еле-еле хватило напоить коней. Вода Мушкиле не понравилась, но жажда мучила сильно после дневного перехода. Вожак двуногих Мунатас гнал отряд на пределе, так что за оставшиеся полдня всадники преодолели дневной караванный переход и достигли этой стоянки.

Мушкила тренировал «тихий шаг». Ночь стояла безлунная. Жеребец уже успел немного отдохнуть, да он и не устал. Его груз был сильно легче Мустафы, поэтому благодаря восстановлению водного баланса в организме за пару часов конь восстановил свои физические кондиции. По ночам Мушкила часто маялся от своих мыслей, приносящих ему причудливые идеи. Эти идеи он и проверял по ночам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания со стороны двуногих. Почему-то других лошадей он не стеснялся.

Вот, например, хищники умеют передвигаться тихо. Даже двуногие умеют, не все, но умеют. Наблюдательному Мушкиле секрет был ясен, но оказалось, что это не так просто. Его ноги просто не привыкли к мягкой походке, жёстко ставя копыто на землю. Вот Мушкила и тренировал по ночам бесшумную походку. Сначала передвигая ногами по одному. Поверьте, уже это сложная задача! При этом аккуратно подводя к земле передний край (носок) копыта, как только земля нащупывалась, то копыто аккуратно ставилось всей плоскостью. И так нога за ногой, копыто за копытом. Медленно, но это работало — у колодцев же не попался?

Или вот лягаться в сторону. Тоже оказалось непросто. Однако если сосредоточиться, то оказалось возможно. Только неудобно и сильно не получается. Вообще, чем больше Мушкила задумывался не о кобылах и не о хлебе насущном, чем больше вытворял необычные для коня шкоды, тем сильнее крутились камни в его голове, выдавая горький вкус новых знаний, а иногда и чистого понимания, если какой-то из камней разрушался. Понимание языка двуногих тоже способствовало получению новых знаний. Мушкила понимал практически всё, о чём говорили двуногие, но не всё понимал в полной мере. В последнее время его интересовали разговоры о боге. Поначалу Мушкила понял таким образом, что бог — это самый главный вождь у двуногих, но он где-то далеко. Как можно быть вожаком табуна, если ты своего табуна в глаза не видел, было непонятно, но камни подсказывали, что такое может быть у двуногих. Огромное скопление двуногих в военном лагере только подтвердили эти мысли. Но вот что странно: двуногие разговаривали со своим вожаком-богом, даже если его не видели. Многие делали это каждый день или чаще. Двуногие приписывали вожаку-богу чудесные возможности. Эта тема интересовала Мушкилу. И его камни тоже интересовала, но только когда двуногие подразумевали одного далёкого бога. Иногда двуногие обращались как будто к богу, но просили кто дождя, кто защиты стада от хищников, кто-то просил отвести бурю. В таких случаях камни молчали, им было неинтересно. Мушкила это так понял.

Однажды Мушкиле пришла мысль, что камни в его голове появились благодаря богу двуногих. Двуногие часто говорили об испытаниях, которых присылает им бог. Может это испытание для Мушкилы? Камни на эту мысли отреагировали таким жужжанием и круговертью, что у Мушкилы ноги на ходу запутались, он споткнулся, чем вызвал большую обеспокоенность Мустафы. Двуногий тщательно осмотрел его копыта и при этом разговаривал со своим богом. Как понял Мушкила, для разговора с богом у двуногих были отдельные слова. Их Мушкила даже немного стал понимать. Ничего сложного — они всё время одинаковые.

Хищников Мушкила не опасался. Местность была пустынная, а крупные хищники предпочитали места, где много добычи. К тому же крупный отряд двуногих распугал всю округу. По этой причине Мушкила отошёл достаточно далеко от стоянки и почуял двуногого. Чужого. На фоне земли вообще ничего не разглядеть, а рельеф был изрезанный. Двуногие плохо слышат, почти не чуют, но хорошо видят. Только не в темноте, поэтому Мушкила замер, справедливо полагая, что его не заметили. Впрочем, двуногий не слишком скрывался, он шёл и шёл от стоянки. Когда двуногий достаточно удалился, Мушкила последовал следом. Впереди на фоне более светлого ночного неба виднелись очертания холма. Двуногий пошёл в обход по склону, а Мушкила взобрался наверх, забирая в противоположную от двуногого сторону холма. Мушкила видел, как двуногие наблюдают за местностью с холмов, полностью не показываясь. Так и Мушкила поднялся на холм, но не до самой вершины, а только чтобы приподнять голову. Он по-прежнему ничего не видел на фоне тёмной земли, но зато отсюда явственно услышал запах множества верблюдов. У верблюда запах очень сильный и перебивает запахи двуногих, которые точно должны быть рядом, и их должно быть много. Просто так такое количество верблюдов в одном месте не собирается.

Двуногий, которого выслеживал Мушкила, дошёл до верблюдов, и оттуда послышались приглушённые голоса двуногих. Слова Мушкила не различал, но ему было незачем. В его голове целая горсть щебня, камней вдруг распалась в пыли, и он отчётливо понял, что на стоянку его двуногих готовится нападение. Мушкила аккуратно спустился с холма и далее, не скрываясь, порысил к стоянке, сдерживая скорость, чтобы не поломать в темноте ноги.

Оказавшись посреди стоянки, Мушкила громко заржал, призывая к оружию. Конечно же, его не сразу поняли. Реграга использовали своих коней как охранную сигнализацию, но Мушкила был конем с придурью, так что его сигналы могли означать всё что угодно. Тогда Мушкила растолкал Мустафу. Буквально копытами. Мустафа тупого отыгрывал недолго, поняв, что Мушкила что-то почуял. Пользуясь авторитетом арифа, он поднял свой десяток и выстроил между костром и хижиной. Глядя на него, стали браться за оружие и другие десятки. Очевидное уже отрицать было невозможно, другие лошади заволновались тоже, а через некоторое время люди сами расслышали рёв верблюдов.

— Верблюды! — заорал Мунатас. Но было уже поздно. Приём с верблюдами был распространён среди сахарских амазихов. На лагерь напускали стадо разозлённых верблюдов, которые дезорганизовывали его, а потом, пользуясь неразберихой в лагере, нападали и их погонщики. Реграга не успевали выстроить оборону и спрятать за хижины коней, чтобы верблюды не разогнали их по пустыне. Верблюды были уже близко.

В то время пока двуногие суетились, выстраивая оборону, Мушкила оказался у костра. На краю кострища лежали несколько заранее заготовленных факелов на случай, если ночью нужно будет дополнительное освещение. Мушкила пнул их копытом в огонь, подправил ещё и резко опустил копыто на ручку одного из факелов, который рычагом вокруг камня, взвился в воздух, слегка освещая округу и появившиеся морды верблюдов. Затем молниеносно тюкнул копытом ещё три раза, по числу оставшихся факелов и дал дёру к табуну, уводя его за собой в темноту.

Получилось идеально. Три факела полетели в сторону набегающих верблюдов. Эти скоты опасны не своей скоростью, хотя могли бегать довольно быстро, но не сравнить с лошадью. Верблюд опасен своей массой и упоротостью. Однако огня в морду боится даже Ужасный Ужас, что уж говорить про верблюдов. Летящие факелы шуганули головных верблюдов, в результате чего они слегка подвернули в сторону, скучились и замедлились. В итоге верблюжья лава затронула только часть лагеря с одной стороны, оставив после себя лишь двух «потерпевших».

А вот четвёртый факел полетел криво и вбок, аккурат на крышу хижины, состоящей исключительно из пожароопасных и хорошо высушенных материалов — листьев фиговой пальмы.

Следом за верблюдами на стоянку хлынул дождь дротиков из темноты. Стоянку огласили стоны отставших в побудке воинов, а также тех, кто пренебрёг своими кожаными щитами.

Из темноты стремительными тенями вылетели нападающие, которые заполнили стоянку, так как самые опытные воины реграга отступили за хижины, чтобы не попасть под верблюдов и укрыться от дротиков. Крыша хижины, в которую попал факел, уже прилично разгорелась, освещая округу, и это сыграло на руку реграга. Теперь они видели врага и могли ответить прицельно своими дротиками.

В этот момент по границе освещённого круга по тылам нападающих промчался табун лошадей, ведомый Мушкилой. Промчавшись по разреженным порядкам нападающих, кони сбили с ног пару десятков двуногих. Нападающих смутили не потери, а то, что в их тылу оказался конный отряд. Мало кто заметил, что кони были без всадников, а крики, попавших под копыта, замаскировали отсутствие криков атакующих.

В темноте не видно, кто отступает, а кто драпает, но, несмотря на численное превосходство нападающих, через некоторое время в сражении появилось явное преимущество реграга. Как-то быстро таяли силы нападающих, пока не иссякли совсем, скрывшись в окружающей темноте.

Как только контроль над стоянкой был восстановлен, командный рёв Мунатаса превратился в истеричный вопль: «Хижина! Хабар!». Как водится по закону подлости, полетевший криво факел угодил именно в ту хижину, в которой Мунатас приказал сложить весь захваченный хабар. К этому моменту крыша полыхала вовсю и находиться под ней было решительно невозможно — загорались волосы и борода. А воды не было. Копьями цепляли ближайшие тюки и вытаскивали.

Больше половины тюков с тканью сгорело, а те, что вытащили, оказались в разной степени подпорчены огнём. Оружие, бижутерия, даже серебряная не пострадала. Всё же пожар был скоротечным, а углей сухие листья кровли не давали.

Аглид Мунатас был в бешенстве. Сам факт кидания в верблюдов факелами незамеченным не прошёл, но вот кто это сделал? Расспросы арифов для выявления «героя» тоже ничего не дали.

— Ну и кто это сделал? — Мунатас сделал вид, что успокоился, хотя внутри всё кипело. Ясное дело, что если он будет демонстрировать ярость, то никто не сознается. Собственно, дураков не нашлось. Единственно, кто-то из молодых воинов возник:

— Это Мушкила!

Но Мунатас даже шагнуть в его сторону не успел, лишь повернулся. Молодого в мгновение ока дёрнули в задние ряды и оттуда послышался треск воспитательных тыков.

— Пустое, аглид! — тут же возразили ветераны-арифы. — Сплетен малой наслушался у костра. Мушкила нас раньше всех поднял, да и вон как с табуном прошёлся. Добрый конь у Мустафы.

— Да и без этой горящей крыши нам бы туго пришлось в темноте.

— Ага, считай, ткань на жизни поменяли.

— Ещё добудем, аглид!

Как не хотелось сорвать на ком-нибудь досаду за погоревший хабар, но противопоставлять себя мнению ветеранов аглид не стал.

* * *

Как рассвело, Мустафа прошёлся по стоянке и окрестностям и вернулся к аглиду:

— Может, вернёмся, аглид?

Настроение Мунатаса было на лице — чернее тучи. Он лишь взглянул на Мустафу, но аглид давно знал Мустафу, его жадность никогда не перевешивала осторожность. Поэтому ему и доверили десяток.

— Мы их тут положили прилично, там, — махнул рукой Мустафа, — Мушкила с братвой ещё две дюжины стоптали.

Аглид слабо улыбнулся шутке: «Братва, хех». Но ситуация была необычная, кони отдельно от людей не воевали, а здесь действительно как конный отряд по тылам врага прошёлся.

— Убитых похороним, раненых тут оставим, а сами вернёмся к касару. Штурмовать не будем, шуганём, пусть запираются, а сами соберём скот и обратно. Преследовать нас у них сил сейчас нет. Так, смельчаки по ночам часть овец поугоняют, да и шайтан с ними. Стадо отгоним в Уджду, там продадим. Там должно было войско пройти — скот в цене будет. Оттуда и раненых отправим домой, а сами догоним войско.

Аглид обдумывал новую аферу. В словах Мустафы был резон, новые силы кочевникам в ближайшие несколько дней не собрать, но и уверенности в правильной оценке «мобилизационного ресурса» у аглида не было. Однако куш был никак не меньше утерянного.

— Каид будет недоволен, — раздумывая, аглид почесал бороду.

— Уши каиду привезём в доказательство, что делом занимались. Опять же потрепало нас, раненные есть, довели до Уджды и вернулись, как смогли, — Мустафа понял, что аглид не возражает, а приглашает вместе обдумать. Манера у него такая была, выскажет возражение на предложение и смотрит, что предлагающий ответит.

— Дротиками долю отдадим, — решился аглид. Уши резать ему не хотелось. Опять же неизвестно, что скажет каид на такое доказательство. Почему-то Мунатас был уверен, каид может предположить, что это женские уши. А так продемонстрирует взятое трофейное оружие, косвенно показывающее численность противника, да заодно формальную долю с добычи отдаст каиду. По-честному он с ним делиться не станет после его последней выходки из-за коня.

Мустафа кивнул и повернулся идти по своим арифским делам, но аглид остановил его:

— Мустафа! Хорошо, что ты не продал своего коня! Добрый у тебя конь!

Мустафа расплылся в щербатой улыбке. Он был рад, что аглид не таит на него обиды за отказ продавать коня каиду. Мустафа же понимал, из-за кого они посланы шариться по нищим пустынным стоянкам, и чувствовал напряжение в отношениях со своим аглидом.

Для этого Мунатас и сказал свои слова. Что там с конём ещё поглядим, а терять доверительные отношения со своим десятником аглиду негоже.

Отряд Мунатаса потерял в ночном сражении дюжину бойцов убитыми и тяжело ранеными. Лёгкие раны никто не считал, если воины оставались «в строю». Причём в основном потери пришлись на подчинённые рода. Естественно, настоящих «кормящихся с кончика копья» среди них не было — родовое ополчение. Такой расклад доставлял Мунатасу тихое удовлетворение.

Такой наглости зеннеты от реграга не ожидали. Они выли со стен касара, но поделать ничего с реграга не могли. Их было слишком мало. Точнее, слишком мало среди них было воинов. Полагая, что отбились, они вернули свои стада к касару. У Себу был ручей, подпитывающий растительность оазиса. Даже кони вернулись. С табуном разобрался Мушкила.

Как только увидел табун, он всем видом стал показывать Мустафе, чтобы тот слазил. Тот смекнул, что верховодить в табунах Мушкила уже умеет, ночной бой тому примером, и пересел на заводную кобылу. Всех коней им не переловить, а вот табун с кобылами вполне. Мушкила, гарцуя, побежал захватывать власть в табуне. Вожак табуна встретил конкурента, как полагается, но четыре раза, извалявшись в пыли, был с позором изгнан. Это, конечно, не означало беспрекословного подчинения табуна, кобылы подчинятся не всякому агрессору, требовалось время, но и разбегаться не стали. Мушкила, изгнав вожака, не стал утверждаться и занялся другими делами. Чем вызвал недоумение и лёгкие пересуды в лошадином гареме. Так и слышалось в спину: «Э-э, мужчина!».

Мушкила же сгонял отары овец, отчего реграга только одобрительно и радостно кричали. Не то чтобы Мушкиле хотелось побыть пастушьей овчаркой, но опыт ночного сражения помог развалить ещё несколько камушков, и ему пришло понимание, что сжигать военную добычу — это очень и очень плохо. Мушкиле было немножечко стыдно, и он возмещал урон, зная, что двуногие очень ценят этих тупых шерстяных созданий. При этом Мушкила осознавал схожесть своих действий с загонной охотой, но охота была не на хищников, а, наоборот, на травоядных.

«Может, я становлюсь хищником?» — решил Мушкила.

Глава 9

Виноруз обладал уже почтенным для воина возрастом, в его волосах уже проглядывала седина. Война — дело молодых. Однако в родовых дружинах ценили таких ветеранов, как Виноруз. Он не стал даже десятником, не блистал статью или воинскими подвигами, но повидал много и ещё больше слышал. Виноруз был осторожен, насколько может быть воин осторожен, не будучи заподозренным в трусости. И любознателен. Кругозор амазихов не был слишком широк. Война и добыча, скот, пути и источники воды — вот основные темы, интересующие мужчин амазихов. Виноруз не являлся исключением, но в отличие от молодых воинов его круг общения был необычайно широк и трепал языком он не просто для развлечения, а целенаправленно собирал нужную информацию. Закономерно, что в отряде реграга Виноруз был своего рода справочной. Разве что Мустафа больше него мог знать про торговые пути, тот был всё же из караванной стражи, походил по миру больше Виноруза. За советом к Винорузу обращался и сам аглид, иногда даже публично. Поэтому реплику молодого воина о швырянии Мушкилой факелов он мимо ушей пропустить не мог. Имея зачатки аналитического мышления, Виноруз не мог подобно остальным воинам отбросить такую возможность по причине, что не было такого никогда и быть, значит, не может, чтобы конь кидался факелами.

Подловив молодого воина, когда тот занимался своими лошадьми и рядом не было посторонних ушей, Виноруз опустил руку на его плечо:

— Что ты там говорил про Мушкилу и факелы?

Юноша замотал головой, как бы отказываясь от своих слов. Но Виноруз не отставал:

— Как может конь кидать факелы? У него же нет рук? Как он мог копытом факел схватить? — как бы проявляя недоверие к прошлым словам воина, спрашивал Виноруз. Юноша сообразил, что «учить» его не будут, и несколько расслабился, проявив откровенность:

— Он и не хватал, шмякнул копытом и факел сам полетел!

Виноруз недоверчиво хмыкнул. Это окончательно сломало плотину молчания юноши, несправедливо наказанного за честные слова. Он взял из седельного кармашка дротик, положил его на крупный камень так, чтобы наконечник лежал на земле, а меньшая часть древка возвышалось над камнем, и, резко топнув ногой по висящему в воздухе концу древка, отправил его в полёт. Дротик пролетел дюжину шагов и ткнулся наконечником в сухую землю.

— Вот так! — ответил юноша и пошёл забирать свой дротик. Он придирчиво осмотрел наконечник. Дротик не воткнулся в сухую землю, упал, и юноша опасался, что придётся теперь править остриё.

Демонстрация произвела на Виноруза впечатление. Но Виноруз знал, для того чтобы докопаться до истины, нужно задавать вопросы пока можешь их придумать.

— А как он факелы на камни положил?

Юноша пожал плечами.

— Этого я не видел. Факелы же рядом с костром лежали приготовленные. Может, пихнул копытом, — он тут же дрыгнул своей ногой, показывая, как это могло быть. Виноруз покачал головой и отошёл от парня.

— Ты мне веришь? — вдогонку спросил тот, но Виноруз отмахнулся рукой, мол, пустое. На самом деле у Виноруза не было оснований не верить молодому воину. Незачем ему было врать, но, возможно, он видел не всю картину и чего-то додумал. Так бывает. Виноруз часто сталкивался с тем, что очевидцы одного и того же события описывали его по-разному и даже противоречиво.

* * *

Основное войско реграга догнали к вечеру. Несмотря на потерю трети отряда, ещё трёх воинов по жребию пришлось оставить с раненными в Уджде, аглид Мунатас находился в приподнятом настроении. За стадо баранов в Уджде удалось выручить тысячу дирхемов. За всех сразу получилось меньше, но цена оказалось всё равно высокой, а времени у аглида было мало. Аглид решил, что удача, наконец, поцеловала его, и пока она не отвернулась, он рассчитывал на добычу ещё и в Тлемсене. Медлить не следовало, и аглид поспешил явиться «пред очи» каида, дабы успеть донести свою версию событий и исключить кривотолки, которые явно будут не в его пользу. Перед уходом он попросил Мустафу не попадаться на глаза каиду и коня придержать, чтобы не шатался в своё обыкновение по лагерю.

В момент разговора Мушкила был рядом, Мустафа как раз одевал на него ту самую красочную попону, найденную в касаре у зеннетов. Дело в том, что Мушкила простыл, после захода солнца, когда жара уходила, его начинало знобить. Сказалось купание в заводи быстрой речки недалеко от Уджды. Мушкила на привале залез в заводь по самое брюхо и призывал ржанием Мустафу «потереть ему спинку». Зная любовь своего коня к водным процедурам, Мустафа отказать не мог. Купание и вкусняшки были единственной валютой, которую признавал Мушкила. То ли разгорячён был Мушкила после дороги, то ли вода реке оказалось слишком холодной, но вот вечером Мушкила стал жаться к костру, что и вызвало беспокойство у Мустафы. На слова аглида Мушкила не выражал возмущения или несогласия, а ведь речь шла об ограничении его свободы. Мустафа отнёс такую реакцию к последствиям болезни. Но на самом деле, с того ночного боя Мушкила много чего понял в товарно-денежных отношениях у двуногих, и сам был согласен не отсвечивать, чтобы не повторять судьбу тех баранов, которых они пригнали в Уджду.

Каид Муххамад принял Мунатаса в своей обычной дружелюбной и уважительной манере, как и полагалось между воинами. Благосклонно выслушал аглида, кивнул, услышав про свою долю, и спросил лишь о потерях. Мунатас ответил, но заметив пристальный взгляд Муххамада в конце молча отрицательно мотнул головой, отвечая на невысказанный вопрос. После этого Муххамад потерял к Мунатасу интерес и переключился на другого аглида.

Возвращался к своему отряду Мунатас уже в подпорченном настроении. Муххамад не забыл коня Мустафы, и это было плохо. «Злопамятный шайтан», — буркнул аглид, уже подойдя к кострам своего отряда.

Упоминание шайтана услышал гревшийся у костра Мушкила. С этим словом у Мушкилы были непростые взаимоотношения. Двуногие употребляли это слово в разных и неоднозначных ситуациях. Раньше Мушкила воспринимал его как похвалу или восхищение. Двуногие отмечали этим словом что-то или кого-то выделяющегося необычными качествами, силой, скоростью, красотой, злобой. Например, злобностью Мушкилы двуногие определённо восхищались. По мере освоение языка двуногих и их образа жизни Мушкила понял, что со словом шайтан он ошибался, и значение его противоположное и оскорбительное. А ещё позднее опять понял, что ошибался и может быть и так и так. Всякий раз, слыша это слово, Мушкила пытался разобраться с его значением. И, в конце концов, пришёл к выводу: двуногие радуются и восхищаются всем, что необычно и неожиданно, но только если это необычное и неожиданное никак не затрагивает лично двуногого. А если затрагивает, то и окрас слова шайтан будет уже другим, злым и обещающим неприятности. Если Мушкила лягнёт двуногого, то наблюдавшие это воины назовут его злобным шайтаном восхищённо и одобрительно, а вот тот, кому досталось копытом, употреблял это слово в совершенно противоположном значении. Собственно, это касалось всего, что говорили или делали двуногие. Мустафа часто употреблял слово «фаийда» (17) прежде чем что-то сделать. Двуногие все делали только ради этой фаийды. Если двуногий не видел свой фаийды, то заставить его было трудно. Эту концепцию Мушкила уловил быстро, сам такой. Только вот двуногие часто видели фаийду там, где Мушкила решительно ничего не понимал.

А ещё двуногие могли давать фаийду в долг. Делать что-то для двуногого в расчёте, что тот отплатит тем же когда-нибудь потом. Ну допустим. С понятием долга у Мушкилы почему-то проблемы не было, такая концепция ему была понятна.

Так ведь двуногие ещё могли и не отдавать долг. Но самое интересное, двуногие могли придумать, что им должны на ровном месте. И пойти требовать долг силой. По крайней мере такой повод был у похода на Тлемсен. Как это работает, Мушкила не понимал. Единственно, он пришёл к выводу, что если двуногому очень нужна фаийда, а получить её он не может, то он станет отбирать её у другого.

* * *

На следующий день выпадал на аль Джума — день собрания, то есть пятница. Войску в походе пятничную молитву проводить необязательно, но альморавиды в исламе видели источник легитимности их власти над амазихами, да и над всем Магрибом. Свой аппетит к завоеваниям они не скрывали. Опять же фаийда от них изрядно подпитывала молодое государство. Военачальники альморавидов сочетали религиозный фанатизм с прагматизмом, поэтому днёвку, необходимую для роздыха лошадям и ослам, они запланировали на пятницу.

Бо́льшая часть войска собралась на большом поле, рядами рассевшись на попонах и одеялах, обратившись лицом на восход к мифическому городу Мекке. В этом войске не было ни одного человека, побывавшего в хадже. Даже марабуты, взятые альморавидами с собой в поход, не были хаджами. Путь до Мекки в это время лежал через многочисленные тайфа (18), раздираемые междоусобными войнами. По центру в первых рядах сидел цвет альморавидов, а перед ними проповедовал марабут. Его зычный голос распространялся далеко над головами притихших воинов, но можно предположить, что половина собравшихся его всё равно не слышала.

Мушкила, раздираемый любопытством, очень хотел подойти поближе, но и каид Муххамад был там же, в центре. Помня наказ Мустафы, он стоял в отдалении и напрягал уши, чтобы расслышать марабута. Марабут постоянно переходил на язык разговора с богом и обратно, на язык амазихов. Снова разговаривал с богом, потом вдруг сел, отвернувшись от собрания. Точнее, сел так же, как и все, лицом на восход. Через некоторое время снова встал разговаривать с богом и опять обратился к собранию на их языке.

Столько новых слов Мушкила давно не слышал. Оказалось, что язык для разговоров с богом не такой уж бедный и простой. Просто не все двуногие его хорошо знали.

В сутолоке людей, расходящихся по своим делам после совместной молитвы, Мушкила потерял из виду марабута. Его самочувствие стало заметно лучше, появился аппетит, заглушить который помог Мустафа с торбой зерна. Зерна в фураже отряда теперь хватало, и Мушкила ленился пастись на луге. Тем более что там делать? Всё вытоптано и выщипано. Вторую половину дня Мушкила посвятил поискам марабута, но нашёл его только ближе к вечеру и то благодаря собранию двуногих и звуку его голоса, опять разговаривавшего с богом.

У марабута был шатёр, перед котором сидели несколько десятков двуногих и внимали голосу марабута. Мушкила пользовался своим статусом неразумного животного, гуляя, где ему вздумается. Сами двуногие не позволяли другим двуногим ходить где вздумается. В некоторые шатры не пускали и даже округу охраняли, дозволяя пройти выборочно, а то и вовсе не дозволяя. Но на коня запрет не распространялся. Поэтому Мушкила свободно подошёл сбоку к марабуту и встал в нескольких шагах сбоку и за спиной марабута. Его заинтересовал предмет, который марабут держал перед собой на деревянной подставке. На этот предмет конь пристально косил глазом. Так Мушкила лучше видел, но разглядеть толком ничего не успел. Марабут спрятал предмет в мешочек и, развернувшись к собранию спиной, стал напевать на языке, понятному богу. Двуногие стали бить поклоны, и Мушкила с опаской отошёл подальше.

После захода солнца, уже в темноте Мушкила снова услышал голос марабута и, влекомый своим любопытством, поспешил к его шатру. Того предмета у марабута не было, но появление коня не прошло незамеченным. После молитвы один из воинов шутливо заметил марабуту:

— Кажется, в нашей умме прибыло, — и показал рукой на коня.

— Все мы созданы Создателем и к Создателю тянемся, даже пребывая в невежестве, — ответствовал марабут с улыбкой.

Перед самым рассветом Мушкила снова услышал знакомый призывный зов от палатки марабута. Это кричал… ребёнок двуногих, который постоянно ошивался около марабута и созывал громким голосом на очередное собрание. Мушкила явился, но снова был разочарован. Того предмета перед марабутом опять не было. Зато марабут с улыбкой показал коню его место с краю, что вызвало бурный взрыв смеха у собравшихся. В этот раз марабут был короток и Мушкила, потеряв интерес, убрался восвояси. Там уже вовсю собирался отряд к выходу, и Мустафа волновался за больного коня:

— Куда ты провалился, Мушкила?

Вместо коня ответил Изем, второй после выбывшего Агерзама остряк отряда:

— На салят (19) ходил! — Изем заметил косые взгляды воинов и стал оправдываться, — сам видел, как он на аль-Джума был.

Мустафа тем временем осмотрел Мушкилу и решил, что тот здоров:

— Субханналах! (20) — сам Мустафа не сомневался в целительной силе веры.

Следующие два дня переходов войска Мушкила по возможности прибегал на зов мальчика-муэдзина. Всё же войско растягивалось прилично, и отряд реграга часто становился на отшибе в качестве боевого охранения.

В один из таких визитов Мушкиле повезло. Он наконец-то увидел тот самый предмет перед марабутом. Ничего подобного Мушкила раньше не видел, но в то же время ощущал, что предмет ему знаком. Чиниться и терять время Мушкила не стал, прямиком направившись к китабу (21), чем смутил марабута, если не испугал. Однако марабут первым делом захлопнул китаб и прижал к груди как наибольшую ценность.

Мушкила раздражённо фыркнул и отступил на пару шагов, как бы приглашая марабута вернуться к прежнему занятию. Марабут с подозрением поглядел на коня и снова разложил Коран на подставке. Листая страницы бумажного китаба, он косился на коня, но, убедившись, что тот спокоен, вернулся наконец к чтению. Мушкила сделал осторожный тихий шаг и повернул голову, чтобы тщательно рассмотреть китаб.

Светлые желтоватые страницы китаба были испещрены вязью знаков.

ХРЯСЬ! ХРУМ! ХРУМ! Камни в голове Мушкилы пришли в движение, и часть из них распалась на более мелкие, преподнеся не знание, но понимание. Знаки были Мушкиле знакомы. А может, и не Мушкиле, но он теперь знал, что в некоторых камнях содержится знание об этих знаках. Он их различал и главное, он знал, что эти знаки означают слова двуногих! Получается, в этом случае это слова языка для разговора с богом. И марабут их тоже знает!

Мушкила возбуждённо стал переступать задними копытами, с трудом удерживая передние, чтобы марабут опят не забрал своё чудо.

Конечно же, интерес коня к китабу марабут заметил, но понял по-своему. Для него это было не просто китаб, к слову, дорогая вещь, но Коран, священное писание. Необычный интерес коня к Корану — определённо знак свыше. Только вот какой и о чём?

После салята марабут взобрался на свою осёдланную лошадь и двинулся следом за Мушкилой, который привёл его к стоянке реграга. Заметив, что конь остановился, марабут поинтересовался у воинов о хозяине коня.

— Которого? Этого? Мушкила? Вон, ариф Мустафа.

Ариф выступил вперёд, марабута он узнал, конечно.

— Хм… Мушкила? — удивился марабут. — Ты знаешь, что это означает?

Мустафа медленно кивнул подтверждая.

— Странное имя для коня.

— Он его заслужил, — не вдаваясь в подробности, пояснил Мустафа.

— В последние несколько дней Мушкила приходит на салят, — сообщил марабут.

— Я так и понял, убегает по зову муэдзина.

— И давно так?

Мустафа отрицательно покачал головой:

— Он любопытный и очень умный.

— И злобный, — вставил своё слово Изем.

— Субханаллах! Удивительный конь! — марабут напрочь проигнорировал слова Изема. — Он так тянется к Корану!

Тут Мустафа немного охладил религиозный пыл марабута предположив, что Мушкилу заинтересовал сам китаб. Если у марабута есть два китаба, то можно было бы посмотреть, к какому конь подойдёт.

— Нет другого китаба, — разочарованно вздохнул марабут.

— Я не могу его удерживать, чтобы он тебе не мешал, хазрат, — Мустафа развёл руками. — Если его удерживать, то все узнают, почему его зовут Мушкила.

— Пусть приходит, — улыбнулся марабут.

Марабут уехал, оставив недоумевающих воинов разглядывать Мушкилу по-новому.

Разве можно теперь такого коня подозревать в одержимости джинном?

17 — Фаийда — польза, прибыль (араб.)

18 — Тайфа — мусульманские эмираты-княжества, отколовшиеся от халифата.

19 — Салят (араб.) — намаз, ритуальная молитва в исламе

20 — Субханаллах — «Аллах чист от любых недостатков». Верующие произносят, когда становятся свидетелями какого-либо чуда.

21 — Китаб (араб.) — книга. В данном случае Коран.

Глава 10

«Сегодня наша очередь в разъезд (22)», — с этими словами пришёл утром к Мушкиле Мустафа, подтаскивая седло. Это означало, что Мустафа намеревался ехать сразу на Мушкиле. По их негласной договорённости Мушкила вставал под седло только для выполнения военных задач.

— Тебе твой марабут объяснял, что зеннеты — хариджиты, неправильные мусульмане? — Мустафа был в хорошем расположении духа, он явно подшучивал над конём. История, поведанная марабутом накануне, произвела на Мустафу большое впечатление. Впрочем, как и на всех реграга. Воины через свою призму мистического мировоззрения воспринимали случившиеся не иначе как чудо. Мустафа слышал краем уха о сплетнях, которые ходили о необычном уме и поведении его коня, и сам склонялся к сходному выводу, что ему всё же достался джинн в конском обличии. Была, конечно, вероятность, что Мушкила действительно заинтересовался китабом, но для чего ему при каждой возможности бегать на салят? В итоге сегодня утром Мустафа практически уверовал и очистился от подозрения Мушкилы в обладании нечистой силой. Его религиозное восприятие не дало ему сделать правильный логический вывод, зациклившись на саляте. Мушкила бегал не на салят, а на зов мальчика-муэдзина, так он определял текущее местонахождение палатки марабута среди сутолоки большого войска.

Мустафа часто разговаривал с Мушкилой. Тот был идеальным собеседником, поддерживая беседу пофыркиванием, мотанием головы или даже презрительным попукиванием, но не перебивал Мустафу. С другой стороны, у Мустафы складывалось впечатление, что конь его полностью понимает. Родственников или близких друзей среди реграга у Мустафы не было, поэтому разговоры с конём по душам были его спасением от одиночества — чисто человеческого изобретения, когда человек, обитая среди скопления людей, одновременно с этим одинок.

Рядом хрумкала содержимым торбы довольная жизнью заводная кобыла. Она была уже старой и самой заурядной кобылой, доставшейся Мустафе по случаю. Она даже имени своего не имела, хотя возила на себе Мустафу вот уже три года. С появлением Мушкилы работать она меньше не стала, но жизнь её стала всё равно не в пример лучше. Мушкила ревниво следил, чтобы их двуногий не экономил на фураже кобылы, защищал её от хищников и других лошадей. Если Мустафа будет лечить кобыле ссадины и раны от укусов, то кто его возить на себе будет, Мушкила, что ли? Опять же основную транспортную нагрузку брала на себя кобыла, для этого силы нужны и хорошее питание. А с тех пор как Мушкила отвоевал статус вожака, кобыле настала лафа по жизни. Она настолько уверовала в себя, что на водопой лезла второй за Мушкилой и трогать или отжимать её было чревато. Хитрая скотина могла жалобно игогнуть и тогда обидчику неотвратимо прилетало наказание.

Завершив возню с лошадьми, Мустафа взлетел на Мушкилу и оглядел взглядом арифа свой десяток. Убедившись, что всё в порядке, двинулся к аглиду Мунатасу, который уже дожидался своих людей, чтобы вести за собой, как и полагается аглиду. Реграга шли одвуконь, но как придётся, строя не держали. Рельеф тоже не способствовал, поэтому отряд то разбивался на десятки, раздельно втягиваясь между холмов и в овраги, то растекался по ровному месту общей массой.

Впрочем, какие-то зачатки воинской службы Мунатасу были известны. Он выслал разведку в три всадника вперёд и велел по одному десятку держаться правее и левее. Правда при этом в основном отряде оставалась всего дюжина воинов.

Путь основного войска шёл вдоль русла сухого ручья, в первую половину лета ещё питающего растительность долины, но в это время года русло лишь местами содержало грязевые лужи. Перейти ручей по сухому можно было практически в любом месте. Разъезды рассылались вперёд и по сторонам. Как повелось в этом походе, реграга опять отправили вправо, ближе к горам.

Местность была испещрена сухими балками, между которыми простирались относительно ровные участки или, наоборот, высокие каменистые холмы. Естественно, отряд старался на ровные участки не выходить, следуя вдоль относительно ровных склонов балок, время от времени посылая наблюдателей повыше для обозрения округи. Балки были извилисты и ветвились, расходясь и соединяясь, создавая причудливый маршрут передвижения отряда. Так уж сложилось, что на слиянии двух балок путь реграга пересёкся с аналогичным отрядом зеннетов, только крупнее, в полсотни копий. То ли передовой дозор разведчиков реграга поленился проверить ответвление, то ли заглянул, но недалеко, а зеннеты были ещё за поворотом. С другой стороны, неужели шума от движения отряда в полсотни человек не расслышали? Так или иначе, но отряд реграга тоже не услышал зеннетов, но это и не удивительно, сами тоже двигались не бесшумно. Зеннеты тоже хороши, шли без головного дозора. Иначе как объяснить их удивлённые лица, когда они вылупились на встречный отряд реграга?

Тем не менее долго теряться обе стороны не стали. Зеннеты закричали и, не дожидаясь, когда весь отряд выйдет из балки и сконцентрирует силы, бросились на врага. Реграга успели лишь отцепить заводных лошадей и взять короткий встречный разгон. То, что зеннеты атаковали сходу в какой-то мере и спасло реграга, они смогли выдержать первый натиск. Навались на них всё полсотни разом, то последствия боя могли быть другими. А так противники не успели даже толком обменяться бросками дротиков, как вступили в копейную сшибку. Копья очень быстро стали бесполезны — относительно ровного места, где могли сражаться всадники, было немного, и всадники быстро смешались в тесную кучу. В ход пошли мечи, булавы и даже кинжалы.

Мустафа со своим десятком двигался по верхней части склона балки, противоположного от балки, из которой вышли зеннеты. Поэтому его десяток в первой сшибке участия не принимал. Зато именно его десяток своими действиями спас реграга от сокрушительного разгрома. Имеющие численное преимущество, но не имея свободного пространства, подступающие силы зеннетов были вынуждены перейти на другой склон своей балки, чтобы атаковать реграга с фланга. Эту атаку и сорвал десяток Мустафы, влетев в ряды вдвое превышавшего по численности скопления зеннетов. Но в отличие от начала боя, воины Мустафы успели освободиться от своих дротиков, направив два десятка смертоносных жал в ряды врага. То, что они были выше по склону, тоже помогло. Действия Мустафы нанесли значительные потери зеннатам, что в некоторой степени уравняло силы.

Ну а дальше пошла свалка, в которой Мустафа почти не участвовал. В первой же сшибке он лишился копья и был вынужден выхватить меч, но это движение стоило ему пропущенного удара сбоку по рёбрам. Мушкила чуть развернулся, подставляя противника под удобную позицию для удара, но Мустафа не воспользовался. Тогда Мушкила ударил копытом в заднюю ногу вражеского коня, заставив того присесть и сорвать удар своего всадника. Тут уже Мустафа разродился ударом, но медленно и слабо, не достав, но заставил прятаться за кожаным щитом. Мушкила понял, что доброй охоты не будет. Он рыкнул, одновременно чуть подпрыгнув на передних ногах, это был сигнал Мустафе держаться, который тот уже знал. Мушкилы взвился на дыбы и пробил передним копытом в голову врага, который только выглянул из-за щита, чтобы предпринять свою новую атаку. После чего Мушкила стал пятиться, чтобы покинуть сутолоку дерущихся людей и коней.

— Стой! Да куда ты⁈ Вперёд! — кричал Мустафа. Только слово «вперёд» он прокричал совсем без задора.

Мушкила перебежал на обратный склон балки, оглянулся на бой и, призывно заржав заводной кобыле, устремился в обратную дорогу, выбравшись для этого из балки. Мустафа ослаблено лежал на шее коня, из последних сил удерживаясь в седле. Он уже не возмущался — почувствовал свою рану в боку, потихоньку вытягивающей силы и не позволяя свободно двигать правой рукой.

Бо́льшая часть брошенных своими хозяевами заводных лошадей двинулась следом за Мушкилой.

* * *

К исходу дня в лагерь, вставшего на ночёвку войска добрался Мушкила во главе табуна в несколько десятков лошадей. На его спине, скрючившись, полусидел-полулежал Мустафа. Он был уже без сознания от потери крови, но каким-то чудом остался верхом. Чудо называлось иноходь, на которую пришлось перейти Мушкиле. Если Мушкила переходил на рысь, то Мустафа терпел, но стонал, тряска бередила его бок. Он периодически отключался и однажды свалился с коня. По счастью, он был ещё в состоянии прийти в себя и заползти на Мушкилу, который для такого случая лёг на землю.

Чтобы идти шагом, Мушкила опасался не успеть довезти раненого Мустафу. С иноходью Мушкила познакомился ещё в «вольный» период своей жизни, когда жил по соседству с антилопами. Антилопы так и двигались, что привлекло внимание Мушкилы. Антилопа же быстрая, а для травоядного быстрота — залог выживания. От стаи волков, будь ты хоть о восьми копытах, один не отобьёшься. Уже тогда Мушкила любил пробовать необычное и постарался заставить себя двигать ногами по-другому. Это было непросто, и существенного результата Мушкила не достиг. Быстрее иноходью у него не получалось, наоборот, как только он ускорялся, контроль над ногами терялся, и ноги сами переходили на обычную рысь или галоп. Не имея результата Мушкила это дело забросил. И вот теперь пригодилось.

Куда бежал Мушкила? К марабуту, конечно. Марабут помимо духовной стези промышлял и обычным целительством, что не осталось без внимания наблюдательного жеребца. Среди приходивших на салят воинов было много с травмами и ранениями, которых потом марабут и осматривал. Раны двуногих Мушкилу интересовали мало до этого момента.

Табун лошадей не могли не перехватить разъезды близ войска, и их перехватили, но Мушкила обходил «помощников» по дуге и упорно двигался к лагерю. От самых настырных грозно отрыкивался. Такое поведение в дополнении к необычному аллюру остановило воинов от попыток остановить коня силой. Хотя, наверное, решающим было то, что Мушкила направлялся к предполагаемому месту ночного лагеря. Видимо, Мустафу сочли за раненого гонца с неопределённым статусом. Статус всадника на иноходце не мог быть низким, это очевидно. Так, в сопровождении шестерых конных воинов Мушкила и въехал в лагерь. На его счастье, искать ему не пришлось. Как только конь достиг ближайших палаток, он услышал призывный голос мальчика-муэдзина.

Если марабут и удивился, то вида не подал. Мустафу тут же сняли с коня, положили на каменистый грунт и стали разоблачать, чтобы марабут смог осмотреть рану. Раненному в рот аккуратно влили глоток воды. Глотальные рефлексы сработали, и марабут что-то удовлетворённо буркнул. Пока возились с раненным, обрабатывали рану, время салята прошло. Марабут в итоге лишь выразил надежду, что это нарушение случилось не напрасно и воин выживет и стал разговаривать с богом на его языке. Мушкила вглядывался в бледное обескровленное лицо Мустафы, переводил взгляд на Марабута и внимательно его слушал, чуточку шевеля ушами.

В глазах воинов ничего необычного не происходило, близкая связь всадника со своим конём явление нередкое. Необычным было лишь то, что при чтении молитвы в кругу внимающих людей стоял конь.

* * *

У марабута была большая повозка, запряжённая парой ледящих лошадей. На время дневного перехода в неё погрузили бессознательного Мустафу. За конями в хозяйстве марабута присматривали плохо, хотя помимо мальчика-муэдзина, оказавшегося сыном марабута, был ещё один слуга. Не кормили, короче. Растительности в это время было чрезвычайно мало, лишь вдоль русла высохшего ручья, по которому двигалось войско, но конкуренция в тысячи жадных ртов…

Мушкила вцепился зубами в мешок, который накануне сняли с их заводной кобылы. Или похожий, Мушкиле было без разницы. Главное, что в таких мешках амазихи возили фураж. Он его вытащил на землю и стал демонстративно трепать завязки. Мальчик с криком хотел было отогнать жеребца, но где мальчик, а где боевой конь, проламывающий черепа врагам и покрупнее этого мальчика? Мушкила отогнал бедолагу одним взглядом. На зов мальчика явился марабут, с которым тоже пришлось поиграть в гляделки. Марабут, вздохнув, достал торбу-кормушку, которую вешают на голову лошадей, но Мушкила возмущённо заржал, мотающей мордой недвусмысленно указывая на скромно отиравшуюся рядом с ним кобылу. Марабут со вздохом достал вторую торбу, отмерил в них по мере зерна. Схрумкав свою пайку, Мушкила самостоятельно скинул торбу. Чуток подумал и под удивлённым взглядом мальчика подцепил торбу зубами и перекинул её в повозку. Осмотрев ещё раз Мустафу, который по-прежнему не подавал признаков жизни, Мушкила поспешил убраться подальше, уводя за собой кобылу. Пока не запрягли эти двуногие. К тому же меры зерна было объективно мало и следовало пошарить по округе.

Однако на каждом привале Мушкила возвращался, чтобы посмотреть на состояние Мустафы. Подолгу вглядываясь в его бледное лицо, конь стоял неподвижно, но с окончанием отдыха тут же убирался по своим делам.

Обширная балка, по которой тёк сухой ручей, вышла на неровную равнину. Вдали равнина была ограничена поднимающимися горами. У подножия этих гор виднелись стены Тлемсена.

Ещё ближе на взгорке был заметен лагерь зеннетов. Отсюда даже коню было понятно, что зеннетов явно меньше, но они этого ещё не знали. Армия вторжения потихоньку выходила из балки, а по равнине расползались отряды конных разъездов. Амазихи разбили свой лагерь также на возвышенности на расстоянии около одного фарсаха от ожидающих зеннетов.

В этом лагере Мушкила попался на глаза Винорузу. Виноруз окликнул коня, и Мушкила привёл его к Мустафе. Мустафа был без сознания, так что получается привёл к марабуту. Марабут с помощниками натягивал свою палатку-шатёр.

Из разговора Виноруза с марабутом Мушкила узнал, чем закончился бой на перекрёстке балок. Урон, нанесённый дротиками десятка Мустафы, более менее уравнял силы, а аглид зеннетов, как выяснилось, смертельно пострадал от копыта Мушкилы. Получается, Мустафа попал под руку аглида зеннетов. Да и в целом маракасы у реграга оказались покрепче, и после яростной схватки остатки зеннетов поспешили убраться, откуда появились, оставив в качестве трофеев снаряжение и лошадей убитых. Поспешное отступление Мушкилы тоже заметили, но посчитали, что Мустафа мёртв, а Мушкила просто «психанул». Аглид лишь распорядился искать Мушкилу. И вот он, Виноруз, Мушкилу нашёл. Ещё бы заводных найти. С этим марабут Винорузу помог, указав на воинов, которые сопровождали Мушкилу в тот день, когда он привёз беспамятного Мустафу. Обрадованный Виноруз повернулся было искать тех, кто мог пролить свет на то, куда делся табун заводных лошадей, но марабут остановил его:

— Подожди, воин! Вы заберёте этих лошадей? — марабут мотнул головой в сторону Мушкилы и кобылы.

Виноруз немного завис:

— Хазрат, вряд ли получится так сделать. Если уж Мушкилы не отходит далеко от Мустафы, то его не заставишь. Пусть остаются с Мустафой, это его лошади.

— У меня нечем кормить этих лошадей и пастись им особо негде.

Виноруз почесал задумчиво… спину.

— Мы поможем… наверное. Скажу аглиду. А сейчас прости хазрат, мне нужно идти искать сбежавших лошадей. Я вернусь вечером.

Вечером Виноруз вернулся с Мунатасом. Они прибыли верхом, ведя в поводу навьюченную третью лошадь. Аглид тяжёлым взглядом посмотрел на лежащего Мустафу, который так и не приходил в себя. Затем обратил взгляд на марабута. Тот лишь развёл руками:

— Иншалла! (23) Я сделал всё что мог. Если очнётся, то выживет. Сама рана неглубокая, но крови вышло много.

Мунатас кивнул Винорузу и тот стал разгружать вьючную лошадь, сняв четыре мешка с зерном и ещё один, в котором было что-то другое. Это явно предназначалось марабуту.

— Прими, хазрат, нашу благодарность и зерно для коней. Если Аллах решит, то привезём ещё. Главное, чтобы Мустафа выжил.

— Иншалла! — ответил марабут, принимая дары.

Перед тем как готовиться ко сну, марабут всегда проверял своих больных. Вот и в этот раз он сунулся осмотреть Мустафу и заметил, что тот очнулся.

22 — Разъезд — конный патруль, выполняющий разведывательно-охранные задачи.

23 — Иншалла — «если бог пожелает»

Глава 11

Сражения с зеннетами не случилось. Увидев войско альморавидов целиком, они решили, что переговоры будут разумным выходом из ситуации. Ясное дело, что такое войско альморавиды привели не только ради подчинения зеннетов. Контрибуция была затребована тоже изрядная. Зеннеты были беспокойными соседями, пару десятков лет их влияние распространялось до самого Феса, так что вассалитет и самоуправление Тлемсена альморавидов не устраивало. Юсуф ибн Ташфин назначил наместника и распорядился заложить рядом с Тлемсеном новый город. Юсуф за выплату дани обещал не трогать Тлемсен и его жителей, а будущему наместнику и его людям где-то нужно было жить. Точно так же возникла и текущая столица альморавидов — Марракеш. Наместником же назначили каида Муххамада ибн Тинагмар.

Марабут и Мушкила перебрались в новый лагерь. Мустафа первые три дня после пробуждения не имел сил даже самостоятельно оправиться. Он лишь спал, а когда просыпался, то пил мясной бульон, ел финики и так уставал во время приёма пищи, что тут же засыпал снова. Но с каждым днём ему становилось всё менее хуже.

В отличие от людей, получивших провиант от побеждённых, лошадям в лагере жилось не так сытно. По крайней мере, лошадям марабута. Теперь Мушкила понимал, почему у марабута в повозку запряжены такие ледащие кони. С такой кормёжки не только захиреть, но и масть сменить можно. Три мерки зерна в день поддерживали их силы, но зерна коню недостаточно, поэтому бо́льшую часть времени Мушкила с кобылой шатались по окрестностям, обдирая всё зелёное, что попадалось. И даже не зелёное — засохшая трава тоже отличная еда, если не пыльная.

Марабут развлекался с Мушкилой, когда тот появлялся у палатки. Марабут уже уловил интерес Мушкилы к китабу и выносил его всякий раз, когда появлялся Мушкила. Хазрат усаживался читать вслух Коран под открытым небом, а конь пристраивался сзади-сбоку. Некоторые суры (24) Мушкила уже наизусть знал, не понимая сути.

Однажды марабуту пришла в голову новая мысль, а может, его просто лень обуяла. Он посадил читать суры своего сына. Читал мальчик плохо, всё ещё складывая слова, водя пальцем над строками, но не касаясь страниц китаба. За испачканные страницы можно было незамедлительно отхватить от отца. Тем не менее Мушкила точно также пристраивался позади мальчика. Более того, он заметил, что Мушкила иногда сам ходил следом за мальчиком явным образом клянча.

Тогда марабут поставил новый эксперимент. Он посадил мальчика читать с одной стороны палатки, а сам уселся с другой — и стал декламировать суры по памяти. Что выбрал Мушкила? Он пошёл к мальчику! Его явно интересовал именно китаб, не язык и не суры!

Он сделал ещё одну попытку — стал общаться с конём исключительно на арабском. Безрезультатно. Но после одного случая марабуту стало стыдно. За свой арабский.

К марабуту пришёл знакомый арабский купец. Ему посчастливилось прибыть в Тлемсен уже после того, как война закончилась. Марабут не мог не рассказать гостю о столь необычном коне, понимающем речь, слушающим суры и приходящим на салят. И тот вышел его посмотреть. Ну и поговорить.

Мушкила на звуках незнакомой речи оторопел, это было заметно.

На самом деле Мушкилу потрясла не арабская речь из уст носителя, а настигшее его понимание, что незнакомец обращается к нему на языке для разговоров с богом, но… вообще не для разговора с богом. Мушкила даже скосил глазом назад, чтобы проверить, что позади него никого нет. Лошадиное зрение устроено по другому, и коню нет нужды крутить шеей, достаточно чуть повести головой. У лошадей почти круговой обзор. Незнакомый двуногий точно разговаривал с ним. Ну, многие двуногие с ним разговаривали и даже вполне нормально, на равных. Здесь важно другое: Мушкила понял наконец, что слова для разговора с богом — это слова другого языка. Пока на нём говорил лишь марабут в разум коня такое простое объяснение не приходило. Это понимание переключило восприятие Мушкилы, и его освоение арабского языка далее пошло ускоренными темпами.

Скачкообразный прогресс не прошёл незамеченным марабутом, который обращался к коню исключительно на арабском, приучая его к командам на новом языке. Марабут справедливо связал успехи Мушкилы с визитом своего арабского гостя. Однако, как уже было упомянуто выше, он застеснялся своего знания языка и отнёс все прежние неудачи в общении с Мушкилой на арабском к своему косноязычному владению языком.

Несмотря на то что большого сражения не случилось, многочисленные стычки разъездов и передовых отрядов всё равно обеспечили некоторое количество раненых и убитых. Так что марабут всё равно получил новых клиентов для своей лечебной практики, поэтому около месяца он провёл в лагере нового наместника, пользуя раненых воинов и ставя их на ноги. Получилось само по себе, что Мушкилой стал больше заниматься мальчик-муэдзин Афар, сын марабута Юсуфа. Мальчик с конем проводили вместе бо́льшую часть дня, развлекая друг друга. Иногда к ним присоединялся Мустафа, но он был всё ещё слаб и не мог отходить далеко от палатки, а Афар чередовал занятия с Мушкилой увеселительными для себя прогулками верхом на Мушкиле. Удивительный факт, но Мушкила безропотно катал мальчика, даже не делая попыток возмущаться, чего поначалу сильно опасался Мустафа. Мало кому удавалось безнаказанно проехаться на Мушкиле, кроме Мустафы. И теперь Афара.

Новым конём у марабута интересовался и сам наместник, который прослышал от воинов о появившемся в лагере иноходце. Марабут, не зная всей истории, иноходь Мушкилы отрицал, но с радостью рассказал наместнику Муххамаду о необычном коне и его способностях, особенно подчёркивая его как бы «религиозность». Но как только Муххамад узнал, что хозяин Мушкилы жив и выздоравливает, потерял к коню видимый интерес.

Мустафа действительно шёл на поправку. Он перемещался по лагерю, помогал марабуту по хозяйству, но верхом не ездил, бок болел, и марабут запрещал — опасался разбередить рану. Отряд реграга ушёл давно, о том, что реграга победили в том бою, он знал от марабута. Мустафу сильно беспокоило другое: он потерял своё оружие. Копьё, дротики, кожаный щит и его прямой меч, остались лежать на поле боя. Единственная надежда, что реграга все собрали и Мунатас всё же вернёт ему его оружие. Свои дирхемы, которые он получил в качестве доли трофеев, он отдал марабуту за лечение. Если ещё и оружие потеряет, то получиться совсем убыток. А ведь Мустафа уже размечтался, что приобретёт свой скот, жениться на давно приглянувшейся вдове. Женщины амазихов могли владеть имуществом, поэтому вдовам часто доставалось имущество погибших мужей. Девушки из состоятельных семей в новую семью приходили со своим собственным имуществом, но Мустафе такой вариант не светил. Он, конечно, мужчина хоть куда и достойный воин, но родом не вышел и богатством не выделялся. Вариант со вдовой был рабочим, если бы Мустафе получилось немного разбогатеть, чтобы не приходить в чужой дом голодранцем.

На игры Афара с Мушкилой Мустафа смотрел снисходительно. Коня тоже надо было гонять и держать в форме, а Мушкила выглядел довольным жизнью, играя с мальчиком.

Когда у марабута на излечении не осталось воинов, неспособных передвигаться самостоятельно, он собрался в дорогу домой. Несколько раненых воинов взялись сопровождать его, в их числе и Мустафа.

Однажды на вечернем привале, когда путники расположились лагерем на ночь, марабут стал случайным свидетелем игр Афара с Мушкилой. Мальчик с конём спрятались ото всех в распадке за развалом камней, а марабут выбирал себе среди камней место для вечернего туалета.

Мальчик обучал Мушкилу арабскому языку и письму. Как можно обучать коня языку да ещё учить читать? Этот вопрос не сразу пришёл в голову марабуту. Он просто подумал, что сын так играет, нашёл себе игрушечного ученика в виде коня и отрабатывает на нём все те приёмы и примеры, с помощью которых учили и его самого. Отцовское сердце марабута млело от родительского удовлетворения способным отпрыском. Он не сразу заметил отличия. У мальчика и коня явно был построен диалог. Мушкила на вопросы мальчика фыркал, прукал и иногда бил копытом. Мальчик известным ему способом интерпретировал эти ответы, продолжая урок.

Марабут вышел из-за камня и спросил с улыбкой у мальчика:

— Ну как успехи у твоего нового ученика? Он уже выучил алфавит?

Мальчик испуганно смотрел на отца, сделав робкую попытку спрятать маленькие глиняные таблички с арабскими буквами, которые марабут использовал при обучении и которые мальчик явно взял без разрешения. Поняв, что их подпольную организацию раскрыли, мальчик решил идти с повинной:

— Мушкила уже знает алфавит, отец! И умеет читать!

Марабут улыбнулся ещё шире, он был в хорошем настроении и, хотя держал сына в строгости, но поощрял его тягу к новым знаниям. Поэтому он не собирался наказывать его за взятые без спросу таблички, но внушение, безусловно, сделает. Позже, за ужином.

Афар понял, что отец всерьёз не воспринимает его слова. Сам он, конечно же, хотел похвастать успехами перед отцом, но позже, когда будет полностью уверен в Мушкиле.

— Я могу это доказать! — голос Афара подрагивал, и до марабута дошло, что не всё так просто, как ему показалось.

— И как ты докажешь, что конь может читать? Или ты его и говорить научил?

Афар не смутился:

— Он говорит по-своему, просто надо его понять. Когда он прукает, — мальчик очень похоже воспроизвёл один из ранее слышимых из-за камня звуков Мушкилы, — это он говорит «да». Когда фыркает, то «нет». Когда бьёт копытом означает нужно остановиться, а когда мотает головой, то говорит «не знаю». А если кивает, то «продолжай».

— Ну, допустим, а как это поможет ему читать? — марабут не стал скрывать своё скептическое отношение за улыбкой.

— А вот так!

Мальчик выложил перед Мушкилой несколько табличек, которые составили слово «баран», и обратился к коню:

— Мушкила, здесь написано слово «лошадь»!

Конь фыркнул.

— Нет? Ах да, я ошибся, это «бык».

Конь снова фыркнул.

— Баран?

Мушкила коротко прукнул и поддел копытом крайнюю правую табличку, выбивая её из общего ряда.

— Неправильная буква? Какая правильная? — мальчик выложил на выбор четыре таблички перед Мушкилой. Мушкила чуть повернул голову, чтобы лучше рассмотреть одним глазом таблички, и поставил копыто рядом с одной. Мальчик торжествующе повернул голову к отцу.

Марабут был потрясён. Последний трюк с ошибкой в букве его добил. Дело в том, что в арабском языке буквы имеют разные формы в зависимости от того, находятся ли они в начале, середине или конце слова. В данном случае Афар в выложенном из табличек слове первую букву использовал в форме, соответствующей написанию в конце слова.

Однако марабут поверить в подобное без проверки не мог:

— А давай я слово выложу.

Марабут выложил слово «Аллах». Мальчик стал перечислять коню варианты прочтения, упомянув правильный только в пятый раз. Мушкила прукнул на верном варианте.

— Ладно, это просто, — марабута не покидало ощущение, что его дурачат, только он не понимал как. Нужно было непредсказуемое слово. Он выложил «милосердие».

— Я сам буду зачитывать, — предупредил он сына.

Мушкила уверенно фыркал на все предложенные варианты, при слове «милосердие» завис, но когда марабут предложил новый вариант, конь топнул копытом.

— Стой, отец! Он просит остановиться!

— Не очень похоже на просьбу, скорее приказ, — буркнул марабут и повторил, — «Милосердие».

Мушкила неуверенно прукнул. Это слово они с Афаром не проходили, и он не знал его значение, угадав лишь по произношению.

— Субханаллах! — вымолвил потрясённый марабут. — Разве такое возможно?

* * *

После того случая марабут долго думал. Наконец, когда до Феса оставалось два дня пути, на дневном привале он задал свой вопрос Мустафе:

— Мустафа, а не продашь ли ты мне своего коня?

Мустафа с укоризной посмотрел на марабута:

— Как можно, хазрат⁈ Мушкила мне как друг, он мне жизнь спас. Я и до этого каиду отказал, а теперь это и вовсе невозможно!

Марабут покивал головой. Он, собственно, другого ответа от воина и не ждал, но попробовать он всё же должен:

— Ты же знаешь, что конь у тебя понимает человеческую речь?

Мустафа в ответ неопределённо пожал плечами. Он-то сам в этом был уверен, но как доказать это он не знал, а прослыть чудаком тоже не хотел, поэтому не распространялся на эту тему.

Марабут отметил, что не сказал для хозяина коня ничего нового.

— А что, если я скажу, что он и арабскую речь понимает?

Мустафа и на это удивления не показал, лишь скептически выгнул бровь:

— Откуда он мог выучить арабский? По сурам Корана, что ли? Ты уж прости, хазрат, но твой арабский тоже не очень…

Мустафа знал арабский с пятого на десятое, но с арабами он общался много, когда охранял караваны. Как звучит правильная арабская речь, Мустафа знал. В этом воин наступил марабуту на больную мозоль, но тот не позволил смущению сбить себя с толку.

— То есть ты не споришь, что Мушкила МОЖЕТ научиться арабскому?

— Мушкила умный, — Мустафа снова пожал плечами, — и любопытный как фенёк. Если с ним разговаривать на арабском… Да любая лошадь выучит команды. Куда ты клонишь, хазрат, не пойму?

— А что, если я тебе скажу, что твой Мушкила умеет читать? — вместо ответа вкрадчиво продолжил марабут.

Тут уже Мустафа пристально уставился на марабута, выискивая признаки розыгрыша. Марабут сохранял серьёзное выражение лица, также пристально наблюдая за Мустафой.

— Я бы удивился, — искренне ответил Мустафа.

— Удивляйся. Твой Мушкила умеет читать на арабском.

— Но как? Откуда? — сам Мустафа читать не умел, и для него это было верхом учёности.

— Это не дар свыше или ещё откуда. Он научился, мой сын Афар научил его тем же способом, как учил его я, — тут марабут вспомнил, как Афар творчески переработал его методику, и с улыбкой добавил, — почти что так же.

Мустафа молчал. Он думал, но не о том, как конь научился читать. Он и марабуту верил и про Мушкилу знал многое, чего не знали остальные люди. Он размышлял о том, какие неприятности им обоим может принести этот разговор и интерес марабута к коню.

Марабут понял размышления Мустафы по-своему и вытащил свой козырь:

— Может он и не конь вовсе? Понимаешь? Поэтому я и прошу тебе уступить его мне.

«Ну вот, теперь и марабут считает, что Мушкила — джинн», — Мустафа окончательно оформился в своих подозрениях насчёт марабута.

— Ты тоже думаешь, что Мушкила — джинн? — Мустафа решил отбиваться и отрицать.

— А кто ещё так думает? — удивился марабут, своим пытливым умом сразу зацепившись за слово «тоже».

— Да все, кто с ним сталкивается. Кому он копытом на ногу наступил, кого с коня сшиб, кто его объездить не мог, кто говорил про него нехорошие слова, а потом бегал от него со спущенными штанами. Потому что Мушкила умный, он знает, как правильно наказать засранца. Люди во всём необычном и им неподвластном ищут происки джиннов или волю Аллаха. А вот почему ты решил, что ум Мушкилы это нехорошо?

— Ты меня неправильно понял, — пошёл на попятный марабут, — я просто хочу разобраться в способностях твоего коня. Ну и, конечно, в их источнике.

— Ну так разбирайся пока я с тобой, — отрезал Мустафа. — Но хочу тебя предупредить, потому что не хочу тебе никакого вреда. Все те, кто пытался подчинить Мушкилу, принудить или причинить вред, все, кого я знаю, мертвы. Я же не вижу в Мушкиле ничего дурного. Он хороший друг и отличный боевой конь.

Мустафа встал и отправился собирать вещи. Проверяя торбу Мушкилы, он задумчиво произнёс:

— Если ты думаешь, что раз выучился читать, то теперь тебе невместно возить неграмотного, то ты просчитался. Мне без разницы, на учёном коне скакать даже приятнее, что ли⁈

24 — Сура — глава Корана

Глава 12

Прошло три года. Мушкила заматерел, стал чуть крупнее, но быстроту не растерял. В табуне реграга равных ему жеребцов не было, поэтому он верховодил и наслаждался жизнью.

Мустафа оправился от раны, полученной под Тлемсеном, и успел поправить свои дела, сходив ещё в пару походов с Мунатасом. Хвастать о походах особо было не о чём, обычная военная работа. В подобные передряги, как в походе на Тлемсен больше не попадали, но и добыча была скромнее. Разве что, когда альморавиды взяли Сеуту, им тоже перепало немного больше обычного, но опять-таки реграга в самом штурме не участвовали. Зато отряд Мунатаса потерь больше не имел и восстановил былую численность в полсотни всадников за счёт нового подросшего в племени пополнения. Мунатас своё вождество сохранил, несмотря на ужасающие потери в походе на Тлемсен. Во многом, благодаря тому же Мустафе, который считался клиентом Мунатаса, а значит, его успех — это успех Мунатаса. В той схватке в балке воины дружно отдавали решающий вклад в исход действиям десятку Мустафы.

Мустафа, наконец-то, смог реализовать свои намерения относительно приглянувшейся вдовы и теперь имел и дом, и овец, и даже годовалого наследника. Впрочем, с хозяйством управлялась его жена со своими слугами. Пастухом и земледельцем Мустафа и раньше был никудышным, но наличие семьи теперь заставляла его постоянно задумываться об источниках дохода. Для этого он нанимался в караванную стражу, но не ради денег. Точнее, не ради тех денег, которые ему платили за охрану. К тому же торговля с Сахарой шла всё хуже и хуже, а караваны водить стало гораздо опаснее. На востоке Магриб раздирали междоусобицы между зиридами и хаммадидами. К этому ещё добавляли набежавшие с востока бедуины Бану Хиляль, заполонившие равнины Ифрикии.

* * *

— Спрячь зубы, Мушкила, — заметил Мустафа выпятившему губы коню, — ты не зарабатываешь столько, чтобы купить тебе такой доспех.

Мустафа с Мушкилой прогуливались по рынку Тлемсена. Мустафа для видимости держал повод, но не слишком высоко, чтобы ограничивать свободу коня, иначе тот очень обижался. И ладно бы обижался. Мог сзади копытом приложить, и тогда уже будет очередь обижаться Мустафе. Поэтому Мустафа до такого старался не доводить, а повод держал в руках не для того, чтобы коня не украли, хотел бы Мустафа посмотреть на такого вора-бедолагу. Просто многие были недовольны тем, что Мустафа припёрся на рынок с конём. Места в торговых рядах городского рынка не то чтобы много, а на свободно шатающегося коня люди реагировали бы острее. А так воин ведёт своего коня, не каждый рискнёт возмущаться.

Гулял по рынку Мустафа не бесцельно. Само собой, ткани по наказу жены прикупит, но нужно было ещё и коню выдать долю в заработке. Мушкиле серебро без надобности, ему нужно что-то существеннее. Фураж, зерно он за награду не признавал, это и так было обязанностью Мустафы, его вкладом в содержание боевого коня.

«Сволочь начитанная», — с тоской думал Мустафа, потому что расставаться с тремя десятками дирхемов не хотелось. А надо, пусть охрипнет этот мальчишка Афар, научивший считать его коня. Обсчитывать подельника Мустафа пытался, конечно же. Только выяснилось, что считает Мушкила получше караванного сторожа. Единственная возможность закрысить была только в случае, когда Мушкила не знал оговорённой ставки. Но, во-первых, Мушкила был не дурак и старался присутствовать при договоре. Можно так про коня говорить: не дурак? Смешно. Во-вторых, чтобы Мустафу самого не кинули, приходилось заклад обсуждать прилюдно, при свидетелях. Так что возможности скрыть доходы от Мушкилы у него почти и не было.

Теперь можно рассказать, что же эти двое придумали, чтобы иметь возможность кушать финики и ходить в дорогой одежде. Всё же идея была Мустафы, но без деятельного участия Мушкилы всё равно бы ничего не вышло.

Когда Мушкила с Мустафой вернулись из Тлемсена, то Мушкила проверил своё новые бойцовские навыки на вожаке местного табуна. Картина повторилась в точности: Мушкила извалял в пыли старого вожака. Но здесь вам не там, конкуренция в большом табуне оказалась достаточно высокой, то есть жеребцов, претендующих на место вожака много, а возраст трёхлетнего Мушкилы им казался недостатком. Короче, гладиаторских развлечений у реграга было на целую неделю.

А когда история повторилась в соседней деревне, куда Мустафа с Мунатасом прибыли для смотра подросшей молодёжи, мечтающей сходить в военный поход, срубить деньжат по-лёгкому, то Мустафе и пришла в голову блестящая афера.

Идея показалась ему настолько гениальной, что он уверовал в свои исключительные умственные способности и даже задумался, как научить коня действовать так, как ему надо. Наверное, Мустафа получил бы всё же копытом, но к его счастью, во время купания в реке, когда Мустафа отмывал коня пуком скрученной сушёной травы, используемый им вместо мочалки, до него дошло, что учить того, кто в отличие от него самого научился читать, наверное, не следует. И он просто рассказал свою задумку Мушкиле. Конь в ответ заржал, и Мустафе показалось, что именно в переносном смысле, хотя ржал Мушкила буквально.

Азартные игры исламом не поощряются, но многочисленным спорам, в том числе спорам об заклад это амазихам не препятствовало. Главное было — вызвать азарт и создать ситуацию для такого спора. Для этого Мушкиле в новом для себя месте, где его не знают, требовалось не завалить в первой же драке местного вожака. Тогда смысла в споре уже не было. Матёрого вожака нужно оставлять на финальную битву, но требовалось и заявить претензию, и сохранить интригу. И вот с этим Мушкила справлялся прекрасно. Оказавшись в чужом селении в гостях, Мушкила сначала затевал драку с молодыми жеребцами. Ввиду отсутствия особых развлечений такое местными замечалось сразу, и они не прочь на такое посмотреть. Если, конечно, драка не слишком яростная, грозящая попортить коней. Это служило сигналом Мустафе затевать спор об заклад с кем-то из местных. Обычно своего Мустафа достигал легко, но уровень ставок бывал разным.

Неприятным моментом для Мустафы оказалось то, что Мушкила стал требовать свою долю. До этого Мустафе казалось, что Мушкиле будет достаточно местных кобыл. При первой же возможности конь поворачивал в сторону рынка и выбирал себе чего-нибудь. Не отходил, пока Мустафа ему не покупал. Пока это была мелочёвка, Мустафа не сильно возражал, но позже до человека дошло, что Мушкила как-то по-своему ведёт учёт своей доли. Если на рынке коню ничего не приглянулось, то он мог уйти и без покупки. Однако в следующий раз его покупка оказывалась дороже.

Округу парочка обработала довольно быстро, поэтому Мустафа и вернулся в караванную стражу, чтобы иметь возможность путешествовать. В Тлемсен гастролирующая парочка аферистов попала как раз с караваном и неплохо заработала за два дня. Дольше не имело смысла, слухи распространялись быстро. Так можно было и к местному кади попасть на правеж. К тому же Мустафе не хотелось, чтобы местные в отместку убили или покалечили коня. Мушкила же о такой возможности даже не задумывался.

Мустафа теперь выглядел солидно. Под бурнусом из тонкой шерсти пряталась длинная кольчуга двойного плетения с пластинами на груди и спине. Руки не только защищали, но и украшали узорчатые наручи с серебряной отделкой. Под бронёй была поддета рубаха и штаны из египетской хлопковой ткани. На ногах сапоги из окрашенной кожи. Предполагалось, что это красный цвет, но цвет быстро сошёл, оставив после себя лишь некоторый бордовый оттенок на коричнево-бурой коже. Ещё у Мустафы были поножи, но ходить с ними было неудобно, и без необходимости он их не надевал. А ещё Мустафа разжился цельным остроконечным шлемом с чеканкой и бармицей по кругу с прорезями для глаз.

Мушкила выглядел под стать Мустафе. Он давно уже сменил красочную попону, которая ему досталась после штурма касара близ Тлемсена. Теперь его спину покрывала попона с узорами золотистого и красного цветов. Его уздечка была украшена серебряными элементами. Грива заплетена в косички-дреды с яркими ленточками. Он ходил под новым арабским седлом, а для боя у него были ещё защитные повязки от копыт до колен.

И вот теперь он стоял такой красивый и пускал слюни на конский доспех. Пластинчатая бронь для груди, переходящая в кольчугу по бокам и на круп. А ещё доспех включал налобник, в связке с нашейным составным полупанцирем. Всё это было богато украшено чеканкой и травлением с золотом. Красота. Стоила как сам Мушкила, а то и вдвое дороже. Мустафа даже интересоваться ценой не стал и так понятно, что их капитал такому доспеху не соответствовал.

Мустафа не испугался за свои дирхемы, настолько абсурдным ему показалось желать доспех такой стоимости. Лишь потом, когда они отошли от торговца, Мустафе пришла в голову мысль, что Мушкила даже умнее, чем он о нём думает. Ведь отошёл же сам, не капризничал! Реши Мушкила обидеться на отказ, и пиши пропало такое выгодное дело. Когда Мушкила напоказ «тупит» дел с ним иметь совершенно невозможно. И насрать в сохнущие сапоги может.

Покупательское настроение Мушкиле доспех испортил. Он так и не выбрал на рынке себе ничего. Даже вкусняшек не стал брать, так его пробрало. Ну а Мустафа воспользовался тем, что его компаньон решил сэкономить и всё потратил на ткани. Это был не акт мотовства. Ткань потом жена продаст и с прибылью, несмотря на то, что ещё и себе оставит. Правда, потом эти деньги из семейного бюджета Мустафе уже не вытащить.

* * *

Бывая в окрестностях Феса, Мушкила неизменно поворачивал к дому марабута, чтобы навестить своего друга. Нет, не друга-марабута, а его сына Афара. Только серьёзная спешка могла изменить это правило, а так как конь обычно никуда не спешил, то непосильная задача обосновать спешку лежала целиком на Мустафе. Тот как раз не любил навещать марабута. Может, ревновал коня к его другу, который мог то, чего не мог Мустафа. А может, и из жадности: правила хорошего тона требовали приходить гостю в дом с подарком. С тех пор как женился, Мустафа стал ещё прижимистее. В этот раз путь домой тоже лежал через дом марабута Юсуфа.

Афар подрос и вплотную приблизился к границе, отделяющей мальчика-подростка от возмужавшего юноши. Голос его ломался, поэтому он больше не созывал верующих на совместную молитву.

Мустафа привёз в подарок рукопись-складушку из папируса, ромеи называли такие китабы кодексами. И действительно, на китаб кодекс не тянул по объёму. При этом стоил пять дирхамов, Мустафа сам ни за что не купил бы такой подарок, но Мушкила настоял. Буквально настоял — стоял и не отходил от прилавка. То-то торговец удивился, когда несостоявшийся покупатель вернулся, и поминая шайтана и какого-то любителя почитать, отсчитал пять дирхамов, и повернувшись к коню, попенял тому за его расточительность: «Ну что? Доволен! Сдался тебе этот китаб! Дорогое седло можно купить за эти деньги!»

Расположившись под навесом, Мустафа и марабут вкушали свежие лепёшки, запивали холодным жирным козьим молоком и наблюдали, как Афар читает Мушкиле кодекс с поэзией какого-то восточного араба. Мушкила время от времени бил копытом, требуя остановиться и дать пояснения. Афар стал читать на арабском весьма бегло, поэтому не с первого раза определял слово, которое Мушкила требовал пояснить. Иногда Афар обращался за помощью к отцу, его арабский ожидаемо был хуже, чем у обучавшего его марабута. Так, за вечер с отрывами на салят, все четверо осилили басню про каких-то шакалов (25). Марабуту понравились поучительные истории, и он уже раздумывал, как их встроить в свои проповеди. Мустафа развлёкся новой сказкой, ему её пересказали. Ну а Афар с Мушкилой не только расширили свой словарный запас, но и получили эстетическое удовольствие. Утром Мустафа с Мушкилой покинули гостеприимный дом марабута. Мустафа в этот раз был доволен: подарок получился за счёт Мушкилы, а его получается бесплатно развлекли и вкусно накормили. К тому же с марабутом он удачно сторговал один тюк ткани и спрятал заначку в седельную сумку Мушкилы — самое надёжное место, в том числе от домашних.

По прибытии в ставшее родным селение Мустафа не успел даже снять бронь, как прибежал посыльный мальчишка от аглида Мунатаса с сообщением о созыве войска. Снова предстоял поход.

Мустафа, не мешкая, пошёл к дому Мунатаса узнавать новости. Мушкила увязался следом, и Мустафа не возражал — целее содержимое сумок будет. Мушкилу-то он ещё не расседлал.

— Я погляжу тебе не терпится от молодой жены в поход, — с улыбкой встретил его Мунатас.

Мустафа только рукой махнул, не желая поддерживать тему.

— Куда на этот раз и когда?

— Завтра выходим, сбор в Себу, которая Сеута, — поправился Мунатас. Местные называли свой город Сеутой, а арабы упрямо продолжали называть его Себтой.

Мунатас почесал бороду:

— Гонец прямо не сказал, но слухи ходят про Аль-Андалус… Да и сбор в Сеуте говорит сам за себя. Куда там дальше идти, как не через пролив?

— Эмир же отказал андалузцам? — сам Мустафа ожидал похода на восток в Алжир трясти хаммадидов.

— Так эмир Юсуф ссылался на непокорную Сеуту, а теперь чего? Да и Аль-Андалус страна богатая, — мечтательно выкатил Мунатас главный аргумент. Альморавиды не прекращали свои завоевательные походы ни на год. Экономика молодого государства зависела от военной добычи и трофеев. — Говорят, андалузцы своих кади к эмиру прислали. Теснят их франки (26).

— Добром это не кончится, — покачал головой Мустафа.

— Ты что же, не пойдёшь? — удивился Мунатас.

— Чего это не пойду? Пойду! — удивился в ответ Мустафа. Возможность отказаться у него была. Реграга не всей силой ходили по призыву, это было бы совершенной глупостью. Воин мог отказаться, если ходил в предыдущее лето и вопросов к нему ни у кого не возникло бы. В своём праве. Хотя такая прослойка родового ополчения, как Мустафа и Мунатас являлись, можно сказать, профессиональными воинами, «кормящимися с кончика копья». Поэтому они ходили в походы, пока позволяло здоровье.

Выйдя со двора Мунатаса, Мустафа обнаружил за невысокой стеной «греющего уши» Мушкилу. При виде своего коня воин вспомнил о своей заначке:

— Придётся сдаваться, Мушкила, — поморщился Мустафа. Уходя в поход глупо было зарывать кувшинчик с деньгами так, чтобы никто о нём не знал. То есть раньше Мустафа так и сделал бы, сирота же. Но теперь он был семейным человеком, и в случае своей смерти, должен был позаботиться, чтобы его накопления достались семье. Поэтому верхом на Мушкиле он поехал к своему тайнику. Тайника у Мустафы было два, и второй он сдавать, конечно же, не собирался.

«Вот же умная скотина. Получается, что ехать за деньгами для него как на войну или охоту?»– размышлял про себя Мустафа о причинах безропотного предоставления своей спины Мушкилой.

Мушкила остановился.

«Сглазил!» — Мустафа попробовал подать коня вперёд, но тот упрямо отказывался. Мушкила повернул голову на всадника, оттопырил нижнюю губу и что-то промычал. Мустафе показалось, что прозвучало вопросительно. До Мустафы дошло, и он стал пересказывать коню разговор с Мунатасом и заодно свои выводы по этому походу. Мустафа угадал правильно. Как только он заговорил на интересующую Мушкилу тему, тот сразу возобновил движение.

В таком взаимопонимании и жили воин и боевой конь. Два прохвоста.

25 — здесь имеется в виду список с индийского сборника рассказов-басен, которые в арабском переводе назывался «Калила и Димна». ГГ попался явно неполный текст, за один вечер они бы такое произведение не осилили.

26 — На Пиренейском полуострове, как пришлых называли «маврами», так и мавры крестили своих противников под одну гребёнку «франками». Лет за триста до описываемых событий именно франки остановили экспансию берберов (амазихов) в Европу.

Глава 13

Плавания Мушкила не боялся. Его камни шептали, что может быть неприятно, но ничего страшного, если, конечно, погода хорошая. А погода в день переправы стояла хорошая. Откуда ему знать, что хорошая погода для коня и хорошая погода для моряка — это две разные погоды?

Мустафа волновался зря, Мушкила спокойно зашёл в трюм корабля и выкаблучивался чисто в воспитательных целях, чтобы Мустафа не привыкал его привязывать. У Мушкилы было ощущение, будто он уже путешествовал морем. Впрочем, он не сомневался, что это знание пришло от «камней».

Стоять в темноте было скучно, свет в трюм проникал слабо. Через некоторое время началась качка, приведшая в волнение лошадей. Воины спустились в трюм, успокаивать своих коней, но, пожалуй, только добавили беспокойства, потому что сами стали время от времени блевать. Некоторые стали настолько вялыми, что уползли из трюма наверх. Мушкиле тоже стало нехорошо. Сколько это продолжалось, он не знал, потерял чувство времени в тёмном трюме. Но понемногу он приспособился. Под его брюхом был натянут гамак, который принимал его вес в крайних положениях при качке. Так он и перекатывался с ног на гамак, обратно на ноги и снова на гамак. И незаметно уснул.

Снилось Мушкиле будто он бежал по лугу, под ногами его лежала сочная пахучая трава. Луг окружали поля, с которых двуногие собирают зерно, а впереди был город. Нет, Город. Обнесённый высокими стенами, опоясывающий несколько холмов, верхние части которых выглядывали из-за стены белоснежными стенами заданий с колоннадами и терракотовыми крышами. Луг превратился в дорогу, замощённую камнем. Бежать по ней стало неприятно, он сошёл с дороги на мягкую землю, и тут, откуда ни возьмись, сзади-сбоку на него навалился огромный вожак табуна. А себя Мушкила вдруг обнаружил годовалым жеребёнком. Детские страхи Мушкилы вспыхнули с новой силой, и он лягнул вожака обеими задними ногами, вложив без остатка все свои силы.

Мушкила проснулся. Задние ноги болели, аж копыта ныли. Видимо, лягался он по-настоящему. Рядом встревоженно всхрапывали другие лошади.

Ещё через некоторое время лошади заволновались всерьёз, под настилом трюма заметно плескалась вода. Воды до этого не было, сонное состояние прошло. На волнение лошадей снова пришли двуногие, которые мгновенно разнесли панику по всему кораблю. Мушкила сам слышал тихое журчание воды где-то в районе своей задницы.

Один из «камней» распался на кучу песчинок, которые стали растворяться, оставляя в чём-то даже приятный горько-солёный вкус новых знаний. Теперь Мушкила знал, как тонут корабли из-за течей, переворачивания на волнении, разбивания о прибрежные камни, а также дурных жеребцов, проламывающих доски борта.

Кони в трюме бесновались, чувствуя неприятности. Один Мушкила стоял спокойно, всем своим видом выражая: «Это не я».

Вода уже выплёскивалась через щели досок в настиле трюма, омывая копыта коней. Двуногие наверху гомонили так, будто дрались. Вода медленно прибывала. Мустафа спустился, подошёл к спокойному с виду Мушкиле, чему-то удовлетворённо кивнул и сказал:

— Берег уже рядом, скоро закончится, — и побежал наверх к другим двуногим.

Галеру крепко встряхнуло, снизу заскрежетало. Двуногие спустились в трюм и принялись отвязывать лошадей. Другие тем временем вскрывали законопаченные двери трюма. Когда двери откинулись, то перед Мушкилой расстилалось море, которое заплёскивалось волнами в трюм. Вдалеке над морем виднелась огромная скала.

— Давай, Мушкила, надо плыть! — Мустафа вытягивал коня к выходу. Сам-то Мустафа плавать не умел, даже форсировать большие реки ему не приходилось. Обходились до этого бродами.

На выходе Мушкила упёрся. Плыть через море до скалы не представлялось возможным. Он-то свои силы оценивал реалистично, в отличие от Мустафы, у которого от переполнявшего героизма от вида открытой воды заметно дрожал голос. Самообладания, однако, Мустафа не потерял и стал махать в другую сторону, жестами объясняя, что плыть надо, огибая корабль. Как только его объяснения дошли до Мушкилы, конь без сомнений бросился в воду, сразу заворачивая к берегу. Берег был близко, нос галеры был практически на берегу, в нескольких локтях. За Мушкилой посыпались в воду и остальные лошади, поддавшись стадному инстинкту.

Триерарх решил, что до Альхесираса галера не дойдёт и скомандовал выброситься на ближайший годный для этого берег. Выгрузив лошадей и свою поклажу, люди стали затягивать галеру ближе к берегу и крепить к камням, чтобы не унесло. Не все всадники последовали за своими конями, ринувшимися за Мушкилой. Может, поэтому никто не утонул. Мустафа лежал на берегу и блевал. После перенесённый морской болезни его желудок был пуст, но, выводя Мушкилу, он снова нахлебался воды. Еле удержался за гриву, потому что даже воинский пояс не снял, дурак. Хорошо, что грива Мушкилы была заплетена в косички, которые не только амортизировали удары по шее, но за них ещё удобно было держаться. Теперь его выворачивало морской водой.

Подошёл аглид, румяный, как сволочь:

— Мустафа, собираемся и идём в Альхесирас.

Мустафа поднял голову:

— А как же галера?

— Пусть сам разбирается. Этот олух, — аглид явно имел в виду триерарха, — обвиняет нас в том, что наша лошадь пробила ему борт. Вот старый пенёк, ты толщину тех досок видел? Чтобы их пробить, она насквозь гнилая должна быть.

Мустафа невольно посмотрел на Мушкилу. На него же смотрел и аглид, только изучающе. Моряки нашли место течи и подозревали именно этого вороного жеребца. Мушкила фыркнул и, отвернувшись вполоборота, стал рассматривать прибрежные кусты, демонстрируя чисто гастрономический интерес.

— Собираемся и уходим, — ещё раз распорядился аглид. Мустафа вымученно кивнул.

* * *

Лагерь с каждым днём прибывающего войска альморавидов рядом с городом не выглядел лагерем союзного войска. Африканцев в город не пускали, опасались. Однако передача Альхесираса была условием оказания «братской» военной помощи со стороны альморавидов. Каиды альморавидов были недовольны андалузцами, которые затягивали передачу города. Альхесирас был как бы в осаде. На словах Юсуфу ибн Ташфину, эмиру альморавидов требовалась безопасная гавань для ввода и последующего вывода войск, но даже простому воину как, например, Мустафе было ясно, что Альхесирас станет опорной базой для дальнейшей экспансии альморавидов в Аль-Андулус. Безусловно, андалузцы это и сами понимали, когда призывали альморавидов на помощь против натиска «неверных» франков. Но видно, рука не разжималась отдавать своё. Кончилось всё тем, что альморавиды полностью блокировали город и высадили десант на верфи города, которые были защищены стенами, но не с моря. После коротких переговоров, занявших несколько дней, эмир Севильи прислал приказ местному гарнизону о сдаче, и из города потянулись караваны с пожитками в сопровождении местных жителей, испугавшихся новых властителей.

Отряд Мунатаса ничего этого не застал. Зато попал на раздачу жалованья. Про эту практику реграга уже слышали, эмир Юсуф стал платить жалованье войскам. Видимо, покупал лояльность лемтуна и массуфа, которые составляли ядро войска альморавидов. Кроме того, ходили разные слухи о соперничестве, если не вражде с Абу Бакром, соправителем Юсуфа, действовавшем на юге в Сахаре и Сенегале.

Мусмуда такой чести — выплате жалованья, удостоились впервые. Причина этому каидами альморавидов не скрывалась: в Аль-Андалус жили братья по вере, пусть и не очень правильные, поэтому грабить их запрещалось. Местные эмиры также обязались снабжать войско продовольствием и фуражом. Так что выплата жалованья должна была снизить желание воинов собирать трофеи раньше времени.

«Жалованье — это хорошо, нельзя грабить — это плохо. Однако война покажет», — дружно решили аглиды масмуда, жившие простой мудростью «дают — бери».

По мере переправы войска каиды формировали свои корпуса и уходили в сторону Севильи, которая и была точкой сбора всех союзных войск. Пока отряды скапливались и получали продовольствие от союзников Мушкила обегал всю округу и даже сунулся в город, пользуясь тем, что плату сейчас за вход никто не взымал.

Мушкила был уже известной «достопримечательностью» в войске, многие его знали. Некоторые приманивали вкусняшками, но Мушкила не вёлся, не доверял двуногим. Альхесирас мало чем отличался от Сеуты. Такие же дома, порт под стенами города. Разве что две реки, впадающие в море вблизи города, выгодно отличали от засушливой Сеуты. В городе была интересная мечеть, но из мечети его погнали разозлившиеся двуногие.

Вернувшись к Мустафе, конь призывно заржал, зовя его за собой. Звал и уходил, возвращался, потому что Мустафа не шёл за ним. Снова звал и опять уходил оглядываясь.

Мустафе никуда идти не хотелось, но он знал, что Мушкила не отстанет, а за отказ отыграется позже. Он пошёл следом и очень быстро понял, что Мушкила ведёт его к реке.

«Опять купаться. За что мне такой грязный конь попался, в каждой речке норовит помыться!» — сокрушался Мустафа, по дороге собирая в тугой пук сухую траву для мочалки.

* * *

Пламя в костре еле держалось, грея подвешенный котёл с варевом. У костра собрались двенадцать наиболее авторитетных воинов отряда реграга аглида Мунатаса. Молодых и ненадёжных отослали под разными предлогами. Не было только Мустафы, но и его отсутствие было не случайно. Мужчины тягостно молчали.

— Может убить его? Взденем на копья с разных сторон. Что он нам сделает? Проткнём ему брюхо и дело с концом, — лицо говорившего застилал огромный фингал, который он набил себе сам, налетев на одну из частей рангоута, когда галера выбросилась на отмель.

Большинство дружно обратило взгляд на Виноруза. Виноруз был, пожалуй, самым старшим по возрасту воином. У него даже сын был в том же отряде. Не то чтобы Виноруз был великим воином, но растеряв лихость молодости, смог накопить немного мудрости взамен. Ну или осмотрительности.

— Можно ли убить джинна простым копьём? — ответил вопросом на вопрос Виноруз. — А если и убьём, то вдруг он переселится в другого? А мы даже не узнаем в кого? И потом Мустафа…

— С Мустафой решим, — перебил его другой воин. — Скинемся из добычи.

— Может он сам… — продолжил подавать идеи воин с фингалом. Но его тут же перебили несколько человек:

— Нет, он околдован этим джинном… Проболтается, джинн узнает… Если он за насмешки нас утопить готов, то за убийство…

— А если лошадей убрать, чтобы он в них не переселился, а сами будем пешими? — искал способ всё же грохнуть джинна фингалоносец.

— Ну и как ты собираешься это сделать? — воин, предлагавший скинуться из добычи, развёл руками на округу. Костерок окружал войсковой лагерь, в котором смешались люди и кони. Хотя людей всё же было гораздо больше. Войско альморавидов было преимущественно пешим.

Снова повисло тягостное молчание, разбавленное гомоном окружающего лагеря.

— Я вот что думаю, — прервал паузу Виноруз, — не хотел джинн нашей смерти, пугал он.

— Ничего себе пугал, — возразил один из арифов, — у меня молодой чуть не утонул.

— В дюжине локтей от берега, — возразил Виноруз. — Ты поглядывай за ним. С таким везением на переправе через ручей вместе с конём захлебнётся.

Воины заухмылялись. Постебаться над молодыми — простая радость для ветеранов.

— А если бы не успели до берега дойти? — не перестал сомневаться ариф.

— Вот я о том и толкую, — продолжил свою мысль Виноруз. — Ведь этот шайтан не бесновался. Один раз стукнул — аж галера вздрогнула. И всё, решил, что достаточно. Очень уж похоже, что подгадал, когда надо. Чтобы мы обосрались, но не утонули. Да и сам бы он утонул, привязанный же в трюме был.

— Так что ты предлагаешь, Виноруз?

Виноруз оглядел внимательно всех присутствующих. Потом уставился в костёр и произнёс:

— Насмешки прекратить, относиться уважительно. На подарок скинуться, — Виноруз посмотрел на воина, предлагавшего подобное, — но не Мустафе, а коню. Самому. Дорогой чтоб, красивый и коню удобный. Мустафа говорит, что попоны красивые любит и на доспехи конские засматривается.

— Подношение джинну! Ты с ума сошёл, Виноруз?

— Ну как хотите! — «умыл руки» Виноруз и покинул их кружок.

Посовещавшись ещё в отсутствие обидевшегося Виноруза, мужчины решили, что попробовать убить джинна у них возможность будет всегда, а вот задобрить или договориться только до покушения. Не так уж глубоко нормы ислама проникли в сердца амазихов. Синкретизм с язычеством присутствовал сплошь и рядом. К тому же джинн воюет на их стороне. Вроде.

* * *

Корпус каида Давуда ибн Аиши, в который входил отряд реграга Мунатаса, дошёл до Севильи и стал лагерем. Здесь ожидалось подкрепление в виде союзных войск из Альмерии, Гранады и Кордовы. Пользуясь оказией, Виноруз с сыном ранним утром отлучился из лагеря, чтобы навестить маркитантов из Севильи. Вернулись они лишь ближе к вечеру. Вокруг него собрались старшие воины и потребовали от него продемонстрировать покупку. После чего, поцокав языками и удовлетворённо покивав, похвалили Виноруза и двинулись к Мустафе, по пути собирая остальных воинов отряда. К Мустафе, сидящему наброшенному на траву седле и занимавшемуся чисткой меча, подошёл уже практически весь отряд.

Движуху Мустафа заметил сразу и то, что к Винорузу сразу подошли старшие, ему не понравилось. Это означало, что они что-то затевали, но без Мустафы. А раз так, то против него. Про логику Мустафа ничего не слышал, он руководствовался жизненным опытом. Воин напрягся, но вида не подавал, невозмутимо продолжая свою работу. Мушкилы рядом не было. Обычно, если Мушкила не пасся, то он, пользуясь предоставленной свободой, шатался по лагерю, наблюдая за занятиями людей и слушая их разговоры.

— Мустафа, а где твой Мушкила?

— Я ему сторож? Гуляет где-то тут. Зачем он вам? — Мустафа продолжал делать безразличный вид.

Вперёд выступил Виноруз:

— Мустафа, позови его. На твой зов он приходит.

— Зачем? — Мустафа встал, продолжая держать в руках обнажённый меч.

Виноруз не стал оглядываться на товарищей, а, открыто взглянув в глаза Мустафе, произнёс:

— Мы хотим договориться с твоим джинном. Ты же договорился с ним? Вот и мы хотим. Нам всем не понравилось тонуть в море. И неизвестно, что он ещё выкинет. Мы принесли подарок.

Мустафа сделал вид, что удивился. Хотя на самом деле у него засосало под ложечкой. Если эта история в такой интерпретации дойдёт до альморавидов, то будут неприятности.

— Мушкила не джинн! Джинн не стал бы спокойно стоять при чтении Корана рядом с имамом.

Воины, стоявшие вокруг Мустафы, хранили молчание. Они, не сговариваясь, делегировали переговоры Винорузу.

— Мустафа, ты знаешь, что Мушкила не обычный конь, и мы это знаем. Позови… Мушкилу. Мы не хотим ничего дурного, — напряжение Мустафы было уже заметно, и Виноруз попытался успокоить его.

Мустафа оглядел обступивших его воинов, задумался. Опыт общения с купцами в караванной страже не прошёл бесследно, он спросил:

— Что за подарок?

Виноруз кивнул сыну и тот вынес и положил к ногам Мустафы тяжёлый тюк.

— Конский доспех для Мушкилы! — гордо объявил Виноруз.

Глаза Мустафы округлились, он поднял глаза на Виноруза и с ехидцей заметил:

— А как же серебряные стремена, а?

Виноруз если и смутился, то за словом взаймы не полез:

— Зачем серебряные стремена такому боевому жеребцу, не кобыла же, а вот доспех очень даже нужен! Тут кольчужное плетение по груди и бокам. Мушкила сильный конь, должен выдержать. Только вот налобник…

Виноруз явно сомневался, позволит ли Мушкила одеть себе на голову защиту. Однако Мустафа громко свистнул и крикнул:

— Мушки-ила-а! Мушки-ила-а!

Мушкила рысью вывернул из-за ближайших шатров и подбежал к Мустафе, словно рассекая окруживших его людей. На самом деле воины сами расступились.

— Тебе хотят сделать подарок, друг! — пояснил свой зов Мустафа. Мушкила изогнул шею, подняв голову выше.

«Словно приосанился», — отметил про себя Виноруз. В этот раз он оглянулся на товарищей, ища поддержки, но понял, что и дальше говорить придётся ему. Никто не хотел ставить себя в дурацкое положение, вступая в переговоры с конём.

— Хрм. Мушкила, мы все, — он обвёл руками, указывая на собравшихся, — просим у тебя прощения за своё недостойное поведение и обещаем впредь проявлять достойное тебя уважение.

«Во завернул! Как купец», — удивился Мустафа.

Тем временем, повинуясь жесту отца, сын Виноруза стал раскрывать тюк у ног Мустафы.

— Прими от нас этот подарок, достойный такого боевого храброго коня. Пусть он защитит тебя в битве! Прими нас как боевых товарищей и не чини зла!

Мушкила опустил голову, разглядывая разложенные на украшенной вышивками попоне элементы конского кольчужного доспеха. Скосил взгляд на ухмылявшегося Мустафу и выпрямился. То есть снова поднял высоко голову. Некоторое время конь и люди смотрели друг на друга. Затем Мушкила нетерпеливо топнул передним копытом.

— Одевай, — расшифровал посыл коня Мустафа.

Виноруз умоляюще поглядел в глаза Мустафы:

— Поможешь?

— Надоело мне от него выслушивать, что я попону не так кладу, подпругу плохо затягиваю, уздечку одевать не умею. Ваш подарок — вот вы и наряжайте! — стал глумиться над товарищами Мустафа. Мстил за напряг, не без этого.

После таких слов добровольцев не находилось. Далеко не все поняли, что Мустафа шутит. Мушкила нетерпеливо топнул ногой ещё раз.

Виноруз вздохнул и призвал сына на помощь. Вдвоём они накинули на Мушкилу попону, расправили. Накинули седло. Всё это время Мушкила стоял, не шелохнувшись. Приободрившись, отец с сыном споро стали крепить элементы доспеха: нагрудник с пластинами и кольчужную накидку на спину и бока.

— Ну как? — спросил коня Мустафа, держа в руках конский шлем.

Пфр-фр!

— Тогда пригнись, — Мустафа протянул вперёд шлем, представлявший собой налобник, соединённый с пластинчатой защитой холки. Понимание как, что и к чему крепить пришло не сразу. Пришлось даже снимать нагрудник и устанавливать заново. В конце концов, Мушкила оказался облачён в броню, прикрывавшей голову, холку и грудь цельным металлом или пластинами, а шею, бока и круп — кольчужным плетением. Доспех был начисто лишён украшательств в виде узоров, золочения или серебрения. Немного чеканки по краям пластин и всё. Но и такой доспех был по стоимости сопоставим с ценой элитного коня.

Мушкила стал гарцевать, прыгать из стороны в сторону, проверяя доспех. Дал круг почёта вокруг отряда и вернулся на прежнее место. Удовлетворённо фыркнул и… изобразил медленный кивок головой.

Мустафа развёл руками, перевод не требовался. Люди склонили головы в ответ и с облегчением стали расходиться.

Мирный договор с джинном был заключён.

Глава 14

Такая война Мушкиле нравилась. Никакой спешки, все постоянно двигались, но перемещались медленно. В дальние разъезды ходить не приходилось, а так как основная масса войска амазихов была пешей, то движение войска было медленным и необременительным для всадников. Свободного времени у Мушкилы образовалось в избытке. Лагерь сбора войск под Севильей расположили неблизко от города, да и горожане открыли внешний рынок за границами стен, чтобы заморским гостям не было причин соваться в город. В Севилью (27) можно было попасть только в составе свиты какого-нибудь каида.

Севилья располагалась в низменности на берегу судоходной реки и имела свой порт. Несмотря на летнюю жару, река давала необходимую влагу, и растительности было много, если не ходить пастись с табуном. Мушкила, пользуясь своей свободой, набирал необходимую организму клетчатку поодаль и при этом наводил потраву на сельскохозяйственные угодья местных, но из-за одинокого коня местные на конфликт не решались. Даже не особо гоняли его. Сытая жизнь превратила Мушкилу в статного красавца, а богатая сбруя говорила о принадлежности знатному воину. Крестьяне не хотели рисковать, ведь очевидно, что хозяин коня где-то поблизости. Никому и в голову не приходило, что конь оборзел до невозможности и ходит один.

Сочную траву Мушкила любил и ненавидел одновременно. За что любил? Ну кто же из коней её не любит? А вот бесило его то, что на её ощипывание уходила уйма времени, пока в другом месте происходило что-то интересное. Луга и чужие сады — очень скучное место, если на них нет войскового лагеря.

При возвращении в лагерь Мушкила был окликнут. Обычно Мушкила такие оклики игнорировал. Лошадников, желающих погладить понравившегося коня в обмен на вкусняшку, в войске имелось много, но такие ласки претили Мушкиле. Однако голос показался знакомым и на повторный окрик конь остановился и разглядел в окружении двуногих машущего рукой приятеля Афара. Мушкила радостно всхрапнул и побежал на встречу, день обещал быть весёлым и насыщенным.

Марабут решил не пропускать дальний поход, хотя какой же он дальний. Чтобы завоёвывать Ифрикию (28) пришлось бы идти куда дальше, однако поход за море подспудно воспринимался дальним. Военный поход для целителя был сродни поре жатвы для земледельца. Репутация целителя у марабута Юсуфа была высокой, а в лечении марабут никому не отказывал. Выживет, слава Аллаху. Нет, иншалла. А выжившие воины были благодарны и часть добычи отдавали в благодарность марабуту. Не беден был марабут, а после знакомства с Мушкилой и отношение к скотине у него поменялось. По крайней мере, в повозки, а у него теперь их было две, запрягал уже хорошо откормленных две пары крепких невысоких лошадок.

К палатке марабута Афар с Мушкилой подошли ровно к полуденной молитве. Марабут улыбнулся коню как старому знакомому, упомянув его в короткой проповеди. Поглядите, люди: даже животные тянутся к истинной вере.

Мушкила содержание многих сур уже знал, некоторое даже наизусть. Ему было скучно, но Афар молился, делать ему было нечего, поэтому он стоял и прислушивался, не появилось ли чего нового. Так или иначе, но бывая в гостях у марабута, Мушкила старался салят не пропускать. Это производило благоприятное впечатление на марабута и улучшало его отношение. Их играм с Афаром он не препятствовал и даже освобождал Афара от других дел ради общения с Мушкилой. Благо теперь марабут брал в поход двух слуг и младшего сына Умара. Голос Умара, теперь созывающего на совместную молитву вместо Афара, был громкий и пронзительный, но, по мнению Мушкилы, противный. Было в нём что-то от визга африканских волков, что вызывало желание наступить копытом на мальчика.

Умар тоже желал поиграть с красавцем жеребцом, но Мушкила его чурался. Умар был обычным ребёнком и не обладал пытливым умом Афара. Его интерес был только в том, чтобы покататься, ничего не принося взамен. Кончилось тем, что Мушкила его укусил. Несильно, но чувствительно. После этого Умар стал его бояться и близко не подходил.

Излюбленным местом времяпрепровождения этой парочки стал берег Большой реки — Алвидилкабир (29). Здесь они купались, занимались письменностью на глинистом берегу, а после полудня перемещались под тень каштана, летнее солнце в Аль-Андалус было немногим слабее солнца Сахары. Вечером Афар катался на Мушкиле, а после прогулки снова купались, шли на вечерний салят и расходились до следующего дня.

Во время такой прогулки Мушкила заметил вновь прибывший в лагерь отряд, который внешне мало чем отличался от остальных воинов, но разница всё же была. Мушкила остановился, рассматривая устраивавшихся на стоянку воинов.

ХЩ! Хщ-хщ! Зашуршали «камни» у него в голове. Ну конечно! Язык! Речь воинов была не похожа ни на арабскую, ни на речь амазихов. Более того, Мушкиле она показалась знакома. Не то чтобы он её полностью понимал, но различал речь на отдельные слова и понимал часть из них. Жернова в его голове стали крошить камушки и отдавать новые знания, благодаря которым он чуть ли не мгновенно стал лучше понимать речь этих странных чужих двуногих. Только вот речь их была «кривой» и неправильной по мнению «камней». Правильная речь должна звучать по-другому, но как именно Мушкила не знал.

Афар тоже заинтересовался чужаками, но в отличие от коня у него был язык, пригодный для общения с другими двуногими, которым он и воспользовался, порасспросив соседних амазихов. Выяснилось, что прибывший отряд — наёмники-франки из Альмерии. Точнее отряд пришел из Альмерии, а состоящие в нём наёмники были франками с севера. Местные княжества свободно нанимали наёмников франков, а те не прочь были заработать на войне между княжествами или даже своими королями.

— Ничего удивительного, — Афар пробовал свои силы в проповедях на Мушкиле, заодно объясняя ситуацию, — это мы, альморавиды, пришли на джихад (30), а для местных эмиров это междоусобная война. Тот же Альфонсо (31), которому платят дань эмир Севильи Аль-Матамид, прятался от своего брата при дворе эмира Толедо (32), прежде чем вернул себе трон отца. А потом ещё захватил Толедо и держал в осаде Севилью. Они здесь заветов Муххамеда не соблюдают и больше между собой режутся, для чего и нанимают франков. Вот франки их и теснят потихоньку.

Афар замолчал, и Мушкила замотал головой вверх-вниз, требуя продолжения.

— Продолжать? Ну слушай, что рассказал мне мой отец про этого Альфонсо, с армией которого мы будем сражаться, — тут Афар смутился и поправился, — ты будешь сражаться с Мустафой. Там на севере есть несколько тайфу как и здесь, э-э… королевствами они себя называют. Леон, Кастилия, Наварра, Арагон, Галисия и ещё какие-то, не помню. Так вот, ещё сорок лет назад, когда мой отец только родился, королевства Кастилии ещё не было, оно было графством королевства Леон, на которое претендовало королевство Наварра. В то время при дворе короля Леона убили графа Кастилии, который приехал жениться на сестре короля. Представляешь, какие дикари? Совсем эмира своего не уважают. У франков наследование по женской линии может идти, если мужская пресеклась. Вот и оказалось, что графу унаследовала жена короля Наварры. Ну раз так, то короли Наварры и Леона договорились, чтобы, значит, не воевать, поженить младшего сына короля на той самой сестре короля Леона. Так значит, Фердинанд, отец нынешнего Альфонсо стал графом Кастилии. Потом умер его отец, король Наварры, и король Леона захотел вернуть себе Кастилию, но молодой Фердинанд его разбил и рассказывают, что убил лично в сражении. Ясное дело, что с Фердинандом было войска короля Наварры. Ну а про чудно́е правило наследование я тебе говорил? Вот и достался Фердинанду трон Леона по жене. Старшему брату его, ставшему королем Наварры, не понравились успехи брата, и он напал на Кастилию, но также был разбит и убит в сражении. Земли Наварры Фердинанд поделил уже с наследником короля Наварры, сыном этого самого, убитого в сражении. Прости, Мушкила, у этих франков никакой фантазии на имена. У них все короли то Санчо, то Педро, то Гарсия. Я запутался в них и не помню кого, как точно называли.

— Так вот, — продолжал разглагольствовать Афар, покачиваясь на спине коня к реке, — этот Фердинанд осаждал и Толедо, и Севилью. И оба эмира от него откупились данью. Также данью поклонились Бадахос и Саррагоса. Вот какой был король. Осталось у него три сына и две дочери. Старшему сыну Санчо досталась Наварра, среднему Альфонсо Леон, а третьему… (33) опять забыл… Третьему досталась Галисия. А дочерям оставил по городу во владение, находящихся рядом, Торо и Самора. Однако старшему сыну показался раздел наследства отца несправедливым, и он пошёл войной на брата Альфонсо. Причём разбил его, но как бы не до конца. Потом два брата вроде помирились… чтобы пойти войной на третьего, младшего, который стал королём Галисии. Младшего брата, как водится, старшие побили, и тот сбежал к правителю Севильи аль-Мутамиду. За что потом Альфонсо аль-Мутамиду это припомнил, осадив Севилью. Ну так, что дальше? А вот… Не прошло и три года и браться снова поссорились, и старший Санчо снова разбил Альфонсо, но в этот раз взял его в плен и держал в заточении, а сам взял корону Леона. Из двух его сестёр одна подчинилась Санчо, а вторая нет. Более того, помогла сбежать Альфонсо. И куда побежал Альфонсо? В Толедо же побежал. И опять толедский эмир Мамун укрыл франка. Санчо тоже был крепкий правитель, почти объединил франков на севере, но удачи ему не хватило. Из-за непокорной сестры он осадил её город Самору. И вот там к нему под видом перебежчика сестра подослала убийцу, который этого Санчо и зарезал. Альфонсо, не будь дураком, тут же сбежал из Толедо и стал новым королём. Младшему брату это сильно не помогло. Тот сначала вернулся на трон Галисии, но уже через год Альфонсо хитростью захватил его в плен и держал в плену до самой смерти. У сестры своей, которая убила Санчо, город отобрал в наказание за убийство короля и брата. Три года назад он был здесь под стенами Севильи и целых три дня осаждал город, пока не получил свою дань. В прошлом году он захватил Толедо. Вот такой король Альфонсо, которого прозвали Храбрым.

Под конец рассказа у Афара уже заплетался язык, но он нашёл благодарного слушателя. Мушкиле нравились такие истории, которые во множестве ему рассказывал юноша. Его словарный запас уже был достаточно большим и разнообразным, чтобы понимать практически всё, что ему рассказывал весьма образованный по местным меркам сын марабута. К тому же Мушкила по себе знал, что чем больше он узнавал нового, тем охотнее «камни» делились с ним пониманием, как устроена жизнь двуногих.

* * *

У вечернего костра марабут с сыновьями ужинали. Втроём. Слуги будут есть потом, после хозяев. Умар, набегавшись за день и осоловевший от сытного ужина, клевал носом, и отец милостиво отпустил его спать. Афар же припозднился и сейчас уплетал за обе щеки тушёное, щедро перчёное мясо. Марабут был строг с сыновьями, но сейчас, когда его лицо было в тени вечера и его никто не видел, он с родительским умилением наблюдал, как ест его первенец.

— Как твои успехи в обучении коня чтению, сын? — с улыбкой спросил марабут. В шутку спросил, не ожидая ничего особенного. Это понял и Афар, которому стало обидно, и он прежде времени выболтал то, что хотел придержать до получения более весомых результатов:

— Он учится писать, отец!

Марабут приподнял кустистую бровь и, сохраняя улыбку на лице, уточнил:

— И как? Получается?

Афар огорчённо вздохнул и слегка махнул кистью:

— Да ерунда получается. Копытом чертит по мокрому песку, но куда там. Его копытами хворост рубить, а не чертить! — Афар, видя реакцию отца, продолжающего ухмыляться, раззадорился. — Я сначала тоже подумал: «Что за ужасные каракули!». Наверное, подражает, как это делал маленький Умар. Но Мушкила же умный. К тому же иногда у него получается что-то похожее на буквы. Я стал внимательно смотреть, что он делает. Вот, отец, если присмотреться, как он копытом водит, то гораздо понятнее становится. Писать на песке он не может, но старается написать. Я иногда могу разобрать, что он копытом пытается вывести.

Ухмылка марабута слетела. Сегодня он поверил сыну сразу, слишком сильное впечатление он доставил отцу в прошлый раз. Марабут выпучил в изумлении глаза и шёпотом с затаённой надеждой спросил:

— И что? Что он написал?

Афар смущённо потупился, но ответил:

— Помой меня…

Марабут некоторое время таращился на сына, а потом расхохотался. Он смеялся всё сильнее, слёзы полились из его глаз, он вытирал их руками, упал на спину и продолжал хохотать. Афар с изумлением смотрел на катающегося отца. Таким он его никогда не видел. Ему снова стало обидно. Он решил, что зря он поторопился и рассказал отцу.

Марабут смеялся не над сыном, если это вообще был смех. Скорее уж истерика. Если марабут и смеялся, то над самим собой: «Вот старый дурак! А ты наверное ожидал, что конь будет первыми словами „бисмиллях“ (34) писать?»

* * *

Третий день подряд Мушкила пропадал с Афаром. Если раньше конь время от времени попадался на глаза, обозначая своё присутствие, то эти три дня он даже не приходил за дневной порцией зерна. Мустафа на заводной кобыле отправился на поиски и нашёл его у реки с Афаром, конечно. Приревновал.

Поэтому, когда Мушкила призывно заржал и замахал хвостом, намекая на вечернее купание, Мустафа сначала не отреагировал, а потом и вовсе зло ответил:

— Ну что? Не видишь я занят!

Мушкила недовольно захрипел. Поворчал-поворчал и развернулся уходить.

— Стой! Подожди, сейчас пойду, — Мустафа спохватился, что своими обидами сделает только хуже, и пошёл на попятную.

Воды реки была тёплой и утоление от жары давала только на выходе из воды. Мустафа оттёр пот с шерсти коня пуком травы, сполоснул его из кожаного ведра и лёг на мелководье сам отмокая. В это время зазвучал, перекрывая гомон лагеря, противный голос Умара, зазывающего на салят к палатке марабута.

— Хрым-м? — Мушкила повернул голову к Мустафе. Тот махнул рукой, подразумевая, что не пойдет. Тогда Мушкила вышел из воды и двинулся на голос муэдзина.

Мустафу прострелила догадка: «Это что же? Мушкила теперь и татхир (35) соблюдать будет?»

27 — Арабы, населяющие в то время Севилью, называли город немного по-другому — Ишбилья, но для удобства здесь и далее автор использует европеизированные названия городов Пиренейского полуострова.

28 — территория современного Туниса

29 — современное название реки Гвадалквивир

30 — понятие в исламе, означающее борьбу за веру. Нам больше известен военный джихад — священная война за веру (против неверных-немусульман).

31 — имеется в виду король Леона, Кастилии и Астурии Альфонсо VI Храбрый. Тот ещё персонаж. Не призови андалузцы альморавидов, понятия Реконкисты мы бы, скорее всего, не узнали. В 11 веке всё для мавров и кончилось бы.

32 — арабское название города Толедо — Тулайтула, но не буду путать Читателя. И так много новых названий.

33 — Гарсия (подсказываю). Афару никак не удаётся запомнить имя Гарсия.

34 — сокращённая фраза «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». С этой фразы начинается каждая сура (глава) Корана.

35 — Татхир — состояние ритуальной чистоты. В полном понимании чистоты как внутренней так и физической чистоты тела. Для физической чистоты тела мусульмане проводят ритуальное омовение. Любые виды богослужения в исламе допустимо проводить только в состоянии татхир. Соответственно, перед намазом мусульманин совершает омовение. Опасения Мустафы в этом случае понятны. Он опасается, что теперь ему предстоит подмывать своего коня по несколько раз в день:))

Глава 15

Поздним утром Афар намеревался улизнуть опять гулять с Мушкилой, но был остановлен марабутом. Афар почтительно встал перед отцом, ожидая чего угодно. Он раскаивался в том, что накануне распустил язык и был крайне недоволен собой.

Марабут протянул ему деревянную палочку с уплощением на одном из концов — лопатку, которой обычно помешивали варево в котелках. Только это лопатка по размеру была меньше обычной. Афар удивлённо поднял взгляд на отца.

— Пусть попробует этим, — марабут показал, как пользоваться лопаткой, обозначив движением, засовывающим уплощённый конец лопатки в рот, и покрутил головой. Понимание искоркой мелькнуло в глазах Афара, и он принял лопатку из рук марабута:

— Спасибо, отец! — с чувством поблагодарил отца Афар. Он не ожидал такого от отца после насмешек накануне.

Действительно, с лопаткой дела с писаниной у Мушкилы пошли лучше. От его каракулей Афар кривился, но признавал, что теперь они вполне читаемы для грамотного человека. Круговые петли и завитушки с помощью движения языком по лопасти лопатки, прижатой к нёбу, получались гораздо лучше, чем у ноги коня, не приспособленной к мелкой моторике.

Здесь, в лагере близ Севильи, Мушкила был по-настоящему счастлив. Занятия с Афаром не только давали ему новые знания, но и разжигали его любопытство. Мир становился ему понятней. Даже с «камнями» он научился взаимодействовать. Если раньше они выдавали ему заложенный смысл случайным образом, то сейчас Мушкила мог, столкнувшись с непонятным, усиленным вниманием «призвать их к ответу» и, как правило, камни отвечали. Не всегда полно и понятно, но прогресс имелся. Мушкила окончательно убедился в природе своих «камней». Они заключали в себе знания, которые он не мог постичь сразу. Чтобы раскрывать «камни» полнее, нужно ему самому узнавать больше и учиться новому. Оставался вопрос: откуда они?

Впрочем, на этом прогресс в «конской каллиграфии», как в шутку называл их занятия Афар, закончился. Войско двинулось к Бадахосу, и больше такой удобной поверхности для письма, как на берегу реки на стоянках не попадалось. Путь лежал через невысокие горные хребты водораздела, отделяющие тайфу Бадахос от тайфа Севильи. Лопатка для письма заняла своё место в седельной сумке Мушкилы. Её с удивлением обнаружил Мустафа, собиравший и перебиравший вещи перед выступлением. Однако выкинуть её не смог, Мушкила возмутился и вынудил своего двуногого положить вещь обратно в сумку.

— Да сдалась тебе эта ложка? От неё никакого толка! Она же маленькая. Да и не пользуешься ты ложкой. Что за блажь? — ворчал Мустафа, но Мушкила не мог объяснить, что естественно. Несмотря на то что лопатку он умудрился взять с рук Мустафы и даже поводить ею по земле, понимания эти действия не вызвали.

Что характерно, тему заводной лошади оба старательно обходили, чему Мустафа был несказанно рад. Честно говоря, он опасался, что Мушкила откажется служить транспортом, но нет, Мушкила проявил благоразумие и не заставлять идти Мустафу пешком. А мог. Впрочем, в горах Мустафе всё равно пришлось передвигаться на двух ногах бо́льшую часть пути, как и положено двуногому. К вещам добавился конский доспех, а это приличный вес для дальней дороги. Насмешек это не вызывало, прочие всадники поступали аналогично, даже не имея тяжёлой конской брони.

Нужно отметить, что бо́льшая часть войска альморавидов была пешей, ибо в пешем строю они преимущественно и сражались. Лошади и верблюды использовались в основном как транспорт, хотя существовали и чисто кавалерийские отряды, которые в основном представляли собой масмуда. Много всадников было и в войсках местных союзников.

Войска союзников представляли собой пёструю мешанину. Потомственных амазихов или арабов было в них совсем немного. В основном только в качестве командиров. Основной массой воинов были местные франки, местные евреи, наёмные франки с севера. К слову, в войске альморавидов тоже присутствовали наёмники разных сортов и изрядное количество чернокожих нумидийцев. По слухам эмир Юсуф ибн Ташфин выкупил этих негров как рабов и сделал из них своё личное войско — гвардию, после того как они приняли ислам.

Лето уже закончилось, жара спала, а когда вышли к Бадахосу, начались осенние дожди. Тяга к купанию у Мушкилы прошла. Наоборот, он теперь носил попону, которая прикрывала уязвимые бока от настырных оводов, обитавших во множестве в долине реки. Через Бадахос протекала река, уступавшая размерами Большой реке у Севильи, но всё же была шире и полноводнее тех рек, которые доводилось видеть Мушкиле у себя дома, на юге за проливом.

Войско переправилось через реку вброд и встало двумя лагерями на северном берегу. Здесь же к войску присоединились союзные войска эмира Бадахоса. Союзники расположились отдельным лагерем по соседству. У отряда реграга началась боевая работа, они стали высылать разведывательные дозоры. Но первыми весть о приближении врага принесли союзники.

Альфонсо Храбрый привёл немалое войско, мало уступающее альморавидам по численности. Лагери противников расположились на пологих холмах на расстоянии пары фарсахов, так что видели только горящие ночью костры друг друга. Между ними была низменность, покрытая полями и ограниченная с юга рекой, а к северу на холме повыше стояла небольшая деревня, которая называлась Заллак, а местные назвали её Саграхас.

В таких больших сражениях Мушкила не участвовал, стояние с зеннетами под Тлемсеном не в счёт. Тогда и сражения не случилось. Ничего трепетного Мушкила не ощущал, ему было любопытно. В составе отряда Мунатаса, прикрывавшего встречу вождей, Мушкила наблюдал из зарослей виноградника, как два отряда с обеих сторон сблизились, но драться не стали. Вожди отрядов в сопровождении нескольких воинов сошлись совсем близко. Очевидно, что разговаривали, и Мушкиле очень хотелось послушать их разговор. Естественно, сделать это он не мог — служба. Его «служба» тихо сидела в седле и тоже наблюдала. К тому же как только пришла весть о приближении противника, Мустафа настоятельно просил Мушкилу держаться поблизости и «не шляться» за пределами лагеря. Поэтому Мушкила сгорал от неуёмного любопытства, а вот «камни» отчётливо испускали привкус страха, и конь с удовлетворением отметил, что не зря тащил через перевалы тяжесть доспеха. Теперь ему всё это хозяйство должно пригодиться.

В этот день больше ничего не происходило. Альморавиды позволили врагу спокойно обустроить лагерь и отдохнуть перед сражением. Вечером Мунатас принёс новость о том, что Сир ибн Абу Бакр, племянник эмира Юсуфа и его военачальник договорился с Альфонсо о трёхдневном перемирии. Потому что завтра пятница, священный день для мусульман, в субботу грешно биться евреям, которых полно в войсках с обеих сторон, а воскресенье уже священный день для христиан. Потому битва будет в понедельник.

Концепция священных дней недели Мушкиле была непонятна, но больше всего его заинтересовало другое. Он впервые услышал про христиан. С этим вопросом он и пристал вечером к Афару. По грязи, в которую превратилась размокшая от дождей земля, водить лопаткой толком не получалось. То есть получалось, но результат был нечитаемым. Но эти двое научились понимать друг друга, хотя и с трудом. Мушкила выводил свои каракули, а Афар пытался угадать. Дело пошло на лад, когда Афар догадался переспрашивать каждую букву. Получалось медленно, но вопрос задать получалось.

— Так ты про христиан спрашиваешь? — дошло наконец до Афара. — Ну, видишь ли, Аллах и раньше даровал откровения пророкам. Только они его не понимали или перевирали. До пророка Муххамеда, будь он благословен, за шесть сотен лет был такой пророк Исса. Проповедуя, он не удержал соблазна и назвался сыном бога. Его за это свои же евреи и распяли на кресте.

Афар заметил удар копытом, но вопрос понял без жестов:

— Это ромейская казнь такая, они разбойников и восставших рабов таким устрашающим способом казнили. Привязывали к деревянному кресту и оставляли, пока солнце и жажда не заберут жизнь. Так вот христиане — это, конечно, люди книги, верят в единого и милосердного, но они заблудшие, их вера неправильная.

Мушкила впервые за эти годы почувствовал тишину. Тишину в голове. Его «камни» замерли. Мушкила понял, услышанное очень важно, но вот что именно? Христиане или их заблуждение? Казнь на кресте? Пророк Исса?

Казнь на кресте! Мушкила знал, как это делается. Теперь знал, камни рассказали ему об этом. Но почему это так важно?

Афар продолжал свой рассказ, не заметив перемены в коне:

— Как ты понимаешь, они, — Афар махнул рукой в сторону вражеского лагеря, свет костров которого уже пробивались через дымку вечера, — все христиане. Эмир предложил им покориться, отменить все неправедные налоги, принять ислам или платить джизью, но они не согласились. Эмир, как истинный мусульманин, предоставил им возможность решить правильно. А раз нет, то теперь будет джихад, а значит, все, кто погибнут в понедельник, попадут в джаннат (36).

Мушкила иронично фыркнул, а когда Афар вскинул возмущённо голову, мотнул своей конской мордой в сторону лагеря союзников, который находился немного ближе к вражескому, чем лагерь альморавидов. Юноша смутился, он понял, на что намекнул Мушкила. В войске союзников было полным полно местных франков, многие наверняка были христианами, множество евреев, большинство которых точно не были мусульманами. Да и в остальном андалузцы не казались Афару истинными мусульманами, нарушая религиозные заветы на каждом шагу.

— По крайней мере, они на правильной стороне, — нашёл что ответить Афар.

Мушкила мудро не фыркал больше, хотя мог. Даже в лагере альморавидов, на его взгляд, было не так много истинных правоверных. Уж в этом Мушкила разбирался. За отсутствием других книг-китабов, Афар с ним проштудировал Коран вдоль и поперёк, обучая читать и писать. Да и в целом отношение местных к прибывшим было презрительно-высокомерным, как к бедным родственникам. Однако они же сами призывали альморавидов на помощь. Впрочем, обе стороны не до конца раскрывали своих намерений. Андалузцы явно хотели воспользоваться военной силой альморавидов, а потом «съехать» как-нибудь. Альморавиды живут за морем, а Альфонсо вот он и каждый год требует дань, всё больше обескровливая тайфы и прибирая к рукам. Так случилось с Толедо. Следующими были бы Сарагоса, Бадахос или Севилья. Альфонсо, по слухам, уже осаждает Сарагосу. Но надежды андалузцев были пусты, не так просто им будет избавиться от альморавидов, которых сами же пустили «во двор».

Мушкила решил для себя обязательно последить за наёмниками-христианами в воскресенье.

Однако его планам не было суждено сбыться, потому что на следующее утро случилась катастрофа…

36 — Джаннат — райские сады

Глава 16

Во время совместной утренней пятничной молитвы, в которой участвовала бо́льшая часть войска альморавидов, со стороны лагеря союзников поднялся шум движения и гам голосов. Однако никто из воинов не двинулся с места, хотя утренняя молитва и не полуденная джума (37). У Мушкилы сильно засвербело любопытство в… Короче, он почувствовал неприятности.

Мушкила считал важным поддерживать репутацию в глазах марабута и его сына, поэтому старался приходить на салят. Просто стоял, стараясь попасть на глаза марабута. Это было несложно, обычно марабут сам искал его глазами. Конечно, никаких ракаатов (38) Мушкила не исполнял.

Теперь же Мушкила, пятясь «тихим шагом», свалил на окраину лагеря, где мог увидеть выстраивающиеся в боевые порядки войска союзников. Немусульман в войсках эмира было очень много, а остальные андалузские мусульмане продемонстрировали, что любят жизнь больше, чем своего бога. И неудивительно, с высоты пологого холма, на котором располагался лагерь альморавидов, было видно, что конные боевые порядки франков быстро приближались, угрожая лагерю союзников.

Франки обманули. Коварство врага не вызвало возмущения у Мушкилы. Скорее, удовлетворение, потому что чего-то такого он и ожидал, когда услышал о трёхдневном перемирии. Сейчас его больше интересовало, насколько случайно лагерь союзников располагался так, что прикрывал лагерь альморавидов?

Как только утренняя молитва закончилась, воины устремились вооружаться. От союзников прибыли гонцы, но потребности в этом не было. Ситуация была очевидной. Инициатива в сражении перешла к франкам. Если у Сира ибн Абу Бакра и Давуда ибн Айша, полководцев эмира Юсуфа ибн Ташфина были планы на сражение, то они могли их без сожалений спрятать обозному верблюду в задницу.

Мушкила пришлось обежать обоз, состоящий из верблюдов, чтобы выйти к кострищу десятка Мустафы. Мушкила не любил верблюдов, они слишком плохо пахли. Впрочем, верблюды тоже не любили Мушкилу, но драться с такими верзилами жеребец опасался. И рядом старался не пробегать.

Воины появились одновременно с Мушкилой. Конь от нетерпения стал зубами трепать завязки тюка, в который был упакован его доспех.

— Погоди, Мушкила, попону в пыли изваляешь! — остановил жеребца Мустафа. — Я сам.

Мушкила остановился, но стоять спокойно не мог, перебирая ногами. Конская кровь бурлила, требуя движения.

Наконец, Мустафа добрался до снаряжения коня. Мушкила уставился на уже облачившегося Виноруза, который в свою очередь наблюдал за ним. Заметив настойчивое внимание коня, Виноруз крякнул и взялся за копьё стоящего рядом сына. Взглянув на сына, он показал ему движением головы на коня, отдавая безмолвный приказ помочь. Молодой воин выпустил копьё, оставшееся в руках отца, и подошёл к Мустафе. Вдвоём они споро навесили на Мушкилу его новый доспех. Во время облачения в доспех Мушкила унял свой «танец» и стоял, терпеливо и неподвижно, ожидая конечного результата, словно аристократ, одеваемый слугами. Вот мужчины закончили и отступили на пару шагов, ища глазами упущения. Мушкила перебрал ногами, подпрыгнул на задних, потом на передних, встал на дыбы, и, удостоверившись, что всё в порядке, кивнул воинам. Его кивок был исполнен медленно и с изяществом, что скорее походил на поклон благодарности. Мужчины поняли это по-разному. Мустафа «услышал» благодарность и коротко кивнул в ответ, а вот молодой воин почтительно поклонился в ответ. Смешков не последовало, всё выглядело так органично, что никто не усмотрел в этом ничего несуразного. А может быть, воины соблюдали своё обещание не насмешничать? В любом случае всем было не до смеха. Ожидали Мунатаса, который должен был получить распоряжения касательно места отряда в построении. Если такое построение будет — шум оружия и вопли уже объявили о начале битвы, к которому войско альморавидов опаздывало.

Хотя чего тут размышлять, их место на фланге. В этом Мушкила не сомневался и оказался прав. Пешие воины амазихов выстроились в глубокую фалангу, а по флангам расположились конные отряды. Говорить о фаланге в этом случае можно лишь условно. Амазихи для пехоты использовали многорядный сплошной длинный строй, напоминавшей фалангу, но формально таковой не являлся. Всадников у франков было много, и задача кавалерии была не допустить вражеских всадников в тыл фаланги. Место отряду реграга выпало на левом фланге. Командовал войском этого лагеря каид Давуд, его Мушкила видел, когда отряд пробегал по тылу фаланги на своё место. У амазихов не принято военачальнику находится в первых рядах, как у тех же франков. Командиры амазихов держались позади. Мушкиле хотелось бы увидеть эмира Юсуфа, но, видимо, он находился в другом лагере, вместе с каидом Сиром. Афар рассказывал, что эмир уже глубокий восьмидесятилетний старец. Наверное, не такой уж и «глубокий», раз ходит в военные походы.

Тем временем франки вовсю потрошили порядки союзников, и надолго тех не хватило. Часть андалузцев потекли прочь под прикрытием виноградников в сторону города Бадахос. Лишь севильцы аль-Мутамида стойко держались, сохраняя строй. Тяжёлая конница франков местами вклинивалась в ряды севильцев, но те пока ещё купировали такие прорывы, латая ряды резервами из глубины построения, хотя и несли большие потери.

Застучали барабаны альморавидов. Это звучал приказ на выдвижение. Амазихи быстрым шагом пошли вперёд, фланговая конница неспешно двинулась следом, чуть отставая. Коннице для атаки необходим иметь место для разгона.

До момента, когда амазихи Давуда добрались до лагеря союзников, в нём оставались преимущественно севильцы. Остальные смелые и гордые андалузцы разделились. Честные лежали на земле, пропитывая поле кровью, а умные бежали сквозь виноградники прочь. Эмир аль-Мутамид, что характерно, тоже в почтенном возрасте воин, сидел на коне в центре пешего построения севильцев и зычным голосом командовал. Рядом стояли четыре рослых телохранителя с большими щитами, которые прикрывали эмира от дротиков и стрел. Щиты им приходилось время от времени менять, обладающих сильным броском, и желающих достать эмира среди франков хватало.

С подходом амазихов франкам пришлось немного потесниться, и кольцо окружения вокруг севильцев было разорвано. Но к франкам тоже подошла подмога, и сражение закипело с новой силой.

Фаланга амазихов подошла так, что севильцы стали её левым флангом. По началу франки, обтекающие севильцев в полукольцо, оставили в покое севильцев и отступили. Но с приходом резерва предприняли обход построения севильцев, чтобы атаковать фалангу амазихов с тыла. Естественно, на их пути встала конница левого фланга.

Считается, что коню опаснее пешие воины, чем всадники. Мол, всадники не бьют целенаправленно лошадей. Наверное, в этом есть доля истины, но причина не в любви всадников к лошадям, а в том, что при конном бое наибольшей опасностью представляется всадник. Такие злобные скоты, как Мушкила встречаются редко. Если отвлёкся на удар по лошади, то незамедлительно получишь ответ от всадника. А вот пехотинцам легче дотянуться до коня, чем до всадника, да и товарищ рядом прикроет.

Мушкила этим «иммунитетом» пользовался. Тараня корпусом, толкая крупом, лишая равновесия коней противника и их всадников, Мушкила вертелся гиеной в стае волков, где его зубами служило оружие Мустафы. Но это не значит, что он действовал в одиночку. Амплитуда атаки Мушкилы была довольно большой, что создавало широкий коридор, в который клином вошёл его десяток, а следом ещё два, подпирая Мустафу на остриё клина и добивая недобитых или пропущенных Мустафой франков. Африканские кони были повыше местных, хотя и «стройнее». Конский доспех придавал Мушкиле недостающей массивности в силовой борьбе, а в скорости он местных лошадок и так превосходил. Благодаря Мустафе на Мушкиле его десяток отрезал «голову» атакующего отряда франкской конницы в несколько десятков всадников, которая тут же была разорвана со всех сторон за счёт локального перевеса амазихов в численности. Зато десятку Мустафы пришлось несладко. Его ситуация была лучше, чем та, в которую угодил вражеский авангард хотя бы потому, что окружения не было. Однако франки напирали. Более того, успешные действия, а главное, мощный конь в дорогом доспехе делали его в глазах франков знатным воином, а значит, желанной целью. Ведь в случае военной удачи в схватке это будет и почёт, и богатый трофей. Может, не каждый воин франков ощущал себя достаточно уверенно, чтобы потягаться со знатным воином альморавидов, но в тяжёлой коннице короля Леона хватало смелых и умелых доблестных рыцарей, которых словно магнитом притягивало к Мустафе.

Сразу трое франкских всадников устремились к Мустафе, сводя свои линии атаки в одну точку, в которой с упреждением должен был, по их мнению, оказаться Мустафа. Мушкиле ничего не оставалось, как рвануть навстречу между левым и средним, прижимаясь к среднему — сразу три копейных удара Мустафе не отразить. Таким действием Мушкила выключал на время правого воина, тот просто не поспевал для того, чтобы атаковать одновременно с товарищами. Он вообще превращался из атакующего в догоняющего, а значит, доставался товарищам Мустафы по оружию.

Перед сшибкой Мушкила припрыгнул на дыбы с низко опущенной головой. Ему самому не хотелось получить копьё в шею, не прикрытую нагрудником, а вот на голове у него был массивный налобник, который даже копьём пробить нереально. Им, а точнее бронированной головой он и постарался отвести древко копья от Мустафы, предоставив тому самостоятельно блокировать удар франка слева. Тем более что врагу приходилось бить с неудобной стороны, а у Мустафы, наоборот, на левой руке висел щит. Копья Мустафа лишился уже в начале схватки и в правой руке сейчас сжимал прямой меч.

Понял ли его манёвр Мустафа? Нет. Мустафа вообще не думал, он был полностью поглощён битвой. Или выживанием? Ариф действовал на чистых рефлексах, но действовал именно так, как и хотел от него Мушкила. Отбив щитом, выставленным под углом, наконечник копья слева, бесхитростно направленный прямо в корпус, он тут же незамедлительно, одновременно с опусканием Мушкилы с дыбы на передние копыта нанёс хлёсткий удар мечом сверху наискось по среднему воину. Франк действовал молодцом, не попав копьём из-за вертлявого вражьего коня по всаднику, он удар не пропустил, успев прикрыться своим норманнским (39) щитом. Только сила удара, сложенная с массой коня и всадника, просто развалила его деревянный клеёный щит пополам, перерубив руку и промяв металлический шлем. Для меча такой удар не прошёл бесследно. И ладно бы зарубины, меч слегка согнулся, хотя и не сломался.

Проскочив эту троицу, Мушкила с Мустафой тут же столкнулись с ещё двумя франками. Только в этот раз левый был несколько ближе из-за более высокой скорости. Оставлять его сбоку Мушкила просто не успевал, поэтому он встретил вражеского коня грудью на силовой приём. Его налобник имел в районе лба короткий металлический наконечник в виде рога, а на кончике морды — приподнятый загнутый вверх край. Травмы неправоверному коню при таком столкновении обеспечены. Франкский конь просто стёк вниз перед попятившимся от встречного удара Мушкилой. А вот Мустафе пришлось отмахиваться от налетевшего справа отставшего рыцаря. Согнутый меч подвёл, сломавшись от соприкосновения с копьём, и не смог отвести удар полностью. Копьё прошло под вытянутой навстречу рукой, сжимающей рукоять обломавшегося меча, и миновав пластины брони, способные остановить удар копья, пробило кольчугу в области подмышки. Ударом Мустафу вырвало из седла вбок. При этом франк не сразу выпустил застрявшее копьё, закрутив своим продолжающим движением Мустафу. От такого движения правая нога Мустафы выскользнула из стремени, а левая вывалилась при падении естественным образом.

Обрадованный франк не успел даже выхватить свой меч, объезжая Мушкилу сзади, как попал открытым боком под молниеносный убийственный дуплет задних копыт. Кольчуга без пластин на боку от «заброневого» действия лошадиных копыт Мушкилы не спасала практически никак. Франк вылетел из седла, но его ноги остались зажатыми в стременах, он потянул за собой и завалил набок свою лошадь. Что его убило франк, задыхаясь от булькающей крови в лёгких, так и не понял.

Мушкила оглянулся на Мустафу. Тот лежал, слабеющей рукой обхватив древко копья, вошедшего подмышку практически на длину наконечника. Из развороченной раны обильно текла кровь. Мустафа посмотрел на приблизившегося коня. Его губы что-то шептали, но перекрытое бармицей лицо не позволяло разобрать. Да и не умел Мушкила читать по губам двуногих. Вокруг стоял такой гвалт, чтобы перекрыть его пришлось бы кричать. Мушкила попытался поддеть пастью край ворота кольчуги, но мешала круговая бармица. Тогда он прикусил зубами кольчужное полотно бармицы и потянул вверх, как бы приглашая подняться, но от этого движения Мустафа заорал от боли. Тогда жеребец лёг рядом, слегка набок, чтобы Мустафа мог втянуть себя на седло, но Мустафа лишь слабо потрепыхался. Похоже, наконечник копья что-то серьёзно повредил внутри, лишая Мустафу способности нормально двигаться. В этот момент проносившийся мимо всадник задел копытом своего коня лежащее на земле древко копья, и Мустафа снова заорал от боли. Мушкила вскочил со злобным хрипом, но за обидчиком не кинулся. Остался охранять Мустафу.

Жеребец подвинул копытом щит поближе к Мустафе, как бы предлагая укрыться. Больше попыток увезти Мустафу Мушкила не предпринимал. Он встал над раненным, исступлённо гоняя всех, кто мог бы наступить на него или торчащее из тела копьё.

Столпотворение вокруг стало усиливаться, появилась пехота. Франки смешались с севильцами и амазихами. В круг защиты, создаваемый Мушкилой вокруг Мустафы, уже старались не соваться. Граница смерти была чётко очерчена стонущими ранеными и мёртвыми воинами обеих сторон. Время от времени горячие головы пробовали проткнуть Мушкилу копьём, но тот умело пользовался своим конским доспехом, не подставляя незащищённые места. Конечно, перед слаженными действиями строя Мушкила не устоял бы, но битва превратилась в мешанину индивидуальных и групповых боёв. На Мушкилу нападали в основном одиночки или малые группы, но и те быстро бросали бессмысленные атаки жеребца, лишившегося всадника.

Наконец, поблизости снова застучали барабаны и к сражающимся подступили ряды чёрных нумидийцев эмира Юсуфа. Их барабаны вызвали вопли разочарования среди уже предвкушавших победу франков.

Мушкила стоял над телом Мустафы, широко расставив ноги и с ужасом глядя на ощетинившиеся длинными копьями плотные ряды накатывающихся нумидийцев. Только вот его ужаса нумидийцы и не видели. Перед ними в кругу наваленных по периметру поверженных врагов стоял конь в доспехе, покрытом кровью. Его золотистая попона отливала бордовым от пропитавшейся крови. Конь стоял широко расставив крепкие ноги и, угрожающее наклонив бронированную голову, выставил вперёд металлический рог, словно бык. Металлический рог тоже был в крови, а в прорези налобника сверкали злобой налитые чёрной кровью глаза.

Нумидийцы не сговариваясь, слегка раздвинули строй, обтекая коня. При этом они невольно нарушили зону отчуждения, выстроенную Мушкилой, — слишком плотным был их строй, но конь не бросился на них. Не смог сразу выбрать цель, да и опасался оставить без защиты Мустафу.

После нумидийцев поле боя от живых врагов очистилось, и Мушкила сунулся проверять Мустафу. Губами и зубами он стянул бармицу с лица Мустафы. Наткнувшись на его застывший взгляд, Мушкила тоже застыл. Потом запрокинул голову и переливисто… заплакал.

В это время с другой стороны в тыл франкам вышла конница альморавидов из второго лагеря под предводительством каида Сира ибн Абу Бакра. Всадники франков стали выходить из боя. Пешим даже бежать не удалось. Пленных не брали. Из их голов потом сложат пирамиды по восточной традиции.

Для многих битва при Заллаке оказалась тяжёлой и длинной. Однако всё кончилось ещё до полудня.

37 — Джума — пятничный полуденный намаз зухр, является обязательной коллективной молитвой для мусульман (свободных и здоровых мужчин). Оставление джума допустимо только по форс-мажорным обстоятельствам. Путники не обязаны.

38 — Ракаат — ритуальный комплекс слов и действий, составляющих молитву при намазе. Повторяется от двух до четырёх раз.

39 — Норманнский щит треугольный или каплевидный, удобен для всадника. Имеет скандинавское происхождение. Викингов в Испании знали не только от франков, в IX-X веках они грабили Севилью, Лиссабон, Галисию, Сантьяго.

Глава 17

Переведя дух, севильцы приступили к закреплению результатов битвы — мародёрке. Они же первыми добрались до того места, где Мушкила охранял место падения Мустафы. Мушкила время от времени тонко и протяжно ржал, и в этот момент звуки, которые он издавал, сильно походили на плач. Но воздух в лёгких заканчивался и хрип в концовке уходил на низкие частоты, что пробирало двуногих до внутренностей словно трубы из ада.

Сунувшиеся ближе севильцы чуть было за это не поплатились. Обезумевший Мушкила уже плохо различал своих и чужих, но инстинкт самосохранения не утратил. Только это спасло воинов, сумевших сбиться в тесную группу, ощенившуюся копьями. Мушкила на копья не полез и вернулся охранять тело Мушкилы.

Странные громкие звуки привлеки и их командира — эмира аль-Мутамида. Он подъехал к воинам на коне.

— Что здесь у вас происходит? Кто так выл?

— Сиятельный! Вон тот жеребец, похоже, охраняет тело своего убитого всадника и не подпускает к нему никого! Иногда воет так, что нутро пробирает!

— Оставьте его! Пусть успокоится, — пожалел коня эмир Севильи, приглядевшись к конскому доспеху. — Я, кажется, узнаю его. Его хозяин отважно бился, я видел. Не вздумайте его ранить.Такой конь стоит целое состояние.

Ещё спустя некоторое время на поле боя вернулись выжившие реграга. Альморавиды не стали преследовать бежавших за Альфонсо франков, а его лагерь достался всадникам лемтуна каида Сира. Воинам реграга там были не рады, и они решили вернуться к своим законным трофеям.

Конечно, трофеи всё равно будут делиться, но вопрос кем и как?

Старый хитрован Виноруз выжил. Выжил и его сын, хотя и был ранен. Ранен был и Мунатас. Кончик копья рассёк лоб над глазом до виска. От самого же отряда опять осталась пара дюжин.

Узнал ли Мушкила своих реграга, было непонятно. Вроде бы он прислушивался к их голосам и подпускал ближе, чем севильцев, но стоило им перешагнуть кольцо трупов и ступить на ровную круглую площадку, которую оберегал Мушкила, как жеребец немедленно демонстрировал атаку, отгоняя двуногих.

— Позовите Афара, сына марабута Юсуфа. Они ладили, — нашёл выход Виноруз.

Мунатас шевельнул рукой, подтверждая приказ. Головой он старался не двигать — рассечение до кости подсказывало, что содержимому головы тоже досталось от скользящего удара. Рана уже не кровила, но при движении простреливало болью.

Афар прискакал на кобыле довольно быстро. У него с марабутом было много работы, но оставить своего друга он тоже не мог. Отец был недоволен, но останавливать всё же не стал.

Виноруз перехватил Афара:

— Осторожнее, малец! Мушкила не в себе. Нас не признаёт. Надо бы забрать тело Мустафы, но конь не даёт.

— Может, жив ещё? — выразил надежду юноша.

— Какое там! Видишь, как копьё торчит. Думаю, Мустафа давно уже мёртв. Эти сказывают — выл жеребец страшно, — кивнул Виноруз в сторону севильцев, собирающих «урожай».

Действительно, Мушкила больше не плакал и, кажется, начал успокаиваться. По крайней мере, услышав голос Афара позволил ему подойти и даже осмотреть тело Мустафы. Сын марабута бегло осмотрел тело, встал и что-то сказала коню. Отчего тот снова жалобно взвыл, но агрессии уже не проявлял.

Афар дал знак рукой ожидавшим реграга, и те с опаской стали подходить. Легонько толкая в шею ладонью, Афар стал тянуть Мушкилу в сторону, давая воинам забрать тело. Копьё вынули, тело подняли и уставились на юношу, при этом не переставая держать в поле зрения опасного жеребца. Афар снова что-то сказал коню на ухо и, повернувшись к воинам, велел:

— Грузите на коня!

Тело Мустафы перекинули через седло, и процессия медленно пошла к палатке марабута. Мушкила послушно шёл следом за Афаром, но медленно и вяло, еле передвигая ноги. Зная характер своего друга, спешащий к другим оставленным раненым Афар подавил в себе желание взять жеребца под уздцы. Следом шли те воины, которым требовалась помощь целителя. Остальные остались на поле собирать тела павших товарищей и трофеи.

* * *

По мусульманскому обычаю Мустафу похоронили в этот же день до заката. Однако следующие два дня Мунатас не мог встать. То есть встать-то мог, но не мог потом стоять — шатало. Отлёживался. Вечером поднялся жар, но рана стала заживать, и через три дня он почувствовал себя лучше, чтобы как раз поучаствовать в процедуре дележа добычи. Тогда же стало известно о дальнейших планах. Альморавиды возвращались в Магриб.

Мунатас был только рад этому. С франков получилось взять очень даже неплохо. В добычу попали хорошее оружие, снаряжение, шатёр, ткани, серебро, мулы и кони. Однако отряд Мунатаса уже не представлял собой полноценную боевую единицу — многие выжившие воины оказались ранены. В целом потери корпуса каида Давуда, пришедшему на помощь аль-Мутамиду, оказались ощутимо высокими. У альморавидов не оставалось ни сил, ни других причин продолжать поход. Бегство союзников показало их реальную цену, а отвоёвывать за них новые территории дураков не было. Ведь по уговору платой за помощь альморавидам доставался лишь Альхесирас.

К марабуту Мунатас попал лишь на четвёртый день. Марабут к тому времени всё, что мог сделать для раненых, уже сделал. Оставалось лишь ухаживать за выжившими и молиться. За этим занятием Мунатас и застал марабута Юсуфа. Прерывать его молитву было крайне невежливо, поэтому аглид Мунатас встал неподалёку, но так, чтобы марабут мог его видеть. Это сработало, марабут довольно быстро свернулся и поднялся на ноги, шагнув навстречу военному вождю реграга. Марабут, как полагается, пригласил гостя в шатёр. Погода стояла ветреная и по-осеннему прохладная.

— Заодно посмотрю твою рану, уважаемый Мунатас! — предложил свои услуги марабут, на что аглид согласился. Поначалу показавшаяся пустяковой рана чуть не свела его в могилу, потому пусть. Прострелы в голову Мунатаса уже не беспокоили, но вот подташнивало его основательно.

— Но я пришёл к тебе, хазрат, не за этим, — начал переходить к сути визита аглид.

— Хочешь забрать коня? — догадался марабут. — Сейчас позову Афара.

— Я хочу, чтобы ты его купил, — заявил Мунатас.

Марабут, к этому времени снявший повязку и осматривавший рану, изумлённо посмотрел Мунатасу в глаза, даже отшагнув назад.

Мунатас молчал и спокойно высматривал наличие интереса к сделке на лице марабута.

— Почему же ты хочешь, чтобы я его купил? — марабут вернулся к своему занятию с раной аглида, демонстрируя всего лишь вежливый интерес. Как будто всего лишь поддерживая беседу.

Аглид удовлетворённо отметил про себя, что интерес имеется, и он не ошибся.

— Тому две причины, хазрат. В своё время каид Маххамед ибн Тинагмар, он сейчас наместник Тлемсена, очень хотел купить Мушкилу у Мустафы. Так сильно, что, даже когда тот отказал ему, Маххамед намекнул о готовности выкупить коня у меня. После смерти Мустафы.

— Вот как… — протянул марабут. Действительно, история выглядела непристойной. Двойное дно слишком очевидно.

— К тому же каид доставил нам некоторые неприятности. Словом, я бы не хотел возвращаться в Магриб с Мушкилой. Отказать такому человеку я не могу, а продавать ему такого коня после всего я не хочу. Неправильно это.

— Кажется, я припоминаю, что каид Маххамед действительно интересовался этим жеребцом, когда я был в лагере под Тлемсеном. Мустафа тогда был ранен и лежал в моей палатке, — марабут кивнул на просторную палатку рядом, в которой и сейчас располагались тяжелораненые.

— Вторая причина — мои люди… боятся этого коня, — горько усмехнулся аглид. — Они считают, что он джинн и что он чуть не утопил нас при переправе. Ну и болтают всякое. Короче, не хотят с ним плыть ещё раз.

Марабут нахмурился:

— Это глупости. Никакой он не джинн — это я тебе с уверенностью могу сказать.

— Странностей за ним много…

— Ещё каких… Однако я скорее поверю, что он малаик — ангел. Только не пойму, в чём его предназначение. Может он расула (40)? Но для кого! — последнее марабут бормотал тише, словно задумался.

— К тому же не завидую новому хозяину, если Мушкила его не примет. А вот твой сын единственный, кого он в седло допускал, кроме Мустафы, — религиозные вопросы Мунатасу были безразличны, он хотел продать коня.

Марабут очнулся от своих дум:

— Это же такие деньги, уважаемый! Да и зачем целителю и марабуту боевой конь?

— Э-э, хазрат, не прибедняйся! К тому же я не прошу расплатиться прямо сейчас, потом отдашь! Зато вон сам говоришь, что у тебя и джинн малаиком станет! — хитро улыбнулся аглид, не до конца разбирающийся в вопросе божественных и не очень сущностей.

В шатёр заглянул Афар, он слышал последнюю фразу отца про боевого коня и, разглядев Мунатаса, понял о чём, а точнее, о ком идёт речь.

— Отец?

— А, сын! Вот аглид Мунатас хочет, чтобы я купил Мушкилу. Только зачем нам боевой конь? Кстати, сколько ты за него хочешь, аглид?

Мунатас собирался просить двадцать золотых динаров, но в последний момент с удивлением для себя произнёс:

— Пятнадцать динаров, хазрат!

— Пятнадцать динаров! — в притворном изумлении повторил марабут.

Аглид расстроился. Торговаться с марабутом, упирая на исключительные боевые качества коня, было бессмысленно. Но ушибленная голова подсказала нетривиальный ход:

— А ты что скажешь, Афар? Ты же подружился с Мушкилой? Я больше не знаю никого, кого бы Мушкила принял. А он видел какой друг⁈ Будь рана Мустафы полегче — выжил бы, никого бы Мушкила не подпустил.

Юношу раздирал внутренний конфликт. Мальчишка внутри криком кричал: «Да! Хочу!», но сын понимал, что это будет поперёк воле отца. Он видел его нежелание расставаться с пятнадцатью динарами. Скорее всего, отец заговорил с ним о коне, чтобы найти повод вежливо отказаться, не обижая аглида. Умный юноша также прекрасно понял и ход аглида Мунатаса. Иначе никак не объяснить, зачем он стал спрашивать у Афара, ещё не ставшего мужчиной, да ещё и в присутствии отца. Дилемма, однако, как говорят ромеи.

«Раз аглид Мунатас использует такие приёмы, то и мне можно», — решил Афар под наблюдательным взглядом отца и высказался:

— Может, спросим у Мушкилы?

Аглид воспринял слова Афара как нелепую шутку и, усмехнувшись, перевёл взгляд на марабута. Однако тот сохранял серьёзное лицо. Было видно, что он воспринял слова сына серьёзно. Марабут задумался.

Мунатас снова повернулся к Афару:

— Спросить мы, конечно, можем, а как он нам ответит?

— Напишет, — пожал плечами юноша.

Лицо Мунатаса вытянулось и побледнело:

— Ты издеваешься надо мной, мальчик?

Афар только открыл рот, но вмешался марабут, пришедший в ходе коротких, но глубоких размышлений к некоторому выводу.

— Давай спросим. Позови его, сын.

Афар слегка поклонился и вышел, чтобы громко кликнуть коня уже на улице.

Лицо аглида стало покрываться пятнами гнева, он вскочил на ноги.

— Погоди гневаться, уважаемый Мунатас! Никто не шутит над тобой. Я же говорил, что знаю о странностях этого коня и, видимо, побольше тебя!

Аглид от возмущения не мог подобрать слов, поэтому лишь указал рукой на место, где только что стоял Афар.

— Сын немного преувеличивает. Писать Мушкила не умеет, он же конь. Письмом это назвать сложно. Но разбирать его каракули Афар наловчился.

— Теперь и ты решил посмеяться надо мной? — выцедил сквозь зубы Мунатас.

— Сядь, уважаемый, я расскажу тебе удивительную историю. Клянусь Аллахом, говорю тебе чистую правду! — и марабут рассказал короткую версию истории обучения Афаром коня сначала чтению, а потом и письму.

— И ты утверждаешь, что он не джинн? — протянул недоверчиво аглид. Не надо думать, что аглид был атеистом. Просто он был не совсем мусульманином. То есть мусульманином он был лишь для вида, а внутри самым что ни на есть язычником. Концепция джинна присутствовала в обоих вероисповеданиях, потому вопрос был задан без двойного дна.

— Джинны не ходят на совместные молитвы, не читают Коран и уж точно, не слушают молча, когда им читают священные суры. Нет, это не джинн. Но и не конь, для коня он слишком разумен. Кони бывают очень умные, но не настолько, чтобы… — марабут не знал, как объяснить. — он понимает и знает то, что коню понимать невозможно. Даже не знаю, можно ли его продавать или покупать…

Аглид снова нахмурился. Слова Юсуфа он воспринял, как попытку хитрого марабута что-то выкроить.

Афар привёл Мушкилу. Жеребец стоял словно старый конь. В нём не чувствовалось бьющей энергии горячего молодого жеребца, он просто стоял, понуро разглядывая двуногих. Даже хвостом не отмахивался. Впрочем, не от кого, насекомых из-за прохладной погоды стало так мало, что они уже не беспокоили даже животных. На Мушкиле лежала его богато расшитая попона, которая, к сожалению, была покрыта бурыми пятнами. Засохшая кровь в речной воде без щёлока не отстиралась до конца.

Марабут жестом пригласил всех отойти. Они нашли место между палатками, где были меньше всего на виду других людей. Марабут меньше всего хотел, чтобы про него ходили слухи, будто он занимается гаданием с помощью коня, а «разговор» с Мушкилой сильно напоминал мистические обряды. Ни марабут, ни тем более Мунатас не решались начать разговор. Тогда инициативу взял в свои руки Афар, который сообщил Мушкиле, с чем пришёл Мунатас. Впрочем, марабут был уверен, что Афар уже рассказал коню и теперь заполняет паузу. Как только Афар замолчал на мгновение, марабут перебил его:

— Мушкила, какое твоё предназначение?

Марабут задал вопрос, который только что сформулировал для себя в разговоре с Мунатасом и ответ на который больше всего его волновал. Ведь если Мушкила малаик в обличии коня, то у него есть предназначение. Как известно, ангелы не врут.

Мушкила упёр взгляд в марабута, чуть повернув голову, чтобы смотреть на него одним левым глазом. Марабут уже знал, что Мушкила так лучше видит. Афар достал деревянную лопатку и протянул к пасти коня. Мушкила, сообразив, что от него требуется, со вздохом взял в пасть лопатку и пригнул голову к земле.

Дальше происходило странное действо, которое Мунатас видел впервые. Жеребец с палочкой в пасти водил её концом по земле, иногда даже не прикасаясь, а Афар считывал. Очевидно, что юноша ориентировался не на начертание на земле, а на движения кончика палочки, но понять это аглид, естественно, не мог. Он тоже не умел читать. Аглид и арабский знал посредственно, а букв алфавита вовсе не знал. Так что действо, с его точки зрения, весьма смахивало на колдовство: конь выводил таинственные знаки по земле, Афар произносил некоторые звуки, а потом озвучивал арабские слова. Арабские слова складывались в ответ. Афар иногда ошибался, и конь фырчал повторяя. Это видел марабут, но не мог увидеть Мунатас, которые не понимал сам процесс чтения или письма. В конце концов, Афар озвучил ответ Мушкилы:

— Предназначение сейчас скрыто от меня.

Марабут ожидал чего-то в подобном роде. Уж точно не ожидал получить полный ответ.

— Ты говоришь скрыто сейчас. Значит, оно откроется?

Мушкила снова стал выводить свои знаки. На этот раз ответ пришёл быстро:

— Жду этого.

Отвечая на вопрос, Мушкила имел в виду «камни» в своей голове. Вопрос марабута о предназначении он связал с «камнями», а прогресс по их раскрытию он чувствовал.

— Кому ты послан? — марабут уже не сомневался в сущности Мушкилы в качестве божественного посланника. Ангелы показываются людям лишь с одной целью. Его интересовал лишь вопрос: кому послан расула? А вдруг к нему? Сердце марабута сладко заныло.

Мушкила чётко переступил передними копытами, не став «писать». Простые ответы коня через жесты Афар умел считывать и так:

— Он не знает, отец.

Наконец «разморозился» Мунатас, которому хотелось вернуться в практическое русло:

— Так как нам быть?

Формально вопрос коню не предназначался, но Мушкила вдруг начал выводить свои знаки, и марабут с аглидом замерли, ожидая расшифровки ответа Афаром.

— Седло… сумка… шить…прятать… дюжина дирхем… Хазрат брать… возносить мою дуа (41) за Мустафу… каждый день перед полуденной молитвой… сколько хватит… Пусть Аллах… выделит Мустафе в джанат… даст ему большой дом… пастбище с сочной… травой… на берегу реки… большую отару овец… Мустафа сильно этого желал.

«А когда он дождётся меня, — думал Мушкила, — мы вместе устроим знатную охоту на волков. Ведь если бог даст ему отару овец, то там обязательно будут волки. Или я ничего не понимаю в том, как устроен этот мир».

40 — расула — посланник (араб.). Ангелы в исламе имеют каждый свою определённую функцию. Ангелы, являющиеся людям, и есть посланники. Однако одной из главных характеристик ангелов является отсутствие телесных желаний. Они не устают, не едят, не пьют, не гневаются. Тема ангелов сложная, существуют разные интерпретации на этот счёт.

41 — дуа — личная мольба мусульманина на родном языке, обращение к Аллаху.

Глава 18

— Ты получишь свои пятнадцать динаров! — заявил марабут аглиду.

Мунатас удовлетворённо кивнул.

— В Фесе!

Мунатас был и на это согласен:

— Хорошо, хазрат! Пригласим свидетелей и заключим сделку. А что с конским доспехом?

В ответ Мушкила преобразился, снова превратившись известную всем реграга злобную скотину. Он выплюнул лопатку и с хрипом попёр на Мунатаса. Лишь вмешательство Афара, повисшего на шее коня, спасло аглида от тяжёлой травмы. Ну ещё то, что аглид адекватно среагировал, молниеносно отпрыгнув, как смог далеко назад от копыт жеребца. От резкого прыжка его замутило, голова закружилась, и он потерял равновесие, плюхнувшись на задницу. Аглид замахал рукой, показывая, что шайтан попутал, не нужен ему этот доспех. Историю появления доспеха у Мушкилы аглид прекрасно знал, но волчья натура сказалась. Не успел перестроиться под новый статус Мушкилы. Доспех ему, конечно, хотелось, но избавиться от коня хотелось больше.

Мушкила быстро успокоился и указал Афару вытянутой мордой на лопаточку, лежащую на земле. Афар поднял её, вытер об штанину и протянул коню. Мушкила с сомнением посмотрел на лопатку, чуть вывернув голову. Он так делал, когда желал продемонстрировать желание внимательно рассмотреть. Или когда действительно желал внимательнее рассмотреть. Афар снова протёр лопатку о сгиб рукава и, решив, что чисто даже для него снова протянул лопатку коню.

Мушкила снова стал выписывать свои знаки, а Афар потихоньку переводить на понятный присутствующим язык:

— Половина фарсаха… от селения на закат… сухой ручей… низкое дерево… два ствола… одно дерево… два ствола… А, понял, низкое дерево с разветвлённым надвое стволом, так? — у юноши с конём вышло некоторое недопонимание. Мушкила посмотрел на Мунатаса. Тот кивнул подтверждая:

— Знаю, что это за место.

— На восход… десять шагов… от дерева… два ствола… от дерева с двумя стволами… копать… кувшин… Брать десять динаров… остальное отдать… вдове… сыну… Хватит тебе

Мушкила уставился на Мунатаса, гневно раздувая ноздри.

Марабут изумлённо смотрел на коня, умеющего так жёстко торговаться. Мунатас же… Аглид после короткого раздумья решил не спорить. Ему не понравилась тенденция в изменении цены на этих переговорах. Шайтан дёрнул его за язык упомянуть этот доспех. И так слишком много шайтанщины на его без того больную голову. Он решил зафиксировать «фаийду» и свалить. Про заначку Мустафы он поверил. Она вполне могла быть, аглид следил за делами своего клиента и не мог не заметить существенный рост его благосостояния в последние два года.

* * *

После «покупки» коня, за которого он не отдал ни дирхема, марабут преобразился. Он уверовал в свое собственное предназначение. Ведь раз расула попал ему в руки и не знает, кому он послан, то теперь это его задача, марабута, помочь исполнить предначертанное и привести посланника к защитнику веры. Именно так рассуждал марабут. Божественное провидение касается только вопросов веры и никак иначе. Вера в Аль-Андулус под угрозой, это очевидно. В полный рост стоит угроза как со стороны франков, так и внутренняя угроза от пошатнувшихся устоев, забывших о боге людей, погрязших в стяжательстве и междоусобных войнах. Также очевидна неслучайность попадания Мушкилы в Аль-Андулус, как неслучайна и гибель Мустафы, опекавшего расулу до этого. Мустафа исполнил своё предназначение и ушёл в лучший мир, дальше он только бы мешал. Это марабут тоже отчётливо понимал. Свою задачу марабут видел в поиске среди властей предержащих того, кто сможет стать защитником веры, опорой ислама в Аль-Андулус. Того, кто приведёт страну к возрождению, кто распространит истинную веру дальше, в страну франков. Для этого нужно объединить тайфы. Значит, нужно искать потенциального объединителя. Очевидным решением было поискать среди предводителей альморавидов. Верхушку альморавидов марабут знал лично. Однако эмиру Юсуфу было восемьдесят лет, но он был ещё крепок умом и весьма подозрителен. А марабут ещё не выжил из ума, прекрасно осознавая последствия одного только намерения поискать будущего пророка среди предводителей альморавидов. Сам эмир конём не заинтересовался. Впрочем, и Мушкила тоже не проявил интереса, чему марабут был очень рад. Стать мучеником веры — почётная участь, только вот попасть под пытки при обвинении в заговоре марабуту почему-то не хотелось.

Всю зиму он путешествовал по различным тайфа. Посетил Кордову, Севилью, Бадахос, Гранаду, Малагу, Валенсию, Альмерию. Не убоялся и предпринял опасную поездку в форпост мусульманских сил — ко двору эмира Сарагосы.

Изменился не только образ жизни марабута и целителя, но и его отношение к занятиям Афара с Мушкилой. Теперь сам марабут принимал в них деятельное участие. Раньше Афар был вынужден обходиться подручными средствами. Марабут же купил краску, заказал изготовление специальной кисточки для письма с ручкой в виде той самой лопатки. Теперь занятия письму превратились в настоящие уроки каллиграфии. Только без самой каллиграфии. Язык не поворачивался называть каллиграфией каракули Мушкилы.

Писали на деревянных дощечках, всё же бумага или папирус были очень дороги, а «почерк» Мушкилы совсем не мелкий. Краску марабут предпочёл чернилам, свежая краска легко смывалась водой с доски, а чернила заставляли трудиться и всё равно оставляли разводы. К тому же краска была дешевле. Поначалу у Мушкилы не получалось совсем. Одно дело водить по мокрому песку, другое дело кистью с краской по ровной твёрдой доске. На третьем подходе Мушкила в сердцах топнул копытом по доске, разломив её в щепки.

Два дня марабут потратил на уговоры вернуться к занятиям. «Дорогу осилит идущий», — говорил марабут. «Аллах даёт нам испытания, прежде чем дозволить исполнить предназначение», — увещевал он. — «Упорный труд — основа любого мастерства. Знания не приходят сами по себе». С последним Мушкила мог бы поспорить, но не стал. Вернулся к занятиям. Его собственные наблюдения за самим собой также привели его к выводу, что чем больше он занимается чем-либо новым, тем больше знаний дают ему его «камни».

О «камнях» Мушкила не распространялся, и в этом была большая доля влияния самих «камней». Сам Мушкила такой природной подозрительности за собой не замечал, а вот «камни» учили Мушкилу осмотрительности и осторожности. Ну как учили — дрессировали. Бывало, в разных ситуациях Мушкила чувствовал горький привкус опасности, то предупреждали «камни», и, как правило, они оказывались правы. Мушкила научился доверять им. Мушкила больше не разделял себя и «камни». Сроднился, теперь это были «его камни».

Через пару месяцев марабут уже без помощи сына мог распознать каракули Мушкилы. С тех пор фанатичный блеск не покидал глаз марабута. Он вёл теологические беседы с конём и убедился, что от того скрыто не только собственное предназначение, но и знания о боге. Он очень серьёзно относился к своему обещанию и не пропускал ни одного дня перед полуденной молитвой, повторяя дуа Мушкилы за Мустафу. Жеребец всегда был рядом в этот момент.

Но с поисками защитника веры не задалось. Пожалуй, самым достойным казался аль-Мутамид, эмир Севильи. Он даже интересовался конём, запомнился он ему с битвы при Заллаке. Эмиру было около сорока лет, как и пророку, когда ему впервые снизошло откровение. К тому же аль-Мутамид был потомком дочери пророка Фатимы и её мужа Али. На взгляд марабута, вполне достойный кандидат, который управлял одним из сильнейших тайфа и уже вступил на дорогу объединения, подчинив соседнюю Кордову. Но, что характерно, при помощи наёмных франков. Однако Мушкила вертел головой отрицая. Для него попасть в обширные конюшни эмира было равнозначно тюрьме. К счастью, объяснять ничего не требовалось, нет так нет. Простой ответ марабута устраивал, о сомнениях коня он не догадывался.

Мушкила уже вкусил ранее «жизнь на воле» и оставил этот вариант напоследок. Разум жеребца сильно окреп и развился с тех пор, он прекрасно осознавал, что в этом мире двуногих ему потребуется покровитель. Но Мушкила искал партнера, каким был ему Мустафа.

Концепция марабута смущала Мушкилу, но зато она объясняла происхождение «камней» в его голове и то, насколько сильно Мушкила отличался от других лошадей. В последнее время жеребцу было категорически неинтересно общение с себе подобными. За некоторым исключением. Жеребец был молод и здоров, потому гормоны часто напоминали, какое он животное.

Ко дворам эмиров доступ открывался довольно просто. Марабут говорил, что у него есть конь, который умеет писать на арабском. Нужно ли говорить, что такой аттракцион не имел себе равных во всей Аль-Андалус? Естественно, марабута воспринимали как фокусника и как он ни старался убедить в реальности умения коня писать, но Мушкилу принимали за чрезвычайно умное и тренированное животное. Не более того. Все интересовались его секретом, принимая объяснения марабута за отказ, но не обижались, понимали: секрет есть секрет. Зато марабуту перепадали временами от господских щедрот в виде платы за представление ценные подарки, а иногда и деньги. При этом не обижались и на отказ продать коня, принимая за должное нежелание марабута отдать свой источник дохода. Таким образом, путешественники не бедствовали.

Марабут с самого начала не стал распространяться направо и налево о своих догадках о природе коня. И был доволен своей предусмотрительностью. Такие рассказы воспринимались бы лишь как развлекательная байка. Вольные нравы андалузцев вполне допускали такие развлечения, но всё равно можно было нарваться на осуждение факыхов (42). В этом случае могли и палками побить, не говоря уж об уязвлённой гордости марабута Юсуфа, который и сам мечтал выбиться в факыхи Феса.

Чем дальше от Севильи уходил марабут, тем сильнее он разочаровывался в эмирах тайфа. Вопросы веры для них стояли далеко не на первом месте. В своих междоусобицах они привлекали в качестве союзников как северные королевства христиан, так и феодалов поменьше. Во дворах эмиров свободно можно было встретить знатных франков-христиан, состоящих на службе. Справедливости ради следует отметить, что и короли франков вели себя точно так же, заключая союзы с тайфа, когда им было выгодно, и разрывая их, когда видели свою «фаийду» в предательстве.

То ли от огорчения, то ли более дождливый и холодный климат Аль-Андалус оказался неблагоприятным для марабута, но Юсуф сильно простудился в дороге и вынужденно провёл в Гранаде долгое время. Там, наблюдая за занятиями Афара с Мушкилой во дворе караван-сарая, марабут вдруг понял, что ищет совсем не там, а точнее, не того. Взрослый человек не увидит в Мушкиле расула, а вот незакостенелый разум ребёнка, верящего в сказки, легко найдёт контакт. Неспроста же малаик принял образ коня?

Однако вскоре марабут убедился, что и в этом случае цель его поисков обнаружить оказалось не так просто. Детей Мушкила чурался, прекрасно осознавая их низкое влияние в обществе двуногих, но марабут, конечно же, понимал поведение коня по-своему.

Была ещё одна мысль, которую марабут старательно гнал, со стыдом вспоминая урок самому себе, когда он вдруг решил, что расула явился к нему. Поэтому логичную мысль, что расула уже нашёл ребёнка, которому может передать послание, марабут гнал старательно, избегая её как проявления гордыни. Но чем дольше шли безуспешные поиски, тем настойчивее становилась мысль: разве у Мушкилы может с кем-нибудь из людей быть более полное взаимопонимание, как с его сыном Афаром?

К сожалению, болезнь подкосила здоровье уже немолодого марабута. На пути в Сарагосу он снова заболел. Путники остановились по пути в местной деревушке, а ночью сердце марабута не выдержало и он, так и не доведя поисков до конца, тихо помер ночью. Когда ночью сердце сжало болью и марабут проснулся, то он почувствовал свой конец. Марабут Юсуф верил в своё предназначение. Если час его настал, то значит, он свою задачу всё же выполнил. И ушёл с улыбкой праведника на губах.

Слуги марабута, двое взрослых мужчин, и раньше во всём полагались на господина. Так и сейчас уставились на юного Афара, ожидая его приказаний. Пришлось юноше утереть слёзы и взять на себя роль вождя их маленького коллектива. Путь в Сарагосу был опасен. Сарагоса была зажата с трёх сторон христианскими королевствами Кастилии, Наварры, Арагона и Барселонского графства. Безопаснее всего было добираться морем, но перевозка Мушкилы всё усложняла. Местные «навьерос» (43) не желали заниматься перевозкой коня зимой, в сезон штормов, или заламывали несусветную цену. Сухопутный путь лежал через Валенсию, ранее подчинённую эмиру Сарагосы, но уже второй год, как покорилась Толедо. А Толедо являлся вассалом короля Леона и Кастилии Альфонсо Храброго. Набеги франков на Сарагосу происходили постоянно, поэтому марабут прибился к торговцам, которых обычно не трогали, предпочитая «взимать пошлины». А от простых разбойников торговцы имели свою охрану. Возвращаться означало остаться без охраны каравана, и Афар оказался вынужден продолжать путь вместе с караваном, хотя можно сказать, что миссия была провалена: никто не станет разговаривать серьёзно с подростком.

Деревушка была явно христианской, насколько можно было судить по местному кладбищу. Поэтому здесь хоронить Юсуфа не стали, лишь омыли тело. Саваном послужил его запасной плащ. Через пол дня пути нашли живописное сухое место и похоронили, торопясь, чтобы не оторваться от каравана и успеть до заката. Молитвы читал Афар, он знал их все по памяти.

На стоянке Афар с Мушкилой впервые поссорились. Если можно назвать ссорой это расхождение мнений. Мушкила пришёл к выводу, что марабут ошибся и им следует вернуться домой в Фес. На похоронах марабута Юсуфа с Мушкилы словно наваждение сошло, вернулось обычное восприятие мира, незамутнённое религиозными идеями. Марабут оказывал сильное влияние на разум коня, но с его болезнью общение с конём сократилось, а у Мушкилы был собственный внутренний источник мощного влияния на его мировоззрение. Об этом он и сообщил Афару, но подросток агрессивно воспринял мысль об ошибке отца. Афар отца любил и почитал. Время для переосмысления действий и слов марабута оказалось выбрано неудачно, Афар отверг сомнения Мушкилы и выразил желание продолжить его путь и его дело. Однако марабут не делился с сыном догадками о том, что, возможно, Афар являлся целью расула. Мушкила тоже не страдал от груза накопленной многолетней мудрости, ему было около семи лет, поэтому он прямо выразил сомнения в способности Афара реализовать задуманное. От такого Афар пришёл в ярость и наговорил коню много неприятного.

Когда один пишет, а другой говорит ругаться невозможно. Последнее слово осталось за Афаром — он просто не стал далее читать каракули Мушкилы, оставив коня одного.

Торговцы и караванная стража, ставшие свидетелями странной размолвки, лишь понимающе ухмылялись, приняв ругань подростка с конём, как спор с самим собой, отнеся к последствию понесённой утраты. Чего не случается с горя, некоторые даже умом трогаются.

Мириться Афар пришёл на дневном привале следующего дня. Друзья договорились, что посетят Лериду и Сарагосу, после чего, если удача не будет им сопутствовать, и они не найдут искомого, вернуться в Фес.

Тайфа Сарагоса была разделена дедом правящего сейчас эмира Ахмада аль-Мустаина между двумя братьями. Отец эмира Сарагосы Юсуф упокоился в прошлом году, а его брат Мунзир ещё жив и правит в прибрежной части тайфы, держа двор в Лериде, откуда происходил их предок, основоположник династии Худидов, Сулейман.

До Лериды (44) караван дошёл без приключений, а вот в самом городе Афар нашёл себе приключения на заднее место. Причём в буквальном смысле.

42 — факых — знающий (араб.). Исламский богослов-законовед, знаток фикха (комплекс правил и предписаний, регулирующих повседневную жизнь мусульман).

43 — навьеро — производная от навклир (греч.) — глава корабля. Капитан по-современному.

44 — Лерида — современная Льейда в Каталонии

Глава 19

— Протяни руку, щенок! Если мне придётся применить силу, то, клянусь Аллахом, я отрублю тебе обе руки!

Афар, кривя губы и, сдерживая слёзы, подчинился. Знатный воин, стоявший напротив него, с ухмылкой смотрел на подростка, положив ладонь на рукоять меча. Он кивнул слуге, и тот отсчитал в руку Афара двадцать золотых динаров. Воин был молод, но богатая одежда и оружие, а главное, богато разодетая свита подтверждала его высокий статус. Воин не скрывал своего имени. Он представился как Омар ибн Халид, родственник эмира Мунзира. Омар не считал, что творит беззаконие, он реализовывал своё право сильного и высокородного, а по сделке он честно платил золотом честную цену.

Собственно родственником эмиру Омар приходился через жену эмира, происходящего из правящего рода Толедо, но это в прошлом. В позапрошлом году Альфонсо Храбрый захватил Толедо и род Омара окончательно утратил позиции в Толедо, и так пошатнувшиеся с возвращением на трон предыдущего эмира аль Кадира. Аль Кадир был слабый правитель, но он был ставленником короля Альфонсо. А у короля франков уже не забалуешь. Отец Омара решил поискать счастья в Лериде, у эмира Мунзира, женатого на его сестре. Прибрежные области тайфы Сарагосы, доставшиеся Мунзиру в наследство, испытывали сильное притеснение со стороны как Сарагосы, так и барселонского графа, несмотря на то, что последнему платили дань. Но от разбоя барселонских рыцарей это спасало мало. Да и с Сарагосой боевые действия утихли лишь в прошлом году. Во многом благодаря уходу наёмных войск некоего кастильца Сида, по прозвищу Компеадор. Этот Сид несколько лет на службе прежнему эмиру Сарагосы Юсуфу попил крови и Мунзиру, и обоим барселонским графам Рамонам Беренгерам, и даже арагонскому королю Санчо Рамиресу. А всё из-за того, что в своё время был пренебрежительно и неласково принят в Барселоне братьями-близнецами Рамоном I и Рамоном II. Обидевшийся Сид предложил свои услуги их врагу — эмиру Сарагосы, который как раз не прогадал. И поэтому Мунзир весьма радушно принял отборный воинский отряд, который привёл с собой Халид, брат его жены.

Нужно отметить, что после прошлогоднего поражения Альфонсо Храброго от альморавидов и союзных войск тайфа северные франки немного притихли. По слухам из Барселоны, обратно вернулось войско в десять раз меньшее по численности. Сарагосе стало полегче, но это ещё сильнее беспокоило Мунзира. Внутрисемейные разборки за власть не прекращаются никогда.

Вот в такое кубло приехал Афар. Во дворец-касбу его не пустили и разговаривать не стали. Пришлось Афару начать снизу — показывать фокусы на рынке и вспомнить бытность муэдзином — покричать, зазывая любопытных.

Желающие удостовериться, что конь умеет читать, нашлись быстро. Афар предлагал раскрыть имеющийся в наличии Коран на любой странице, и конь определит суру или аят.

— Он у тебя ещё и говорить умеет?

— Нет, уважаемый, говорить не умеет!

— А как же мы узнаем, правильно ли он определил?

— Конь мне напишет, а я отвечу за него!

Собравшиеся торговцы читать умели, но в последнем звене видели подвох. Поэтому старательно закрывая спинами китаб от глаз Афара, показывали начало выбранной суры коню. Затем подходил Афар, совал коню кисть-лопатку в пасть и Мушкила выводил на доске, расположенной на мостовой, свои каракули.

— Сура Я-син.

Торговцы удивлённо зашумели, угадал.

— Давай ещё!

Конь не ошибался, а некоторые торговцы шептались над его каракулями: «Действительно, похоже на буквы».

Торговцы вошли в азарт. Им хотелось понять суть фокуса. Они стали показывать Мушкиле не начальные страницы сур, а страницы с аятами. В случае с аятами ответ занимал время. Афару приходилось переспрашивать буквы у коня, но предсказуемо Мушкила и здесь ошибок не делал. Он-то читать умел по-настоящему. Поражённый народ стал бросать монеты на расстеленный перед конём коврик. Коврик предназначался не для монет, а для деревянной подставки с Кораном. Афар не ставил целью зарабатывать, поэтому не подумал об этом моменте. Серебра насыпали прилично, в ином дворце давали меньше.

Тут-то и появился Омар со своей свитой. Перед знатными воинами толпа расступилась сама.

Омар оглядел оценивающим глазом происходящее. Его взгляд остановился на статях коня, губы тронула улыбка.

— Что здесь происходит?

Тут же нашёлся подобострастный торговец, который приблизился к воину в поклоне и быстро рассказал краткое содержание всех предшествующих событий. Омар снова оглядел коня:

— Продаёшь?

Афар отрицательно покачал головой. Омар снова усмехнулся.

— А считать твой конь умеет?

Тупил при счёте Мушкила прилично. Дело в том, что со счётом «камни» ему практически не помогали. Словно и сами не умели. Счёт Мушкила осваивал собственными силами.

— Что-нибудь несложное может посчитать, — предложил неуверенно Афар, но закончил шуткой, — это же конь!

Мушкила возмущённо вскинулся и всхрапнул. Омар обаятельно улыбнулся. Его улыбка предназначалась коню, людям он криво и презрительно усмехался.

— Пусть сложит пять, шесть и семь, — предложил Омар и быстро предупредил, — а ты, если шевельнёшься, получишь десять палок за мошенничество!

Мушкила после короткой паузы макнул кисть в кувшин с широким горлом, куда Афар наливал краску, и вывел на дощечке две буквы-цифры. Это было как раз несложно, и они были вполне читаемые.

Омар задумчиво перевёл взгляд на Афара:

— Значит, не продаёшь… а откуда у тебя такой конь, мальчик? Где твой отец?

— Мой отец, марабут Юсуф, умер на пути сюда. Конь принадлежал ему, а теперь мне.

— И кто может подтвердить твои слова?

Афар стал догадываться, к чему ведёт этот неприятный воин. Мушкила тоже понял. Рыкнув, он выплюнул кисть и плавно, но быстро подскочил к воину и вынес его грудью. Омар успел среагировать и попытался ухватиться за недоуздок, остановив падение, но Мушкила добавил ему коленом правой передней ноги. Омар отлетел на несколько шагов, оказавшись спиной на мостовой. Удар коленом был смягчён кольчугой и подкладом, так что сильнее всего пострадала гордость Омара. Однако, оказавшись под ногами своей обнажившей мечи свиты, Омар заливисто рассмеялся. Поднявшись на ноги, он ещё раз обдал Мушкилу масляным влюблённым взглядом:

— Хорош! — Омар повернулся и жестом позвал за собой свиту. — Боевой конь марабута! Ха-ха-ха!

* * *

Вечером Омар нашёл Афара в караван-сарае и сделал предложение, от которого Афар не мог отказаться. Физически. Поскольку сзади стоял дюжий воин, положивший крепкие тяжёлые ладони подростку на плечи, а спереди стоял презрительно усмехающийся Омар, ухвативший ладонью рукоять меча. Впрочем, меч покоился на поясе в ножнах, сохраняя видимость добровольности навязываемой сделки.

Рассмотрев сложившуюся ситуацию, из-под лошадиного навеса караван-сарая вылетел Мушкила, чтобы угодить в расставленные силки. Омар оказался непрост и хорошо подготовился. Волосяные петли с двух сторон захлестнули шею коня, а передние копыта запутались в брошенной под ноги крупноячеистой сети.

Расплатившись, Омар повернулся к Афару спиной, чтобы наблюдать, как его люди борются с конём. По сути, у Мушкилы не было шансов против опытных двуногих. Два раза петли затягивались на шее Мушкилы, лишая его воздуха. Оба раза на грани потери сознания к нему подходил Омар и ослаблял петли. Гладил коня по шее и по носу, но как только жеребец немного приходил в себя, тут же отступал.

Люди вымотали жеребца, лишили его сил. Каждый раз его активное противодействие приводило лишь к удушению, и Мушкила отступил. Понимая, что проиграл, он решил дождаться удобного момента для мести. Так было всегда, ничего нового.

Несмотря на то что жеребец вроде сдался и пошёл в поводу, Омар предупредил своих людей:

— Будьте настороже, он попытается ещё не один раз!

Омар обернулся к Афару:

— Он вправду умеет читать?

Афар промолчал, ненавистно сверля глазами. Омар презрительно криво усмехнулся и, чему-то кивнув, пошёл следом за своими людьми, уводившими Мушкилу.

Мушкила больше не увидит своего друга и учителя Афара и не узнает, что Афар, после того как увели Мушкилу, бросится с жалобой к кади. Разбирательство будет коротким. Афар получит сорок палок за поклёп на уважаемого члена правящей семьи и двадцать динаров штрафа.

Целый месяц Афар будет отлёживаться, восстанавливая разодранную спину и теряя деньги на пропитание в чужом городе для себя и своих слуг. Остатки благосостояния и слуг он потеряет при возвращении домой, его ограбят в тайфа Валенсия через три месяца. Скитаясь и получая подаяние благодаря прекрасному знанию священных текстов, Афар доберётся до Альхесираса. Там он найдёт знакомцев отца и, наконец, вернётся домой в Фес. Больше Афар родной дом не покинет, он станет целителем, но подобной отцу известности не добьётся.

* * *

Дрессировали Мушкилу жёстко. Расчётливый Омар сам в дрессировке не участвовал, но появлялся в те моменты, когда нужно было отвязать коня, отпустить, накормить или напоить. Омар старательно создавал у коня ассоциацию себя со всем хорошим, что происходило с конём на фоне жестокой дрессуры. Конюхи Амара садистами не были, но знали своё дело. Они осторожно и терпеливо приводили жеребца к покорности. Иногда провоцировали, и первое время Мушкила покупался на провокации, решив, что ему выпала возможность отыграться, но нет. Его снова опутывали. Однажды за попытку укусить Омара Мушкила неслабо огрёб от конюха деревянной колотушкой промеж ушей. От удара Мушкила аж присел как собака. С тех пор деревянную колотушку ему нарочито демонстрировали при работе со сбруей или кормёжкой.

Мушкиле было трудно совладать с собой, со своим характером. Умом он понимал, что нужно притвориться покорным на очень долгое время, но куда деть боевой темперамент?

Однажды ночью ему приснился Мустафа. Друг смотрел на него со своей покорёженной щербатой улыбкой, протянул руку и сказал: «Спорим, ты не вытерпишь до зимы?» Мушкила возмущённо заржал и проснулся. В ту ночь он дал себе зарок покориться до зимы и, чтобы ни случилось не пользоваться возможностями отомстить или освободиться до оговорённого времени. Упрямство было его второй натурой. Только упрямство могло победить его ярость.

Как показало время, это было правильным решением. Омар был очень осторожен. Он видел ярость жеребца, видел его непокорность, но видел, что-то останавливает Мушкилу. В конце концов, Омар счёл, что останавливает Мушкилу боязнь наказания. Значит, первый этап был пройден, но добиться приязни от коня не получалось. Мушкила был недоверчив, упрям и не принимал ласки. И всё же через некоторое время стал принимать вкусняшки: посоленный хлеб и овощи. Стал спокойнее относиться к его присутствию.

Омар после долгих раздумий всё же решил не менять кличку коню, которую узнал от прежнего владельца. Кличка ему не нравилась, но со временем он понял, что она очень подходит жеребцу. Ни с одним конём он так не мучился, ни одного так долго не приручал. Дикий зверь просто, а не лошадь.

Также Омар понимал, что Мушкила очень умён. Омар догадывался, что конь прекрасно понимал, кто являлся источником его несчастий, потому долго не принимал его. Но Омар был последователен, настойчив, и однажды настал день, когда Омар оказался верхом на осёдланном Мушкиле.

Воин был разочарован. Он ожидал битвы, непокорности, но жеребец просто… уступил. Это породило новые подозрения у Омара. Здесь Мушкила ошибся. Проявив покорность, он только увеличил срок пристального к себе внимания. Тем не менее Омар стал выезжать на Мушкиле «в люди». И в итоге решился взять его в боевую вылазку. Провинция Лерида небольшая и расположена ровно посередине между городами Барселона и Сарагоса. До каждого было по три десятка фарсаха, три дня пути.

В этот раз леридцы для разнообразия проводили акцию отмщения, собираясь пограбить арагонские графства. Из похода Омар вернулся с горящими глазами. С точки зрения добычи набег был обескураживающе неудачным — сторожа у арагонцев была организована хорошо и их своевременно заметили и даже успели перехватить на отходе. В этой стычке Мушкила и показал себя во всей красе. Отчего Омар был просто счастлив и крайне доволен собой, что сумел разглядеть и добыть такого боевого коня. Его труды полностью окупили себя. Так он считал.

Тем временем наступила осень. Омар словно влюбился в своего коня, а влюблённые, как известно, слепы и невнимательны. Влюблённым свойственно приписывать объектам своего обожания несуществующие качества и ответные чувства.

* * *

В залу вбежал слуга.

— Сиятельный эмир, дозволь, у меня срочная весть для господина Халида.

В зале шло заседание дивана (45). Эмир восседал на высоком резном деревянном стуле, выполняющего роль трона. Вдоль стен на обложенных подушками длинных лавках со спинками сидели советники.

Эмир недовольно повёл бровью, но всё же сделал небольшое движение кистью правой руки дозволяя.

— Господин Халид, твой сын Омар погиб!

Халид вскочил, но вопрос эмира его опередил:

— Он же только должен был выехать в поход! Ещё только за ворота выехал, мы что, в осаде?

— В воротах он и погиб, мой господин! Его убил собственный конь! — слуга склонился в глубоком поклоне, пряча лицо, чтобы дурную весть не связывали с его лицом и им самим.

Халид повернулся было к эмиру Мунзиру, чтобы просить дозволения покинуть совет, но эмир уже шёл мимо него быстрым шагом, и ему лишь оставалось следовать за ним.

Касба (46) Лериды находилась на высоком холме, возвышаясь над городом. Вообще-то, это была старая ещё ромейская крепость, остатки древней кладки стен которой заметно выделялись. Ворота в касбу были невысокие и дополнительно оборудованы подъёмной решёткой, которая и оказалась орудием убийства. Решётка висела довольно низко, и всадникам, проезжающим ворота верхом, казалось, что они могут задеть зубья решётки. Им приходилось чуточку пригибаться. По рассказу очевидцев из свиты Омара для прохода под решёткой Омар тоже пригнулся и опустил голову, на него был одет остроконечный шлем, который как раз увеличивал рост всадника. В этот момент его жеребец взбесился, высоко подпрыгнул, нанизав Омара на зубья. Омар был в броне и, может быть, обошлось бы, но будучи оглушённым ударом, он вылетел из седла и попал под удар задних копыт взбрыкнувшего взбесившегося коня.

— Где конь? — белки глаз Халида казались розовыми, но голос его оставался ровным.

— Сбежал, господин Халид.

— Мушкила как есть мушкила (47)! — застонал от горя Халид. — Я сделаю плащ из шкуры этого коня!

Эмир Мунзир был другого мнения. Мунзир, конечно же, сожалел о потере перспективного военного командира, но он не был его кровным родственником. Эмир должен смотреть дальше своих людей. Он приказал найти и изловить коня, но целым и невредимым!

— Мы найдём лучшее применение этому убийце, мой друг! — ласково пояснил эмир Халиду. — Мы пошлём его вместе с данью Рамону (48). Пусть тоже покатается!

Эмир осклабился в хищной улыбке.

Конец первой части

45 — Диван — этимология слова под стать знаменитой ассоциативной цепочке «ремень — шляпа — На-на». В восточных странах так исходно называли помещения, где хранили записи и документы. Там же обсуждались и принимали решения, чтобы два раза не вставать. Позднее стало образом заседания совета, боярской думы по нашему. Еще позднее название закрепилось за мебелью, которая использовалась писцами и участниками собраний — длинными скамьями с мягкой набивкой.

46 — Касба — цитадель.

47 — напоминаю Читателю, что мушкила на арабском означает «беда».

48 — Рамон Беренгер — граф Барселоны.