Сказания гноллов

NightEyes DaySpring

Звёзды и Луна

Когда Древние Боги создали мир, они разделили обязанности между собой. Как именно они распределили работу, неведомо, но некоторые боги решали определенные проблемы сообща. Из старинных песен мы знаем, что эльфийские боги трудились над землей, засевая её дарами, которые мы видим по сей день, в то время как боги-гномы складывали камни, ставшие горами. Человеческие боги дали имена всему сущему, хотя эльфийские боги придумали свои собственные названия, услышав те, что предложили люди. Зная, как эльфы любят поэзию и песни, нетрудно представить, что их не устроил выбор человеческих богов.

Древние боги-гноллы, будучи сильными и усердными, вызвались помогать во всех аспектах сотворения мира. Они не искали славы, создавая что-то конкретное, — они искали её, стремясь сделать всё вокруг лучше. Их лапы коснулись самых разных сторон мироздания. Они прорезали ручьи в горах, воздвигнутых богами-гномами, и придумывали цветы для растений, выращенных эльфами. Они придумали свои собственные имена и поделились ими, породив тем самым новый язык, когда никто не смог договориться, чьи слова для обозначения вещей лучше. И всё же одна из богинь-гноллов взяла на себя одну из важнейших задач. Аранья, богиня случая и судьбы, создала ночное небо. Без неё ночь не была бы такой, как сегодня.

Перед началом работы между всеми богами состоялось великое обсуждение. Когда они решили разделить ночь и день, основное внимание уделили дню. Само время было создано всеми богами в первую очередь, и решение отделить день стало важной вехой в этом процессе. Ночь должна была стать периодом покоя, поэтому задачу по её созданию не считали значимой. Вопрос о том, что делать с ночным небом, оставался нерешённым, пока богиня-гнолла Аранья не вызвалась сделать это. Для выполнения работы она попросила лишь одно: частицу первородного огня.

Её брат, Тирм, настоял на том, чтобы другие боги позволили ей взять на себя этот труд. Однако некоторые были недовольны её добровольным порывом. К тому времени Аранья уже была на пути к тому, чтобы заработать репутацию той плутовки, какой мы знаем её теперь. Именно она подговорила богов-гноллов предлагать свои названия для вещей, прекрасно зная, что эльфийские и человеческие боги уже погрязли в спорах из-за слов. И всё же не поэтому эльфийские боги были не в восторге от её просьбы. Они опасались, что Аранья попытается отдать первородный огонь существам, которые заселят этот новый мир. Они считали, что смертным опасно доверять столь мощный инструмент, но Аранья заметила, что по-настоящему опасным даром является не огонь, а магия.

Это никого не убедило. Первородный огонь был пронизан магией, и все боги знали об этом. Этот огонь не похож на тот, что мы знаем сегодня; он был гораздо могущественнее и горел до тех пор, пока его не гасили. Именно из него соткано солнце.

Разгорелся жаркий спор, но Тирм, который уже создал рассвет и раскрасил цвета, что мы видим на восходе, посчитал правильным, чтобы его сестра создала ночное небо. Он сам вознёс первородный огонь в высь, обучив его изо дня в день всходить и становиться солнцем, так почему бы его сестре не удостоиться чести завершить подобное дело?

Никто не спорил с тем, что Аранья достойна чести сотворить ночное небо — Древних Богов беспокоил выбор её инструментов. Но Аранью было не остановить, и она гордо стояла перед их советом. Всем, кто был не согласен, она задавала один вопрос: как ей создать ночное небо, ничего не используя? Они не могли оставить его пустым, а брать землю для ночного неба она конечно же не могла. Поскольку её слова были правдивы, остальные боги уступили и дали ей частицу огня, после чего позволили ей работать.

Её первоначальный план состоял в том, чтобы просто подвесить огонь чуть дальше солнца и посмотреть, что получится. Подобно тому, как Тирм унёс солнце в рассвет, она могла унести его в ночное небо. Её солнце было маленьким и не слишком тяжёлым, но всё равно оказалось слишком ярким. Огненный шар просто превращал ночь в мягкий день. Затем Аранья попыталась раскатать огонь в тонкие нити и сплести их по всему небу, но через несколько оборотов небосвода нити спутались в узлы. Работа выглядела неряшливо, и другие боги смеялись над этим. Опустив голову и прижав уши, Аранья собрала нити и скатала их обратно в один огненный шар.

Осторожно и с великим терпением она начала придавать первородному огню форму полотна, сделав его настолько тонким, что он едва светился. У неё ушли дни на то, чтобы размять и разгладить огонь, но это было ничто по сравнению с задачей подвесить его. Это требовало колоссальных усилий, и не раз полотно падало на землю, выжигая её там, где слои огненной ткани скапливались на поверхности. Разумеется, это привлекло внимание эльфийских богов, засевавших землю; они пришли и отчитали богиню-гнолла за неосторожность. Когда она указала на то, что работает в одиночку, пока они трудятся командой, вспыхнул спор, длившийся четыре дня. Тем временем огненное полотно скручивалось и рвалось по мере того, как вращалось небо.

Когда ссора улеглась и Аранья отправилась собирать первородный огонь, она поняла, что сожгла часть земли. Труд эльфов в тех краях был погублен, и именно так возникли пустыни нашего мира. Древние эльфийские боги так и не смогли вернуть этим землям плодородие, и даже сейчас они хранят жар первородного огня.

Расстроенная своей неудачей, Аранья сорвала с неба огонь, который уже развесила. Она вновь собрала всё в один шар, а затем взобралась на ночное небо, чтобы подумать. Её брат уже раскрасил рассвет и поднял солнце, но она никак не могла понять, что же делать с ночным небом. Раздосадованная и разгневанная своей неудачей, Аранья схватила шар первородного огня зубами и потрясла им. Искры огня разлетелись по всему ночному небу, но ей было всё равно; её досада не знала границ. Когда она обессилела и немного успокоилась, у неё остался лишь крошечный кусочек огня — всё остальное рассыпалось по ночному небу. Смущённая, она повесила заметно уменьшившийся шар огня в ночном небе и прокралась к себе домой, чтобы дуться и предаваться печали.

Однако небо продолжало вращаться, и следующей ночью, выйдя чтобы собрать огонь, который она в ярости неосторожно разметала, Аранья увидела плоды своего труда. Всё сверкало и светилось в темноте, но свет был в самый раз, чтобы любой, кто жаждал сна, мог им насладиться. Звёзды сияли восхитительно, а луна прибывала и убывала, отражая дух её решимости. Она научилась менять свой облик у Араньи, пока та создавала и разрушала разные ночные небеса.

Задача по созданию ночного неба была выполнена.

Тот, Кто Рассказывает

Я не единственный из своего народа, кто интересуется нашими преданиями. Когда я был молодым, в моей деревушке жила мудрая старуха, которую все звали Хранительницей Когтей. Уверен, у неё было настоящее имя, но сомневаюсь, что кто-то когда-либо его произносил. Она была полосатой гноллкой, с косматой шерстью и слепая на один глаз. Одежда на ней износилась, и носила она одни лишь шкуры — никакой тонкой льняной ткани, что была у тех, кто торговал с людьми и эльфами.

Хранительница Когтей жила особняком и сама готовила себе еду. Однако в тёплые месяцы, когда стояла жара и мы стряпали на улице, она приходила посидеть у нашего костра, и что-то бормотала себе под нос, готовя себе еду. Мои родители относились к ней как к родне, но я считал её странной и сторонился, пока однажды она не позвала меня посидеть рядом с ней.

— Почему ты не садишься со мной? — спросила она, когда мы остались у огня одни.

Будучи совсем юным и ещё не успев постичь важность такта, я ответил честно:

— Ты сама с собой разговариваешь.

Она усмехнулась:

— Это потому, что я разговариваю с ветром.

— Который и есть ты сама.

Она снова хихикнула и подалась вперёд, устремив на меня свой единственный зрячий глаз.

— Ветер поведает тебе о многом, если будешь слушать его внимательно, Слиток.

— И о чём же может поведать мне ветер? — спросил я.

— Он подскажет, куда улетают птицы и когда пойдёт дождь. Он может предостеречь от опасности, к которой ты не готов, — а взамен он просит лишь наши слова, которые уносит с собой.

Я наклонил голову и недоверчиво посмотрел на неё.

— Возможно когда станешь старше, ты поймёшь. А может, и нет. Твоя судьба ещё не определена.

Мои уши дёрнулись:

— У меня есть судьба?

— У всех нас есть судьба, но какая именно, мы, возможно, никогда не узнаем. Возьмем, к примеру, тебя. Твоя мать хотела сына, но при рождении ты был крошечным и слабым. Ты не был готов к жизни, поэтому она назвала тебя Слитком, чтобы жизнь знала: тебя можно закалить. Тебя можно продолжать ковать. Теперь ты растешь, становясь больше и сильнее. Разве это не судьба?

Я смотрел на неё, пытаясь понять, чего она от меня хочет. Полоски на шкуре Хранительницы Когтей поблекли, и некоторые взрослые в деревне терпели её только из уважения к её возрасту. Один из щенков как-то рассказывал, что она лишилась глаза, потому что слишком сильно чихнула, и он выпал. Она вставила его обратно, но тот так и не заработал. Впрочем, я относился к этой истории скептически: я и сам не раз чихал изо всех сил, но оба глаза остались на месте. И вдруг осознал, что почти ничего о ней не знаю.

— Наверное… — неуверенно отозвался я, не знал, что она ожидала от меня услышать.

Она рассмеялась.

— Ах, возможно, знаки - не твоя сильная сторона, или же ты просто хочешь казаться скромным.

— Нет, просто ты говоришь странные вещи, — возразил я.

— О, это верно, но кто из нас их не говорит? А теперь сядь со мной и послушай, Слиток. Что ты слышишь?

Наша деревня была всего лишь горсткой небольших круглых домов. Летом здесь нас было чуть больше пятидесяти, хотя другие возвращались зимовать, напутешествовавшись и напрактиковавшись в своих ремёслах. Сегодня был весенний день, и в центре разожгли костёр, чтобы отпраздновать окончание посевной. Сгущались сумерки. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь треском пламени да отдалёнными голосами.

— Только огонь.

— И всё? — спросила она.

Я наклонил голову и повёл ушами:

— Кажется, кто-то там говорит об охоте.

— Слушай внимательнее! — велела она.

Я прислушался и смог различить стрёкот просыпающихся ночных насекомых и ветер — сейчас ленивый, но всё же присутствующий. Я так и сказал ей.

— О чём тебе говорит ветер?

Я снова наклонил голову, озадаченно глядя на неё, и решил, что она спятила:

— Ветер не разговаривает.

Она улыбнулась, явно забавляясь:

— Послушай еще немного, малыш, и сосредоточься только на ветре.

Я закатил глаза, но выполнил просьбу. Сначала ветер оставался просто ветром, но вскоре в нём прорезался слабый, почти беззвучный голос, суливший сегодня дождь.

— Будет дождь? — спросил я, окончательно сбитый с толку.

— Не отпускай этот голос и слушай все, что он может тебе поведать, — сказала она, беря мои маленькие лапки в свои узловатые ладони.

Я сделал, как она просила, и голос прошептал о холодном дожде этой ночью и облаках, что быстро пронесутся сквозь ночную тьму.

— Мне кажется, он говорит, что завтра будет холоднее.

Хранительница Когтей судорожно вздохнула.

— Теперь я вижу твою судьбу, — заметила она, глядя на меня. — У тебя дар. Потребуется время и упорный труд, чтобы овладеть им, но он сослужит тебе добрую службу.

— А если я не хочу такой судьбы? — обеспокоенно спросил я. С людьми случаются ужасные вещи, и что, если одной из них теперь суждено случиться со мной?

— О, ты сам управляешь ею! Я твёрдо в это верю. Жди здесь, — сказала она, выпуская мои лапы и поднимаясь. — Я скоро вернусь.

Она ушла, а я сидел у костра, поджав лапы и не понимая, чего она хочет. Я знал, что, возможно, важно остаться, но всё моё молодое тело рвалось в игру. Я был встревожен: этот разговор казался мне странным, но теперь, когда она открыла мне, что я могу слышать ветер, я мог сделать это, если сосредоточусь. Означало ли это, что я переступил порог взрослости? У меня едва пробивалась грива, так что вряд ли, но почему я понимал ветер? Никто из взрослых в моей деревне с ним не говорил.

Через несколько минут она вернулась, неся небольшой мешочек. Порывшись в нём, она достала кожаный шнурок, на котором болтался коготь.

— Я хочу, чтобы это было у тебя.

Я с сомнением взял украшение:

— И какое отношение это имеет к ветру?

— Никакого, но этот коготь принадлежал друиду. Она была отважной гноллкой по имени Снива, и если ты можешь слышать ветер, тебе нужно наставление. Я слишком стара, чтобы научить тебя многому о силах природы, но её коготь придаст тебе сил. Мало кто из гноллов отдаёт свои когти после смерти, но она это сделала. Он будет шептать тебе о том, кем ты можешь стать.

Мне, прожившему всего несколько лет, всё это было непонятно. Мое замешательство было очевидно, потому что она снова взяла меня за лапы:

— Всё хорошо, Слиток. Она прожила долгую жизнь, прежде чем отдала свои когти. Это последний, что остался у меня, но я знала: есть причина, по которой он оставался у меня. К её наставлениям ты можешь прислушаться, но можешь и игнорировать — решать тебе.

— Но что всё это значит?

Она улыбнулась, обнажив клыки:

— Ты можешь стать кем-то особенным, но для этого нужно трудиться. В тебе заложена способность касаться магии, однако потребуются годы практики, чтобы подчинить её. А пока — слушай ветер, когда выдастся время, этого достаточно. Когда станешь намного старше, всё станет яснее. Я поговорю об этом с твоими родителями.

— Они будут сердиться на меня из-за этого? — спросил я, внезапно забеспокоившись. Они хорошо относились к Хранительнице Когтей, но всё равно считали её странной.

— Нет-нет-нет! Я позабочусь об этом. Ты ведь знаешь, что умеют друиды?

— Разговаривают с животными и… э-э… общаются с деревьями?

Она засмеялась:

— Позволь мне рассказать тебе о Сниве. Это она научила меня всему, что я знаю, и из её истории ты поймёшь, к чему можешь прийти сам.

Именно тогда я узнал, что могу то, чего не дано другим. Я узнал, кем на самом деле была Хранительница Когтей, и какие пути ей довелось пройти за долгие годы. Она открыла мне первые тайны магии и поведала истории нашего народа, на которые у остальных вечно не хватает времени. Она показала мне, как бьётся жизнь во всём сущем, и, хотя она была действительно невероятно стара и не могла обучить меня всему, что знала сама, это значительно расширило моё понимание мира. Когда спустя несколько лет она умерла, я получил её когти.

Половину я отдал друиду, завершившему моё обучение, остальные оставил себе. Двумя я поделился с молодыми гноллами, которые проявляли большой интерес к моей работе друида и истории нашего народа. Каждый раз я рассказываю им историю Хранительницы Когтей и дарю коготь, чтобы её мудрость вела их. Я надеюсь найти достойных владельцев для остальных, а если у меня будет свой ученик, когда придет мой час, я подарю ему свои когти, чтобы он мог нести её мудрость дальше.

Что же до когтя Снивы, я с гордостью носил его много лет, пока не закончил обучение. Даже сегодня я беру его с собой в странствия, храня в том самом мешочке, что подарила мне Хранительница Когтей…

Шаг сквозь туман

За завесой этого мира скрываются другие, и в одном из них обитают феи. Они редко посещают наши земли, но когда это случается, нам стоит быть осторожными. Всем известно, что они любят подшучивать над невнимательными, а некоторые их дары могут быть опасны для тех, кто их принимает. Никогда не знаешь, что у них на уме, и потому гноллы издавна с опаской относятся к встречам с этими обитателями иного мира. И всё же иногда приходится принимать их помощь, даже если совсем не хочется…

Говорят, феи предпочитают полнолуние для путешествий в наш мир, но могут появиться в любой удобный для них момент. В степях, где трава особенно высока, гноллы порой теряют дорогу и оказываются совсем не там, где были мгновение назад.

Именно там, где трава поднялась выше его головы, гнолл Фавзу в жаркий летний день случайно набрел на ручей, которого здесь быть не должно. Он отправился за плодами баобаба в рощу неподалеку от деревни, взяв с собой лишь копье, кукри, бурдюк с водой да корзину для фруктов за спиной. Путь был знакомым, и он проделывал его много раз, но на этот раз странный туман, окутавший долину, сбил его с толку.

Удивлённо глядя на непонятно откуда взявшийся ручей, он остановился, чтобы сориентироваться, и именно тогда заметил похожее на эльфа крошечное существо размером с щенка гнолла, сидящее на камне у воды. У него были крылья как у бабочки, а голос звучал сладко, словно свежий мед.

— Ты выглядишь потерявшимся, — промолвила фея, обращаясь к гноллу, — и, кажется, изнываешь от жары.

День и правда выдался знойным, и язык гнолла уже вывалился из пасти, но он не был настолько глуп, чтобы терять бдительность.

— Не припомню, чтобы здесь был ручей, — отозвался Фавзу.

Фея улыбнулась.

— Возможно, но теперь он здесь есть.

— И то верно, — Фавзу обернулся назад, оглядывая путь, которым пришел, с подозрением посмотрев на высокую траву. Туман появился внезапно, но было странно видеть туман в такой жаркий день. Солнце уже давно должно было его рассеять.

— Должно быть, ты запутался. Глоток прохладной воды из ручья поможет тебе взбодриться.

Она взмахнула руками, и в воздухе возник наполненный водой стеклянный кубок. Солнце припекало, но Фавзу хорошо помнил: ни в коем случае нельзя есть или пить то, что предлагают феи!

— Благодарю, но у меня есть бурдюк с водой из деревенского колодца.

Фея опустила крылья.

— Неужели ты брезгуешь нашей чистейшей водой..?

Гнолл понимал: отказаться от дара дважды опасно, но принять его — не меньшая угроза. В легендах, которые он слышал щенком, говорилось: еда или питье в царстве фей дает им власть над тобой и может заточить в их мире. То, что для него покажется днем в гостях у фей, в реальном мире может обернуться годами.

— Полагаю, она слишком хороша для меня, — предположил гнолл. — Я всего лишь создание из камня и грязи, а вы — дитя воздуха и света. К тому же я никогда не видел видел изделий из стекла такой тонкой работы. Как видишь, мои лапы слишком грубы.

— Пусть ты создан из камня и земли, но ни один из нас не является созданием из воды, однако мы оба пьем из источников этого мира.

Кубок поплыл по воздуху прямо к нему.

— Пей, и я покажу тебе.

Третий отказ был бы уже перебором. С опаской он потянулся к кубку и взял его. Мгновение назад сосуд парил перед ним, а теперь он чувствовал его вес в своих пальцах. Фавзу знал: если он отпустит кубок, и тот упадет, фея разгневается. Поднеся его к губам, он влил немного воды в пасть.

Жидкость была прохладной, сладкой на вкус, и он постарался, чтобы ни капли не вытекло мимо. Ничего подобного он раньше не пробовал!

— Пей весь, — сказала фея. — Это придаст тебе сил.

Фавзу опрокинул кубок, допивая содержимое. Когда он опустил широкую голову, то почувствовал, как вода приятно разливается внутри.

— Ну вот, так ведь лучше, правда? Ты чувствуешь себя отдохнувшим, и жара уже не так мучает, верно?

И правда, зной больше не донимал его.

— Ты права, так гораздо лучше. Благодарю. Куда мне вернуть твой кубок?

Она щелкнула пальцами — сосуд мягко выскользнул из его лапы, воспарил в воздухе и исчез.

— Ты проголодался? — спросила она.

Рано утром он съел лишь немного вяленого мяса, но медлил, не решался принять от феи что-нибудь ещё.

— Я бы не хотел беспокоить тебя из-за еды. Я ухожу собирать плоды баобаба.

— Никаких проблем, — сказала она, взлетая. — Подожди минутку.

Фея вспорхнула к апельсиновому дереву, которое, как показалось Фавзу, появилось здесь всего мгновение назад. Гнолл нерешительно переступил с ноги на ногу, глядя, как фея срывает плод. Он был явно тяжеловат для неё, она сражалась с ним, но в итоге доставила апельсин к нему и уронила в раскрытую лапу.

— Возьми. Когда утомишься в пути или захочешь пить — съешь его.

Гнолл внимательно осмотрел апельсин. Он был идеально круглым, с безупречной кожурой.

— А если я не буду голоден? — спросил он, глядя вверх на фею.

— О, еще как будешь!

Фавзу наклонил голову в недоумении.

— Неужели?

— О да, — ответила фея. — Путники вроде тебя всегда голодны. Считай это прощальным подарком в дорогу.

Затем она взмыла вверх и улетела, оставив гнолла одного у ручья, которого здесь быть не должно, с апельсином в одной лапе и копьем в другой.

На другом берегу ручья Фавзу обнаружил тропу, которой никогда раньше не видел. Впрочем, это было логично, ведь и ручей он увидел впервые, но тропинка казалась иной. Она выглядела одновременно заброшенной и ухоженной — словно сама трава была приучена расти прочь от нее. Ни одна травинка не склонялась над тропинкой, что, учитывая высоту стеблей вокруг, показалось ему странным и тревожным.

Он раздумывал несколько минут, прежде чем решиться. Куда она ведет — неизвестно, но и где он находится — тоже. В такой ситуации любая тропа лучше, чем блуждание наугад, а эта должна была куда-то вывести. К тому же трава вокруг слишком высокая, чтобы хоть как-то сориентироваться. Он мог бы забраться на апельсиновое дерево, но сомневался, что это поможет, да и пробовать не хотелось.

Фавзу шел уже около часа. Тропа вилась между пологими холмами, но пейзаж оставался неизменным: местами трава была выше его роста. Даже в прыжке он не видел, что там дальше, и уже было подумал, что степь будет бесконечной, когда тропа внезапно уперлась в заросли колючего кустарника, поднимавшиеся выше его головы. Переход был настолько внезапным, что Фавзу остановился в раздумьях. Он стоял в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокую траву, но дальше тропинка уходила в темный, извилистый лабиринт из лиан и веток, из-за чего выглядела так, словно ныряла в большой лес, хотя, казалось, там не росло ни одного дерева.

— В этом нет никакого смысла, — вслух произнес гнолл.

— Это потому, что ты больше не в своем мире, мой друг, — раздался голос, доносившийся отовсюду.

Фавзу подпрыгнул, сжимая копье в обеих руках, готовый пронзить любого, кто осмелится напасть.

Прямо перед ним, посреди тропы, сидела мышь. Она наклонила голову, глядя на него, а затем юркнула в густой подлесок.

— Тебе не победить меня, гнолл, — произнес голос. — Я повсюду.

— Если ты повсюду, почему ты здесь разговариваешь со мной? — огрызнулся гнолл.

Голос рассмеялся:

— Это потому, что у тебя есть то, что мне нужно.

— Что именно?

— Апельсин. Оставь его на тропе и иди дальше.

Фрукт лежал в небольшой сумке на поясе, куда Фавзу сунул его, не зная, что с ним делать.

— Апельсин?

— Да, тот, что она тебе дала. Оставь его и можешь продолжить свой путь.

Фавзу оглянулся назад.

— Если ты повсюду, почему бы не взять его самому?

— Потому что она его ДАЛА тебе, — проворчал голос. — И теперь ты дай его мне.

Он и так не собирался есть этот апельсин, но и не был уверен, что хочет отдавать его голосу, который доносился отовсюду.

— Она сказала, что в пути я проголодаюсь. Что ты предложишь взамен?

Голос на мгновение затих.

— Отдай мне апельсин!

— Нет! — отрезал Фавзу. — Откуда ты вообще знаешь, что он у меня есть?

— Ты смеешь ставить под сомнение мою просьбу?! Хорошо, тогда не пользуйся моей тропой!

Колючие кусты внезапно зашевелились, и прямо у него на глазах из земли полезли лианы. Гнолл отпрянул: путь перед ним исчез, оставив его стоять на тропе, которая теперь никуда не вела. Там, где был проход, теперь стеной стояли колючие кусты.

Гнолл стоял в шоке, не зная, что предпринять. Тропа уходила в кусты, но прорубиться сквозь них не было никакой возможности. С его маленьким кукри на это ушли бы часы, а если голос умеет заставлять лианы расти, то, скорее всего, сделает это снова. Он застрял в высокой траве, которая достигала его головы.

В замешательстве Фавзу повернул назад и двинулся обратно к ручью…

К тому времени, как он снова добрался до него, его начало клонить в сон от жары и усталости. Голод усилился, мучила жажда. Он с минуту посидел у воды на камне, на котором сидела фея, глядя на воду, прежде чем решился опустить в неё лапы и охладиться. Вода освежила и принесла долгожданное спокойствие.

Мучимый жаждой, но не зная, можно ли пить из ручья, он откупорил бурдюк и опрокинул его в пасть, но вместо воды, которая была там утром, посыпался только песок.

Поперхнувшись, Фавзу закашлялся и выплюнул песок, уронив бурдюк. С опаской подняв, гнолл перевернул его: сухой песок сыпался из него, пока тот полностью не опустел. Воды нет, еды нет — а ведь он собирался в короткий поход. Он испил из вод царства фей и теперь оказался пойман в ловушку в их мире. Единственное, что у него осталось для поддержания сил, — это апельсин и плоды на том дереве. Местность вокруг выглядела по-прежнему бескрайней и однообразной: хотя тропа широко петляла между холмами, он так и не нашел места, чтобы осмотреться и понять, где находится.

Делать было нечего, и Фавзу подошел к дереву. Ствол был гладким, ветви низкими — он легко дотягивался до них. Положив копье, он уже собрался лезть наверх, как услышал за спиной голос феи:

— Я ведь уже дала тебе кое-что поесть.

Гнолл замер и медленно обернулся.

— Я заблудился, — сказал он.

— Заблудился? Ты ведь только что был здесь.

— Да, но где это — «здесь»?

Она рассмеялась:

— У ручья, конечно!

— Да, но где мой дом? Где баобабы?

Она подлетела к нему.

— Это гораздо более сложный вопрос, и ответить на него можешь только ты сам.

— Я больше не знаю, где мой дом! Я шел по тропе, и она привела меня к зарослям.

— Нет-нет! Это путь в темный лес! Тебе туда нельзя. Смертные, которые туда уходят, назад не возвращаются. Иди тем же путем, каким пришел на другой берег — он приведет тебя домой. Но если хочешь попасть к баобабам, нужно идти сквозь траву на этом берегу.

Он призадумался. Полной уверенности не было, но солнце, похоже, уже клонилось к западу.

— Я пойду домой, — ответил он фее.

— Что ж, тогда переходи ручей, и окажешься дома.

Фавзу подобрал копье и пустой бурдюк. Перейдя ручей, он оглянулся на фею. Казалось, её позабавило, что она топчется там, и она сделала жест, мол, иди быстрее.

И Фавзу нырнул в высокую траву, не имея ни малейшего понятия, куда идет. Позади себя он услышал последний совет феи:

— Не забудь поесть!

Гнолл шел уже несколько часов, пробираясь сквозь заросли, но не видел никаких ориентиров в бесконечном море стеблей. Трава не становилась реже или ниже, и о том, что наступает ночь, он догадался лишь по тому, что свет стал золотистым и начал тускнеть. Его мучили жажда и голод, но он все равно шел вперед. Когда он прошел гораздо больше времени, чем требовалось, чтобы добраться до ручья изначально, Фавзу остановился и устало опустился на землю.

Он застрял в мире фей. Одну или две луны назад деревенский шаман рассказывал историю об опасности принятия даров от фей, но какой у него был выбор? Фея была настойчива, и теперь он в ловушке. Сидя в угасающем свете, он пытался сообразить, что делать, когда желудок заурчал, напомнив, что он уже много часов не ел.

Устало достав апельсин из сумки, гнолл осмотрел его. Фрукт был по-прежнему самым совершенным апельсином из всех, которые он видел. Делать было нечего, и он принялся его чистить, поддевая кожуру когтями.

Очистив плод, Фавзу осторожно понюхал его.

Пахло сладко, гораздо слаще горьких апельсинов, которые росли в их деревне. Разломив плод, он отправил дольку в пасть. Сок оказался удивительно вкусным, а вкус — освежающим для пересохшей пасти. Он был настолько голоден, что быстро съел весь апельсин, оставив лишь кожуру.

Покончив с фруктом, гнолл повертел её в своих толстых, покрытых мехом пальцах, прежде чем бросить на землю. Стало немного легче, но он всё еще был безнадежно затерян в море травы.

Поднявшись, Фавзу подобрал копье и оценил обстановку. Солнце уже село, и скоро стемнеет: в высокой траве уже запели ночные насекомые. Вздохнув, он закрыл глаза и пошел вперед, ощущая прикосновение стеблей травы и легкий ветерок, колышущий их верхушки.

Сделав всего полдюжины шагов, он почувствовал прикосновение прохладного тумана к морде — а в следующее мгновение с размаху врезался в соломенную стену!

Дёрнувшись всем телом гнолл шлёпнулся на задницу, широко открыв глаза. Перед ним была его хижина. Он дома! Но как?! Почему?

Он растерянно уставился на хижину. Мимо проходил его друг, Гнезок, и, увидев Фавзу, остановился.

— С тобой всё в порядке, Фавзу?

— Да… я… в порядке, — пробормотал он.

Гнезок удивленно посмотрел на друга, сидящего на земле.

— Ты чего сидишь тут в темноте?

— День выдался очень долгий…

— О, точно, ты ведь ходил к баобабам.

— Да, но я, э-э… не дошел. Почему-то немного заблудился.

— Ты? Заблудился?

Фавзу пожал плечами и поднялся.

— Да, оказался совсем в другом месте.

— Ты случайно не перебрал с тежем? — усмехнулся Гнезок.

— Нет! Я просто… — гнолл запнулся, размышляя. — Я был здесь, а потом — нет. В другом месте. И встретил там фею.

Улыбка сошла с лица друга.

— Ты был в мире фей?!

— Как-то так, да… а потом вернулся. — Фавзу потер переносицу. — Я растерялся, но она дала мне этот апельсин, а потом я так устал… что закрыл глаза на мгновение, — он показал другу, как это было, — и вот я здесь, — добавил он, шагнул вперед…

…и с плеском плюхнулся в ручей!

Снова вздрогнув, он открыл глаза.

— Когда ты делаешь это, тебе стоит сосредоточиться на том, где ты хочешь оказаться, — сказала фея. — И ещё не делай этого слишком много за один день. Это тебя измотает.

Сердце колотилось в его груди, отдаваясь гулом в ушах. Он вернулся к ручью!

— Как я… оказался здесь?

— Ты пока только учишься управлять этой силой.

Он обернулся. Деревни больше не было.

— Но я только что был дома!

— А теперь ты здесь, — сказала фея, подлетая к нему. — Разве ты не знал, что умеешь призывать туманы между мирами?

Фавзу непонимающе уставился на фею.

— Раньше я думала, что нет, но раз у тебя это получается так легко, стоило спросить наверняка.

— Это ты со мной сделала? — спросил он.

— Нет. Некоторые в вашем мире рождаются с этим даром. Частица мира фей почему-то привязана к ним. Я лишь помогла тебе раскрыть его, дав немного «нашего», чтобы ты мог настроиться. Да, среди эльфов это встречается чаще, но иногда дар проявляется и у других.

Фавзу стоял с открытой пастью, не зная, что ему делать.

— Предлагаю тебе сначала вызвать туман с открытыми глазами, а затем шагнуть в него с закрытыми. И, пожалуйста, сосредоточься на том, куда хочешь попасть.

— Я могу это сделать?

— Конечно! — рассмеялась она.

Фавзу наклонил голову, ещё больше запутавшись.

— Ладно, дам немного инструкций, — сказала фея. — Смертные, похоже, не понимают таких вещей без подсказки. Думай о том, куда хочешь отправиться, и увидь границу между мирами. Затем войди в неё и реши, хочешь ты быть здесь или в другом мире.

Он на минуту представил свой дом, деревню, всё, что с ними связано. Постепенно сформировался туман — Фавзу видел его в своем сознании. Сделав глубокий вдох, он шагнул вперед. Мир внезапно изменился, и он врезался в Гнезока, который в панике искал его. Оба рухнули на землю.

— Фавзу, ты в порядке? — кто-то оттащил его от Гнезока, который смотрел на друга с испугом. — Что происходит?

— Я в порядке… — гнолл зевнул, внезапно почувствовав дикую усталость. Он потряс головой, пытаясь прийти в себя. — Ух… это отнимает кучу сил…

Возле его хижины собралась толпа. Все нервно переминались с ноги на ногу, насторожив уши, когда к ним подошла деревенская шаманка со своим посохом. Рья обвела взглядом толпу и нахмурилась.

— Все, дайте ему немного пространства!

Она опустилась рядом с Фавзу на колени и наклонила голову, внимательно осматривая его взглядом, видевшим больше, чем просто обычный мир. Поговаривали, она видит саму магию. Фавзу прежде не придавал этому значения, но теперь, под её взглядом, понял — это правда. Она протянула руку и провела пальцами по его телу, прослеживая линии, которых не было видно другим.

— Что с тобой случилось, Фавзу? — спросила Рья. Она положила руку ему на плечо и закрыла глаза, пробормотав несколько слов. — Ты теперь другой.

— Я случайно оказался в мире фей.

— А, так вот что я вижу? Ты изменился. Ты стал больше, чем был раньше.

— Фея сказала, что я родился с этим, но она помогла сосредоточиться на этом. На том, что я могу призывать туман между мирами.

Шаманка задумалась, сидя рядом с ним в глубокой задумчивости. Её работой было оберегать племя от угроз, выходящих за рамки обычного, и кто-то мог бы из страха отвернуться от Фавзу. Могли бы даже изгнать его из племени или убить, но она не была глупой женщиной. Рья увидела возможность узнать больше и передать эти знания другим. Она отвела Фавзу в свою хижину, заставила пересказать всё увиденное и записала это. Затем, дав ему отдохнуть, вывела из деревни и попросила продемонстрировать силы.

Именно благодаря этим двоим мы научились понимать границу между мирами и магию, заключенную в этих землях. Дар перемещаться между мирами по-прежнему гораздо более распространен среди эльфов, чем среди гноллов, но мы многому научились благодаря этому.

Именно из учений Рьи и Фавзу среди гноллов сформировался первый круг друидов, и мы стали лучше понимать силы магии. Даже волшебники нашего рода связывают свои самые ранние крупицы тайных знаний с этой традицией.

Что касается самого Фавзу, поговаривают, что с тех пор он больше не старился, но однажды вошел в туман и не вернулся. Возможно, он до сих пор живёт в мире фей, продолжая учиться и не сознавая, сколько времени утекло в нашем мире. Быть может, однажды он вернется?

Игра в кости: полоски или пятна

Когда мир был совсем юн, Аранья вырезала первые кости из осколка костей мироздания. Уанью, расписывавший краски рассвета и заката, приметил немного оставшейся черной краски и нанёс её на грани костей, чтобы наделить их особым смыслом. Им с Араньей нравилось бросать эти кости, пытаясь угадать, какой стороной они упадут. Так они придумали первую азартную игру, обучив ей сначала остальных богов-гноллов, а затем и богов всех прочих народов мира.

Аранья славилась своей удачливостью в игре в кости, и именно поэтому владения случая и судьбы перешли под её начало. При желании она могла знать результат ещё до броска, но находила это скучным. Ей нравилось удивляться, ведь в неизвестности и крылась вся прелесть! Лишь когда ей хотелось впечатлить других Древних Богов, она начинала подталкивать и направлять потоки судьбы.

В ту пору всё было внове, и облик богов постоянно менялся. Нарисовав пятна на костях, Уанью и сам покрылся пятнами. Аранья же, наслаждаясь полосами удачи, которые сулили кости, выбрала для своей шерсти полоски. Однако вопрос о том, как должны выглядеть их дети, стал предметом жарких споров среди богов-гноллов. Они уже определились с тем, какой формы хотят видеть своё потомство, но никак не могли решить, каким будет узор на их шкурах.

— Мы должны быть единым народом, цвета земли! — заявила Урату, богиня охоты. — Это даст нашим детям преимущество в поиске добычи.

— Возможно, — отозвался Нин’нан, бог-покровитель кланов, — но полосатыми им быть или пятнистыми?

— А нужны ли нам вообще отметины? — спросила Уранту.

— А как тогда они узнают друг друга без помощи носов? Другие боги делают своих людей хоть немного, но разными, — заметила Аранья. — Почему бы нам не последовать их примеру?

— Они могли бы просто наносить себе отметины краской, — предложила Свинья, богиня войны.

Тогда подал голос старейший бог-гнолл, Хираш, бог мудрости. Даже тогда, когда всё было новым и изменчивым, он видел многое, будучи первым среди богов-гноллов. Именно он создал остальных, и все они уважали его совет.

— Дети мои. Каждый из вас выбрал свой собственный узор, и было бы глупо полагать, что наши дети не захотят того же. Пожалуй, нам стоит воспользоваться костями, которые вырезала Аранья, и спросить их совета.

У Араньи шерсть встала дыбом от такого предложения.

— Неужели столь важный выбор должен зависеть от капризов судьбы?! — воскликнула она.

— Это всё же лучше, чем бесконечно спорить друг с другом. Я хочу, чтобы ты вырезала шестигранную кость, а Уанью раскрасил две грани полосками, а две — пятнами. Одну сторону оставь пустой, а на последней нарисуй и пятно, и полоску. Я запрещаю кому-либо из вас бросать кость во время работы. Аранья, после того как закончишь резьбу, тебе завяжут глаза, чтобы ты не видела, какие грани раскрасил Уанью.

Боги ворчали из-за выбора Хираша, но в итоге каждый согласился с его решением. Лишь Урату ратовала за отсутствие отметин, в то время как остальные разделились поровну между полосками и пятнами.

Получив задание, Аранья принялась за кость. Как и было велено, она не стала её бросать, а когда закончила работу, передала кость Уанью, и ей завязали глаза. Уанью бережно нанёс узоры на три грани и, закончив, положил пустой гранью вверх, чтобы краска высохла.

На следующий день гноллы собрались, чтобы решить, как им отметить своих детей. Кость преподнесли Хирашу, и он внимательно осмотрел её, даже понюхал, чтобы убедиться в её истинности и мудрости. Напоследок проверил на прочность своими клыками, а убедившись в надёжности, передал кость Аранье, чьи глаза были по-прежнему завязаны.

— Бросай. Какую судьбу мы увидим, той и будем следовать, — сказал он ей.

Все уши насторожились, морды склонились к земле, пока она с силой трясла кость, а затем метнула её в круг богов-гноллов. Все затаили дыхание, наблюдая, как она летит по воздуху и ударяется о землю. Кость проскакала по гладкому каменному полу и замерла на боку, где были изображены и полоска, и пятно.

— Что выпало? — спросила Аранья, так как не видела результата.

— Сторона с полоской и пятном, — ответил Уанью, поднимая кость.

— Бросай снова, — велел Хираш.

Уанью вернул кость Аранье. Она бросила её ещё дважды — и каждый раз кость ложилась вверх гранью с полоской и пятном. После третьего раза Хираш сам взял кость и сам бросил её — и она вновь выпала той же стороной.

— Она это подстраивает! — со злобным рыком обвинила Уранту.

— Я же не вижу, на каких гранях нарисованы символы! — возразила Аранья.

— Нам незачем из-за этого враждовать, — вмешалась Свинья. — Войны придут в этот мир позже. Давайте каждый бросит кость и посмотрит, что из этого выйдет.

Раздался ропот согласия, и каждый из собравшихся богов-гноллов бросил кость. У каждого выпадал один и тот же результат, кроме Уанью, который бросал последним и получил пятнистую сторону. Это вызвало немалое изумление, но именно тогда Хираш постиг потоки судьбы. Он постановил, что большинство гноллов будут пятнистыми, но некоторые — полосатыми, ибо как народ мы не должны быть одинаковыми.

Лиса, Волк и Гнолл

Мы, гноллы, наслаждаемся простой жизнью, когда это возможно. Кто-то из нас — маги, воины или ремесленники, а кто-то — нет. Некоторые из моих соплеменников - простые фермеры, пытающиеся свести концы с концами. Жизнь бывает тяжелой, но это нормально. На севере живет гнолл по имени Алун, у него небольшая ферма в маленькой долине. Это небольшое хозяйство, но он может выращивать достаточно урожая, чтобы прокормиться, а зимой ему нравится сидеть у очага и обмениваться историями с местными горожанами.

А если вы собираетесь рассказывать хорошую историю посреди зимы, когда ночи длинны, а земля укрыта снегом, вам понадобится хороший напиток. Алун ещё и пивовар: он дополняет свой доход тем, что варит пиво и крепкие напитки для местной таверны. Получается у него знатно, раз даже местные гномы, известные своим утонченным вкусом к спиртному, ценят его выпивку.

Даже когда у тебя есть всё необходимое, всегда найдется то, до чего никак не дотянуться. Однажды снежным зимним утром Алун отправился на поиски ягод можжевельника. Ему хотелось приготовить спиртное такой крепости, чтобы у любого, даже самого закаленного воина, пятна побелели. Можжевельник рос у дома, но ягодам нужно два-три года, чтобы созреть, а его кусты как раз были «не в сезоне».

Не имея под рукой нужных плодов, он решил поискать ягоды в соседнем лесу. Шона, подруга Алуна, просила заодно добыть оленя или кролика — она собиралась потушить его с ягодами. Взяв корзину в одну руку и перекинув через плечо лук, он зашагал по снегу. Солнцестояние уже прошло, снега навалило много, ветер кружил его позёмкой. Шерсть Алуна к зиме стала густой, но он всё равно набросил поверх туники теплый плащ — не хватало ещё отморозить хвост как последнему дураку. Захватил с собой и немного вяленого мяса: неизвестно, сколько придется бродить, а лучше иметь при себе, чем голодать.

Снег хрустел под его лапами, когда он перешел поле и углубился в лес. Кусты на краю поля он уже обобрал раньше, а лезть на деревья за остатками — затея глупая. Свалиться в глубокий снег — плёвое дело, а потом ещё и сломать что-нибудь… Шоне пришлось бы бежать за клириком, а троим маленьким щенкам — волноваться за отца. К тому же их клирик — эльфийка, прожившая столько лет, что и счёт потеряла, — точно отчитала бы его за безрассудство: пытаться нарвать ягод с верхушки дерева ради какой-то там выпивки!

День для сбора выдался хороший, хотя воздух уже предвещал новый снегопад, и Алун, поднимаясь к склонам холмов, где, как он знал, рос можжевельник, наслаждался лесной тишиной. Пару месяцев назад, охотясь здесь, он приметил ягоды, которые вот-вот должны были поспеть.

Первый куст оказался уже частично обобран — наверно кем-то из семьи трактирщика, они всегда оставляли часть ягод. Алун аккуратно собрал остатки, стараясь не ломать ветки. Было бы быстрее, если бы он просто срезал их, но это уменьшило бы урожай в будущем, а так он делать не хотел.

Гнолл двинулся к следующим кустам. Там ягод было полно, и он только начал их собирать, как заметил сидящую в снегу рыжую лису.

— Это тебе не виноград, знаешь ли, — сказал он ей. Та лишь дёрнула ушами, но не сдвинулась с места.

Она продолжала сидеть и смотреть, словно чего-то ожидая.

Алун нахмурился, прижал уши, но решил игнорировать зверя и вернулся к сбору. Он почти закончил с одной веткой, когда услышал хруст снега и обернулся. Лиса подошла ближе и смотрела на него в упор.

— Смелая ты малышка, — сказал Алун и, подумав, бросил ягоду в снег перед ней. — Вот. А теперь дай поработать — он снова повернулся к дереву.

— У тебя столько ягод, и ты даёшь мне всего одну? — прозвучал голос.

Алун замер, озираясь по сторонам.

— Кто это сказал?!

— Я, — ответила лиса. — А с кем ещё тебе тут говорить?

Алун выронил корзину и попятился.

— Ты… ты говоришь?! — изумился гнолл.

— Да, — сказала лиса, подходя и засовывая мордочку в корзину. — Если тебе не нужны все ягоды, я просто угощусь сама.

— С каких это пор лисы начали говорить..? — пробормотал Алун.

— Мы не начали, это я научилась. Друид помог. Но скажи, тебе правда нужны все?

— Что?

— Ягоды! — воскликнула лиса. — Я не могу до них дотянуться, а ты собираешь их намного лучше меня.

— Я… — гнолл запнулся.

Лиса склонила голову.

— Ты говоришь! — всё не мог поверить Алун.

— Да. Говорящая лиса — это проблема?

— Лисы не разговаривают, - пробормотал гнолл.

— По-моему, гиены тоже не говорят, а ты — вполне.

Алун опешил.

— Я всегда говорил! И я гнолл, а не гиена. Ну, в смысле, не четвероногая гиена, — сказал он, указывая на свое покрытое шерстью тело и тот факт, что он стоял на двух лапах.

— Повезло тебе, — заметила она. — А меня встретил друид, и теперь я говорю.

— Здесь, в Фэрвью-Медоу, есть друид?

— Был. А что такое Фэрвью-Медоу?

— Это город.

Лиса почесала ухо.

— О, так вот как вы называете место, где живёте. Ладно, вернёмся к ягодам: ты собираешься все это съесть?

Алун не знал, что ответить. Что делать — отказать?

— Ладно, можешь взять немного, — наконец ответил он.

Лиса аккуратно выудила из перевёрнутой корзины пару десятков ягод и начала хрустеть ими.

— Сочнее черники, — заметила она. — И не такие сладкие.

— Это можжевельник, — пояснил Алун.

— Ах!… я каждый день узнаю что-то новое! — лиса помолчала. — У тебя есть имя?

— Да, Алун. А у тебя?

— Имя… — лиса села и задумалась. — Она не дала мне имени, но, кажется, у меня есть своё. Мне нравится осень. «Осень» — хорошее имя? Она говорила, что цвет опавшей листвы очень подходит к моему меху.

— А кто с тобой это сделал?

Лиса почесала за ухом.

— Кто создал тебя?

— Родители.

— Ну да, ты говоришь сам по себе. Ну, это была женщина, которая сказала, что у меня великое предназначение, которое я должна исполнить. Я думаю, она хотела, чтобы я шпионила за бандитами, но не вышло, ей пришлось уйти. Я пыталась следовать за ней, но они преследовали её довольно долго. С тех пор я бродяжничаю. Мало кто хочет со мной говорить.

Алун опустился на колени и протянул лапу.

— Мне жаль.

— Спасибо, — лиса осторожно обнюхала лапу и подалась вперёд, подставляя уши под его пальцы. — Ах, спасибо… там есть такое место между ушами, куда я не могу дотянуться.

— Пожалуйста, — сказал гнолл, подбирая корзину. У него всё ещё было недостаточного ягод можжевельника для того, что он хотел сделать, и теперь ему нужно было собрать ещё.

Через минуту лиса отошла и села поодаль, наблюдая за ним. Алун поднялся.

— Пойду дальше собирать.

— Можно я с тобой? — предложила Осень. — Мне нечего делать, а в лесу опасно.

Он похлопал по луку за плечом.

— Я не рейнджер, но стрелять умею.

— Да, но мне так одиноко! — взмолилась лиса. — И мне так хочется с кем-то поговорить. Столько хочется сказать, а ты знаешь то, чего не знаю я.

— Ну, ладно, пойдем, — согласился гнолл.

Осень наблюдала, как гнолл обходит дерево, осторожно собирая ягоды с нижних веток и стараясь не задевать иголки. Хотя на этом кусте ягод было больше, он оставил часть для следующего путника. Закончив, он рассыпал немного ягод, чтобы дерево могло размножаться самосевом — что поначалу сбило Осень с толку.

— Не трогай их, — сказал Алун, указывая на ягоды, которые он бросил.

— Но зачем ты их выбрасываешь? — спросила она, обнюхивая ягоду.

— Деревьям нужно расти, так же как и нам, — заметил гнолл. — Этому учат друиды.

Она села, размышляя:

— Это какой-то вид фермерства?

— Нет, но нельзя съедать все семена, иначе на следующий год ничего не посадишь. Это основы хозяйства. Впрочем, идём дальше, к следующему кусту.

Они двинулись дальше вверх по склону. Подул ветер, небо постепенно затягивалось густыми облаками, и запах снега становился сильнее. Алун плотнее запахнул плащ, но продолжал путь. Если бы он был один, то, возможно, уже повернул бы назад, но с ним была Осень. Если она справляется со снегом, то и он сможет, даже если его шерсть не такая густая, как её мех.

Пока они поднимались по склону, он несколько раз останавливался, чтобы проверить небо, оценить перемену погоды и убедиться, что не сбился с пути. Снега навалило много, местами Алун проваливался по колено. Осень шла следом, прыгая точно по его глубоким следам.

— Забавный способ путешествовать, — заметил он, остановившись, чтобы посмотреть, как она преодолевает снег.

— Ну, у тебя тоже своеобразный способ передвижения. Ты не пробиваешь тропу, как четвероногий зверь.

— У меня ноги подлиннее твоих, — ответил Алун.

— Хвастун! — отозвалась лиса.

Гнолл пожал плечами и продолжил подниматься по склону между деревьями. Последняя группа кустов, которую он хотел осмотреть, находилась рядом со скалистым выступом. Оттуда открывался вид на долину: поля его фермы и соседской, а в конце долины, где через неё проходило Королевское шоссе, теснились дома Фэрвью-Медоу.

А на вершине скалы что-то зашевелилось, и оттуда высунулась голова, покрытая серым мехом, и встала на длинные лапы, словно созданных для снега.

Это был волк.

Осень, шедшая за Алуном, замерла.

— Держись ближе ко мне, и всё будет хорошо, — посоветовал Алун. — Он уйдет.

Глядя на них, волк прижал уши и опустил голову.

— Нам стоит уйти… — прошептала лиса, разворачиваясь.

— Осень… — прорычал волк. — Это то, о чём я думаю?

Лиса замерла на полушаге, затем медленно повернулась к волку.

— Привет, Лохматый.

— Я отпустил тебя проверить, кто живет внизу, пока я отдыхаю, а ты за это время успела завести дружбу с людьми без меня? Я едва успел хорошенько вздремнуть, а ты меня уже бросила!

Осень прижала уши.

— Ты же знаешь, что я не могла этого сделать.

Волк приблизился к ним: шерсть на его загривке поднялась дыбом.

— Нет? А она хоть упомянула, что у неё есть друг?

— Э-э, нет… — ответил Алун.

Волк издал низкий рык:

— Ты не можешь просто бросить меня здесь! Я не могу вот так просто вернуться в стаю.

Лиса раздраженно фыркнула.

— Лохматый, никто не хочет «усыновлять» волка! Ты не такой милый, как я.

Волк перестал рычать, его уши и хвост обвисли.

— Откуда ты знаешь? Я ведь милый, правда? — спросил он, обращаясь к Алуну.

Алун даже не знал, что на это ответить.

— Ты скорее «суровый симпатяга», — сказал гнолл.

— «Суровый симпатяга»? — заскулил он, прижимая уши ещё сильнее.

— Ну да…

Он распушил шерсть.

— Видишь, Осень, я ему нравлюсь!

— Ты только что с ним познакомилась, я даже не успела начать разговор в духе «можно ли нам здесь остаться», а ты уже испортил весь сюрприз! — возмутилась лиса.

— Ты оставила меня! — фыркнул волк. — Я уже не годовалый щенок. Я принадлежу стае!

Лиса вздохнула и подошла к волку по глубокому снегу.

— Я знаю, дружище, но ты можешь хотя бы позволить мне попытаться найти нам дом?

Алун кашлянул.

— Похоже, тебе есть с кем поговорить, — заметил гнолл.

Лохматый бросил взгляд на лису.

— Ты опять пыталась?

Лиса вздохнула.

— А что мне еще остается? "Привет, можно я тут пошныряю и половлю мышей?" Кому это нужно?

— Вообще-то, это весьма полезно для фермы, — сказал Алун.

— Погоди, правда? — удивилась лиса. — Тебе нужен мышелов?

— Может, даже двое? — с надеждой спросил Лохматый.

— Лохматый, волки не ловят мышей.

— Ещё как ловят! Ну… это то, что приходится делать, когда ты волк-одиночка.

— Он не будет держать оленей специально для того, чтобы ты мог на них поохотиться, Лохматый.

— Это не моя вина, что ты не можешь за мной угнаться! — фыркнул волк.

— У меня просто зубы не годятся для ловли оленей! — ответила она.

Гнолл снова откашлялся.

— Почему друид пробудил двух животных?

— Были вещи, которые я не мог сделать за неё, — ответил Лохматый. — Ей нужен был менее заметный разведчик. Хотя я могу бесшумно двигаться в зарослях, люди обычно реагируют агрессивно, когда видят в кустах волка. Осень меньше, и стрелой в неё попасть труднее.

— Я из тех, кто предпочитает тишину, — добавила лиса.

Волк встряхнул шерстью.

— Верно. Ну, в общем, ты их предупредила, когда попыталась попросить еды.

— Может, уже перестанешь об этом напоминать? Я же сказала, что мне жаль. Я сказала Бренне, что мне жаль.

— Бренна мертва, Осень.

Лиса съежилась.

— Я знаю… это моя вина, но я не знала. Я думала, раз я могу говорить с ней, то смогу поговорить и с ними, и посмотреть, чему я смогу у них научиться. Откуда мне было знать, что они придут искать ее! А теперь её нет, и мы здесь одни, и мы никому не нужны, и этот глупый голос никак не уйдет у меня из головы, и это…

— Тсс… — прошептал Лохматый, подходя и лизнув лису в морду. — Я здесь, и я помогу тебе во всём разобраться. Мне потребовалось время, чтобы понять, что Бренна сделала со мной, и принять это. Пока мы вместе, мы справимся. Быть пробужденным — не так уж плохо, просто нужно смотреть на вещи позитивно.

Осень зарыдала.

— Я этого не просилааа! Я не просила давать мне все эти слова, не имея знаний, чтобы понимать, что они значат! Посмотри на меня, ну кому нужна говорящая лиса? Кто знает, что с такой делать!

— Я знаю, — сказал Лохматый. — У меня было больше времени чтобы привыкнуть, чем у тебя.

Лиса сжалась и задрожала.

— Я хочу вернуть себя прежнюю!

— Ты по-прежнему ты, — сказал волк. — Ты просто стала больше, чем была.

Алун подошел и опустился на корточки рядом с Осенью, в то время как Лохматый отошел в сторону.

— Всё хорошо. Магия творит странные вещи, и я сам этого не понимаю, но с тобой все будет в порядке.

Она моргнула и заскулила.

— Ты просто добр ко мне, потому что я жалкая. Бренна пробудила меня, потому что ей нужно было, чтобы кто-то делал дела для… — Она замерла, когда Алун протянул руку, чтобы почесать её за ушами. — Ненавижу, что это так приятно.

Гнолл хихикнул и дернул ушами:

— Люди иногда пытались сделать так со мной, думая, что это меня успокоит, так что я знаю, что это покровительственно, но чёрт возьми, как же это приятно. У меня есть ферма, и вы оба можете остаться там. Только вам нужно оставить моих овец в покое.

— В покое? Но на них так легко охотиться! — воскликнул Лохматый.

— Да, но это мои овцы, а не твои. Будь моим гостем.

— О, я гость! — сказал волк. — Понимаю. Это те социальные штучки, которыми вы, люди, занимаетесь.

— Что такое гость? — спросила лиса.

— Это кто-то, кто приходит погостить к тебе, о ком ты заботишься, но который не делает ничего полезного, — пояснил волк. — Они похожи на щенков, но часто становятся взрослыми. У Бренны в хижине было несколько гостей, когда мы были вдвоем.

— О, ну, насчет того, что я бесполезна, я ничего не знаю.

— Ну, ещё гости рассказывают тебе истории, так что нам лучше подумать о некоторых, — сказал Лохматый. — И не только о том, что ты ел вчера.

Гнолл задумался.

— У меня есть малыши, с которыми ты можешь поиграть. За ними всегда нужно присматривать. Тебе нравятся дети? - спросил Алун.

— Щенки? — спросил Скрафф.

— Котята? — спросила Осень.

— Дети, — ответил гнолл. — У меня их трое и жена.

— А, так вот что это за другие запахи! — сказал Лохматый, виляя хвостом. — Я отлично лажу со щенками. Я отрыгивал еду для тех, кого моя стая вырастила прошлой весной!

Гнолл нахмурился.

— В этом нет необходимости.

— Я не могу ухаживать за ними, но я могу посидеть с ними, — сказала Осень. — Я могу научить их бесшумно передвигаться на лапах и быть быстрыми, как я.

— А я могу научить их выть по-волчьи! - добавил Скрафф.

Алун вздохнул.

— В этом тоже нет необходи-… — он умолк, когда у обоих зверей опустились уши. — Знаете что… возможно, они всё же смогут чему-нибудь научиться у вас обоих.

Осень взволнованно завиляла хвостом, и Лохматый её поддержал.

— Ты уверен? — спросил волк. — Я понимаю, что мы немного разные.

— Все будет хорошо.

Волк ещё сильнее завилял хвостом и подошел к вплотную к Алуну, который наклонился и почесал его за ушами. Осень вскочила, и взволнованно присоединилась к ним.

— Мы снова обрели дом! — взволнованно воскликнула она.

— С едой! — добавил волк.

— Что ж, мне может понадобиться, чтобы ты поохотился сам, и принёс нам добычу, — заметил Алун. — На ферме должен работать каждый.

— Значит, я могу взять одну из овец? — спросил волк, широко раскрыв глаза.

— Нет!

Волк наклонил голову, и его язык вывалился наружу.

— Ладно-ладно… я могу пойти посмотреть, что там есть в лесу. Знаешь, если ты перестанешь собирать можжевельник, я могу выгнать на тебя оленя, чтобы ты попробовал подстрелить его из своего лука. Ты ведь умеешь им пользоваться, верно?

— Конечно, и это было бы полезно, — ответил гнолл. — Шоне, моей жене, хотелось бы дичи к ужину.

— Просто дай мне ляжку, а остальное твоё, — сказал волк, устремляясь в лес, но затем остановился. — Эй, Осень? — позвал он.

— Да?

— Спасибо, — сказал он, прежде чем развернуться и убежать.

— Как думаешь, он найдет оленя? — спросил Алун.

— О, да! Он отличный охотник. Это намного проще, если тебе не нужно их ловить самому, а достаточно просто направлять на кого-то.

В тот день Алун принес домой свежее мясо, ягоды можжевельника, одну лису и одного волка. С тех пор на его ферме стало намного спокойнее: никаких проблем с мышами, а зимой всегда есть дичь. Что касается пива и спиртных напитков, то они отлично продаются в местной деревне. У него всё идет хорошо, за исключением того, что Лохматый научил его детей выть по-волчьи.

И всё же это хорошая жизнь, даже если иногда кажется, что под его крышей живет целая стая волков, когда Лохматый заводит детей, но именно такой жизни он и хотел.

Забытый бог

От автора: Эта история основана на столкновении, произошедшем в игре D&D, в которую я играю. В этой игре мы имеем дело со злым мстительным богом-гноллом, который является важной частью кампании. Мой персонаж, будучи единственным гноллом в группе, в какой-то момент действительно обнял бога, чтобы дать ему понять, что все будет хорошо. Это не сработало, но я подумал об этой встрече и решил написать что-нибудь на основе этого события, где важно сострадание.

Боги, создавшие мир, правили им и нами бессчетные тысячелетия, но однажды настал день, когда они покинули нас и ушли в сияющее царство, прекратив свое существование. И исчезли боги не только одного народа — они все отправились на Войну богов, и никто не вернулся. И после этого настала эпоха смертных. Мы были вынуждены учиться править самими собой, и с тех пор делаем это. Было непросто заставить враждующие народы договориться, но, лишившись богов, мы были вынуждены искать общий язык. Потребовались поколения, чтобы сформулировать известные нам законы, однако постепенно мы все развивались. Что же до богов-творцов, они оставили нам очень мало. За некоторые реликвии их могущества велись войны, другие же были просто забыты.

Одной из таких забытых реликвий был храм, укрывшийся глубоко в туманных предгорьях первобытного леса. Шли века, а он всё ждал, когда его обнаружат. Мало кто знает, почему он так долго оставался незамеченным. Возможно, на него были наложены чары, защищавшие от незваных гостей, которые со временем ослабли и позволили храму вновь явить себя миру, а может, он находился в слишком глухом месте. Даже сегодня в первобытном лесу полно неконтролируемой магии, которую мы почти не знаем, и такие места лучше обходить стороной. Есть зоны, куда не ступала нога охотника, и где даже эльфы опасаются там бывать. И всё же, несмотря на опасную магию диких земель, рано или поздно находится тот, кто готов их исследовать.

Гнолл двадцати пяти лет — тот, кто в конце концов решил отправиться в окутанные туманом края, чтобы нанести на карту реки и ручьи, уходящие в предгорья.

Тирм был друидом, и долгом его ордена была защита природы. Но для этого требовался тот, кто исследует и картографирует местность. Они раздумывали, кого отправить, ведь никто не знал, что таится в лесу, и в итоге решили послать всего одного добровольца, чтобы он осторожно всё разведал и доложил об увиденном. Могли отправить человека или эльфа, но послали гнолла. И нам очень повезло, что выбор пал именно на него.

Лес был густым и почти непроходимым. Деревья закрывали солнце, а переплетения лиан и туманы затрудняли путь. Даже такому опытному следопыту было непросто ориентироваться. Порой туманы подшучивали над гноллом, и он часами ходил кругами. Нередко Тирму приходилось использовать магию, превращаясь в ворона, чтобы подняться над кронами и понять, где он находится. Он пытался найти исток ручья в глубине предгорий, когда наткнулся на храм. Следуя вдоль берега и делая пометки в памяти, он обратил внимание на покрытые мхом глифы на камне у кромки воды. Они были сильно стерты, что указывало на их невероятную древность, и это тут же пробудило любопытство — ведь он уже несколько дней не видел никаких следов цивилизации. Тщательно осмотрев знаки, он принялся искать поблизости и другие...

Сперва гнолл даже не понял, что он нашел, но массивная каменная плита, наполовину ушедшая в землю, явно была делом чьих-то рук. Когда он обнаружил еще три таких, расположенных неподалеку, у него зародилось подозрение, что некогда здесь стоял величественный комплекс. Из земли торчало немало обтесанного камня, но всё это было скрыто под росшими здесь древними деревьями. Он много раз пролетал над этим лесом и никогда прежде не замечал этого места.

Тирм попытался восстановить план комплекса, но слишком многое было погребено под толщей времени. Похоже, здесь находилось несколько разрушенных построек, от которых остались лишь каменные скелеты. Разрушенные стены были разбросаны по лесу вместе с колоннами, поддерживавшими крыши, которые давно обвалились. Он предположил, что во многих строениях использовались деревянные элементы, давно сгнившие. Встречались барельефы, но почти все разбитые или стёртые временем Поверхности камня во многих местах оказывались повреждены настолько, что невозможно было понять, что на них изображено. Было в этом месте что-то, что заставляло его крепче сжимать посох и замирать, прислушиваясь к звукам чащи. Когда он обнаружил внутренний двор, вырубленный в толще холма, то по его спине пробежал холодок, отдавшись даже в хвосте…

Посреди двора стояла статуя гнолла — черты лица изрядно подточило время, но они всё ещё угадывались. Рядом на уцелевшей стене виднелись надписи, высеченные на общем наречии. Это были те же буквы, которыми писал он сам, но слова — совсем иные. Он предположил, что это старый язык, из которого развился современный торговый диалект. Однако одно слово, вырезанное в камне, выделялось, и сердце его сжалось, когда он понял, что его значение не изменилось за века: «бог».

Общий контекст ускользал от Тирма, смысл надписи был непостижим, но это единственное слово сказало ему о многом. Некогда это было священное, но тайное место. Сказители говорили о традициях, которые некогда чтили народы мира, но теперь они утрачены. Ни один из истинных богов не пережил прихода ложных, и последовавшей за этим Войны. Имена богов больше не произносили, ибо они утратили свою силу. Эльфы и гномы до сих пор слагали песни о своих потерянных богах, но гноллы — нет. Чтобы это место стало храмом бога-гнолла, ему должны быть тысячи лет!

Казалось, оно веками лежало здесь нетронутым, но ведь не мог же он быть первым, кто его нашел? Готовясь к походу, он не нашел в старых хрониках ни слова о храме в этом лесу. Ему не попадалось ни имени, ни упоминания, и всё же столь грандиозное место некогда должно было иметь огромное значение. Возможно, оно всегда оставалось скрытым, и именно поэтому лес вокруг был столь непроходимым.

Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, есть ли опасность, о которой ему следует знать, но единственными звуками, которые он слышал, были обычные звуки густого леса. Птиц, казалось, совсем не смущало его присутствие. Его нюх улавливал лишь запахи листвы и мха, однако возникло чувство, что здесь есть нечто большее. Что-то, ускользающее от чувств — скорее зуд, чем запах или звук. Он наклонился вперёд, чтобы понюхать камни, но ощутил лишь запах мокрого камня.

Гнолл задумался, глядя на надпись и внутренний двор, вырезанный в холме. Стоит ли ему оставаться? Быть может, нет. Возможно, ему лучше уйти, ведь была же какая-то причина, почему это место так долго оставалось нетронутым, но Тирму хотелось узнать, почему оно здесь. Так много было забыто и утеряно, и так мало известно об уходе богов, что эта находка могла стать бесценным источником информации о Войне богов. Ему нужно задокументировать находку и принести эти знания своему ордену. Они передадут их мудрецам, которые смогут расшифровать надписи. Друид не захватил инструментов для обмера руин, так что придётся приложить максимум старания. Вернуться сюда позже и привести кого-то другого будет сложно, поэтому важно собрать как можно больше данных сейчас.

Тирм нашёл во дворе сравнительно сухой пятачок, чтобы присесть и сделать некоторые наблюдения. Он тщательно записал приметы статуи, скопировал все надписи. Сосчитал, сколько шагов имел внутренний двор, чтобы получить его размеры. За этим занятием он совершил следующее важное открытие: на стороне двора, врезанной в холм глубже всего, за густыми лианами и наполовину засыпанный землёй, обнаружился проход, уходящий вглубь холма.

Закончив записи, он изучил каменную арку. Из прохода сильно пахло землёй, и, несмотря на завалы, образовавшиеся за долгие годы, он сумел пробраться внутрь. Вход был узким, но внутри стало понятно, что это величественная галерея, вырубленная в скале. Она тоже была украшена искусной резьбой, хотя в полумраке тоннеля трудно было разобрать сюжеты. Встречались и другие надписи, но слова «бог» среди них не было.

Гнолл отлично видел в темноте, но вход был единственным источником света. Чем дальше он заходил, тем сложнее будет найти обратный путь. Он присел на корточки, чтобы понюхать землю, и именно тогда уловил запах, очень слабо смешанный с запахом земли и камня: запах другого гнолла.

Он принюхался, пытаясь понять, как давно здесь кто-то проходил, но не смог определить. Во дворе он не почувствовал чужих следов. Может, у этого подземного комплекса есть другой вход? И если кто-то здесь находится, захочет ли он составить ему компанию? Они могли использовать руины как укрытие, но кто станет прятаться так глубоко в лесу? Если он не сбился с пути, то ближайшая деревня находилась в двух днях пути через густой лес.

Он нахмурился. Запах был очень слабым. Возможно очень старым, впитавшимся в камни после другого странника.

Есть только один способ узнать, сказал он себе, вставая и делая глубокий вдох. Он прошептал заклинание: кончик посоха вспыхнул мягким светом, и с ним он двинулся вниз по коридору.

Тот сначала шёл ровно, но спустя сотню шагов коридор разделился на две камеры. Та, что слева, по-видимому, служила когда-то складом: у стен громоздились истлевшие корзины. В основном там была лишь грязь да остатки плетенок. Что бы там ни было, оно давным-давно сгнило. Тирм ткнул посохом в эти останки, и они рассыпались в прах.

В камере справа лежали обломки какой-то статуи, разбитой когда обвалившейся частью потолка. На полу валялись осколки камня и глиняной посуды. Стены не были украшены, и назначение этой комнаты ускользало от Тирма. Возможно, здесь был алтарь или место для подношений?

Гнолл мельком осмотрелся, но ничего примечательного не нашёл. Остатки керамики могут заинтересовать разве что мудрецов, поэтому он оставил черепки нетронутыми.

Еще через сотню футов коридор открылся в колонный зал с высоким потолком, и здесь Тирма ждало следующее важное открытие. Справа от входа, в стене виднелась массивная деревянная дверь, а рядом горел одинокий факел, мерцая в застоявшемся воздухе.

Гнолл осторожно подкрался ближе. Сперва он испугался, что это знак недавней активности, но факел не давал тепла — это была какая-то магическая уловка. Как долго он здесь горит? Его тусклый свет едва освещал комнату, и всё же почему-то он указывал на этот вход. Возможно, это последняя кроха магии, ещё теплящаяся в сумраке?

Он глубоко вдохнул — и снова почувствовал запах гнолла. Здесь тот был сильнее, словно источник находился прямо за дверью. Тирм изучил её: она была покрыта резными изображениями гноллов. Плотно закрыта, петли заржавели, но держали всё ещё крепко. Похоже, их не открывали давным-давно, но если они заперты, то как кто-то оказался с той стороны?

Он нахмурился, раздумывая в мерцающем свете факела, затем протянул лапу и ухватился за железную ручку. Дверь молчаливо возвышалась над ним. Глубоко вздохнув, он стиснул пальцы и потянул.

Петли поначалу не поддавались, но он продолжал тянуть, и медленно, со скрипом, дверь подалась. Любой на другой стороне услышал бы его, как будто если бы он выкрикнул свое имя, но не это стало главным потрясением. За дверью брезжил слабый дневной свет — зал открывался прямо в открытое пространство. Посреди него росло древнее дерево, указывая на священную рощу.

Он шагнул внутрь, оглядел просторную круглую залу, и тут он увидел его: перед деревом в коленопреклонённой позе замер гнолл, гораздо крупнее самого Тирма. Сперва Тирм подумал, что тот мертв, но гнолл медленно повернул голову, взглянул на него и поднялся.

Он был выше Тирма — выше любого гнолла, которого тот когда-либо видел — и облачён в простые одежды.

— Наконец-то кто-то пришёл, — сказал он хриплым голосом с акцентом, какого Тирм никогда не слышал. — Я думал, что обо мне забыли.

Тирм смотрел на незнакомца, который подходил, возвышаясь над ним.

— Я не был уверен, что здесь кто-то есть, — ответил он.

— Тебя прислали мои сородичи? — спросил гнолл. Он был на два фута выше Тирма и отличался мощным телосложением.

— Я не знаю твоих сородичей.

Гнолл склонил голову и принюхался.

— Ты смертный, — констатировал великан.

Тирм напрягся.

— Да… а ты — нет?

Великан покачал головой:

— Я — Оанью.

— Тирм.

Оанью внимательно посмотрел на него:

— Ты не знаешь, кто я?

Тирм покачал головой. Плечи великана поникли.

— И то верно… я всё гадал, почему они оставили меня, но теперь знаю. Как ты меня нашел?

— Я учуял твой запах в коридоре.

Оанью взглянул на открытую дверь:

— И какой магией ты сломал печать?

— Я просто потянул за ручку.

Уши Оанью встали торчком:

— Магия совсем ушла? Сколько прошло времени?

— Снаружи есть магический факел, но его свет почти угас.

— Как долго? — повторил Оанью.

— Как долго ты здесь находишься?

Великан кивнул.

— Не знаю. Храмовый комплекс лежит в руинах. Война богов была так давно, что, боюсь, даже мудрецы не помнят точной даты. Многое тогда было утрачено. Ты правда не знаешь, как долго здесь пробыл?

Великан снова покачал головой и отвернулся. Он зашагал к дереву, и Тирм последовал за ним, не зная, что делать.

— Нет, уже нет… я пытался засечь время, но в какой-то момент оно перестало иметь значение, и я просто ждал. Теперь я вижу, что мое ожидание было напрасным. Секреты, которые я хранил, ничего не значат, потому что мне не с кем ими поделиться…

Оанью положил руку на ствол дерева и склонил голову.

Тирм ждал, но бог больше ничего не говорил. Он просто стоял, позволяя тишине затянуться.

— Мне уйти? — наконец спросил Тирм. Он не понимал, прогнали его или нет.

Оанью поднял взгляд:

— Нет… я не привык к компании. Забыл, что у вас, смертных, столь короткие жизни. Скажи, о чём поёт твой народ, вспоминая моих братьев?

— Мы больше не поём о богах. Очень давно не поём.

Оанью вытер морду широкой лапой, и Тирм увидел, что мех на её тыльной стороне мокрый.

— Мне не стоило удивляться… но неужели мы все забыты?

— Эльфы и гномы поют о своих потерянных богах, но мы, гноллы, нет. Мудрецы ведут записи, но эти истории читают немногие.

— И никто не вернулся из сияющего царства?

Тирм глубоко вздохнул:

— Легенды гласят, что они ушли на битву. Говорят, некоторые вернулись, но сила выживших быстро иссякла, и они отошли в загробный мир. Все боги теперь мертвы, и мы остались предоставлены самим себе.

Оанью посмотрел на дерево, затем на дверь.

— Я чувствую правду в твоих словах. Значит, я последний. — Он провёл лапой по коре, размышляя. — Ты владеешь магией, верно? Я чую её в тебе.

— Владею.

— Много ли смертных теперь способны управлять магией?

— Это не часто встречается, но по земле ходят великие маги и друиды.

— Тогда понятно, почему они оставили меня.

Тирму стало любопытно:

— Что ты имеешь в виду?

— Я — бог рассвета и зарождения. Когда мир был юн, я дал солнцу силу восходить. Я — хранитель источников и священных рощ. Я посадил священные деревья, ставшие основой первых храмов, и питал их своими слезами. Я помог принести магию в мир, и без меня эти семена увяли бы, не набравшись сил, чтобы расти самостоятельно. До войны мои собратья-боги держались за магию, потому что она была для них драгоценна. Без них она перешла к смертным, а вместе с ней — и ответственность за мир.

Тирм провёл достаточно времени, ухаживая за деревьями в священных рощах, чтобы понять правду в словах Оанью. Будучи послушником, он присматривал за святилищем своего ордена.

— Тогда что же остаётся тебе?

Бог вздохнул:

— Я не уверен, что мне еще что-то остается делать. Мир продолжает жить без моих братьев и остальных богов. — Он снова вытер глаза, и голос его дрогнул: — Мир повзрослел, и моё время прошло. Говорили, что боги в конце концов исчезнут, что смертные станут достаточно сильны, чтобы самостоятельно держаться вместе, но не все хотели этого видеть. Возможно война богов и стала способом воплотить это. Моя сестра Аранья всегда была хитра. Она владела силами случая и судьбы. Она знала то, чего не знали мы. Возможно, это был лучший вариант, который она могла себе представить. Жаль только, что мне не хватило мудрости попрощаться, прежде чем они ушли…

Тирм видел, что бог расстроен, и не мог подобрать слов, поэтому сделал то, что сделал бы для любого, кому нужна поддержка. Он попытался обнять Оанью, хотя едва мог обхватить его руками.

Это выглядело забавно: гнолл, обнимающий бога за пупок, но бог сперва лишь напрягся, а затем обмяк.

— Спасибо, дитя моё, — сказал Оанью, и слёзы потекли по его морде. — Это было долгое и напрасное бдение.

Тирму оставалось лишь держать бога и позволить ему выплакаться — а плакал Оанью долго, роняя крупные слёзы по потерянным богам. Когда он закончил, он был едва ли выше Тирма. Гнолл промок от слёз бога так, что ему пришлось отряхнуться, словно после купания.

Друид вывел бога из леса и привёл в свой орден. Они быстро поняли: Оанью отдал последние крупицы силы, чтобы оплакать своих потерянных друзей. В нём больше не осталось божественного начала. Великие запасы магии, коими он некогда владел, исчезли, бессмертие было утрачено.

Став простым смертным, он мало чему мог научить мудрецов, чего они ещё не знали, но обладал детальными знаниями об истории Старых богов. Мудрецы прилежно записывали его истории, и из них наконец стал ясен истинный масштаб Войны богов. Рассказы Оанью — это то, как можно снова вспомнить Старых богов. Это стало и новым началом для мира, которое поначалу не было очевидно никому, включая самого Оанью.

Хотя он прожил ещё лишь сорок лет и умер как смертный, Оанью был горячо любим всеми, кто его знал. Тирм проводил с ним немало времени и дорожил обществом «смертного бога». А ещё от его великого плача в Оанью пробудилось нечто, о чём он сам не подозревал. Река эмоций, пролитая в тот день, и утрата сил породили новое поколение богов, возникшее незадолго до его кончины. Они горячо благодарили своего создателя и по сей день поют о нём. Они отличались от Старых богов тем, что пришли не править миром, а наблюдать и заботиться о нём. Старые боги хранили свои силы для себя, и в итоге судьба забрала их, чтобы могли прийти новые, более милосердные боги.

Говорят, Аранья всегда знала, что так случится, но она погибла на Войне богов. Но даже если и так, лишь благодаря Оанью и Тирму это возрождение стало возможным.

Танцоры смерти

В наших горах стоит вулкан, возвышающийся над соседними пиками. Мы, гноллы, называем его Нур-Ба’Нкекур, что переводится как «Гора Скрытого Огня». Мой народ знает, что пламя внутри него лишь дремлет, даже если вулкан молчит и не подает признаков жизни. Мы рассказываем эту историю, чтобы не забывать об этой истине. Нур-Ба’Нкекур сейчас может и спать, но прежде он уже просыпался...

Когда-то у подножия Нур-Ба’Нкекура, рядом с озером чистейшей воды, стояла деревня людей. Плодородная почва вулкана кормила народ, а в озере было вдоволь рыбы. Жители этой деревни раньше поклонялись горе, но со временем забыли о его огне — вулкан так долго не извергался, что многие посчитали его мертвым. Однако эльфы, жившие по другую сторону горы, не поддались на этот обман.

Эльфы живут дольше людей, а их коллективная память ещё длиннее. С годами они замечали едва уловимые изменения в горе, вели записи, и когда первые клочья дыма потянулись из скал у самой вершины, далеко над границей леса, они обратились к своим летописям и начали действовать. Они вырастили саженцы деревьев, росших на склонах горы и в окружавшем её лесу, а затем унесли их прочь. Они забрали свои книги и перевезли их через кряжи в далёкую священную рощу. Наконец, они решили предупредить людей из деревни об опасности, исходящей от горы.

Но селяне не захотели слушать и не поверили эльфам. Они твердили, что эльфы просто боятся призраков прошлого. Гора мертва, утверждали они, и уходить даже не собирались. Эльфы не стали спорить. Они не знали, когда именно Нур-Ба’Нкекур пробудится вновь, но эльфы — это народ, который обитает на этой земле гораздо дольше остальных. Они не рискуют своими жизнями почём зря. В качестве последнего жеста доброй воли эльфы посоветовали жителям поговорить с гномами, ибо те рождены, чтобы тесать камень. Гномы умеют читать горы лучше кого бы то ни было, и эльфы никогда с этим не спорили. А после этого они покинули свои дома в кронах деревьев и в пышном лесу у подножия горы, и больше не вернулись.

Однако люди в деревне не стали искать совета у гномов. Напротив, они продолжали жить как ни в чём не бывало. Гора молчала, и селяне внушали себе, что эльфы просто глупы. Вместо того чтобы убраться, они праздновали свою удачу: теперь им больше не нужно было делить охотничьи угодья с эльфами или тревожиться из-за их забот о лесе. Люди плясали далеко за полночь, празднуя обретение власти над всей землёй вокруг Нур-Ба’Нкекура. Затем они начали расширять деревню, превращая её в настоящий город, приветствуя чужаков и приглашая их поселиться.

Трукот, гнолл, был одним из тех, кто переехал в этот растущий город. Он был родом с предгорий и промышлял торговлей. У горожан было много интересных вещей на продажу: что-то они делали сами, а что-то забирали из покинутых эльфийских жилищ. Поначалу горожане не жаловали его — люди часто нервничают, когда в их город переезжает гнолл, — но у Трукота были деньги, чтобы покупать, и товары на продажу. Со временем они стали видеть в нём не столько гору меха и клыков, сколько ушастого торговца с острым нюхом на выгодные сделки. Гнолл построил дом для себя и сына на окраине города. Сам он уже был немолод, когда переехал, а его сын Разукс был ещё несмышлёным щенком.

Разукс не питал той страсти к торговле и золоту как его отец, зато любил окрестные леса, богатые дичью, а красота этих мест манила его исследовать их. Юный гнолл всё своё время проводил на охоте, в общении с природой, и благодаря долгим часам учения и советам одного из старейшин, ещё помнившего приёмы эльфов, сумел подчинять себе силу земли. Он слушал голоса деревьев и, внимательно наблюдая за зверьём, обитавшим в чащах, научился принимать их облик. Иногда Разукс неделями пропадал в лесу, прежде чем вернуться в город, и в ходе своих странствий облазил весь Нур-Ба’Нкекур, постигая его тайны.

В конце концов он обнаружил пар, вырывавшийся из самой вершины горы, и проталины, которые тот оставлял в снегу. Сначала это сбило гнолла с толку, но по мере того, как его магические способности крепли, он начал «прощупывать» камень, пытаясь понять, что происходит. Разукс не был гномом, но, настроившись, он ощутил жар огня внутри горы, и всякий раз, когда он пытался постичь его, жар становился явно сильнее. В замешательстве он перестал пытаться читать камень и расспросил жителей о горе и её прошлом. К тому времени с момента ухода эльфов прошло уже несколько лет, но селяне охотно рассказали ему, что эльфы просто боялись мертвой горы. Встревоженный тем, что Нур-Ба’Нкекур начинает просыпаться, Разукс покинул город, чтобы найти гнома, который смог бы прийти и посмотреть на гору.

Трукот проводил сына, пожелав ему скорого пути и посоветовав не мешкать. Он направил его на север, где у гномов была крепость, о которой Трукот слышал от других купцов.

В одиночестве, но с чёткой целью, Разукс искал ту самую крепость, однако найти хоть какого-нибудь гнома оказалось делом нелёгким. Прошли недели, прежде чем он отыскал скрытую под землёй твердыню, высеченную в скалах. Ещё досаднее был ответ, который он получил от гномов. Они назвали его затею глупостью и заявили, что нет способа утихомирить огонь внутри Нур-Ба’Нкекура. Тот поступит так, как пожелает, и если огонь так близко к поверхности, что гнолл чувствует его магией, значит, вулкан вот-вот извергнется. Гномы врожденно чувствуют камень, и если они считают, что дело безнадёжно, то не станут тратить время. Гора Скрытого Огня горела изнутри, и вскоре этот огонь должен был хлынуть из её жерла…

Встревоженный, гнолл применил свои способности, обернулся волком и со всех ног помчался обратно в деревню. Лапы, которые были его, но не принадлежали ему, касались земли в ритме, сильно отличающемся от того, в каком он ходил. Прежде Разукс принимал звериный облик лишь ненадолго, но теперь медлить было нельзя. Ему нужно было вернуться немедленно и принести всем предупреждение гномов. Гнолл-волк бежал три дня без отдыха через долины, чтобы в изнеможении рухнуть на хребте, с которого открывался вид на его дом; сил поддерживать чужой облик больше не осталось.

Разукса не было всего один оборот луны, но, когда он наконец отдышался и смог найти в себе силы встать и посмотреть на свой дом, он был ошеломлен тем, что увидел. За время его отсутствия изменилась: рядом с вершиной появилась странная выпуклость, которой раньше там не было, а над пиком висело дымчатое облако подобно пару, поднимающемуся из готового закипеть чайника. Несмотря на усталость, Разукс поспешил в город, чтобы убедиться, что все ушли, и помочь тем, кто остался — но открывшееся ему в поселении зрелище повергло его в шок.

Люди всё ещё были там, и не делали ни малейшей попытки уйти! Напротив, они праздновали, готовясь устроить в ту же ночь пир с танцами и застольем. Растерянный, он начал искать знакомых. Ему ответили, что боги даровали им источник с горячей водой неподалёку, и старейшины объявили особый праздник в честь этой находки. Люди надеялись, что этот источник станет даром, который принесёт городу невиданное процветание.

Разукс был потрясён. Неужели они не замечали странных облаков или перемен, происходивших с горой?! Он спрашивал их об этом, но хотя люди видели эти признаки, никто не придавал им значения. Нур-Ба’Нкекур — это мёртвый вулкан, говорили они, и никогда больше не проснётся. Когда же он попытался передать им слова гномов, горожане лишь отвернулись. Сегодня день праздника, твердили они, и у них нет времени на глупые слухи!

Сбитый с толку и разочарованный их равнодушием, гнолл побрёл к дому отца. Там он нашел Трукота, который ждал его с упакованными вещами и пайками для путешествия, уже готовыми к отправлению. Разуксу даже не пришлось рассказывать отцу, что сказали гномы, — Трукот сам видел, что пора уходить. Он ждал сына лишь в надежде, что новости, которые тот принесёт, убедят горожан уйти вместе с ними. Опечаленный тем, что люди отвергли совет гномов и продолжают игнорировать явные признаки опасности, Трукот сказал, что они ничем не могут помочь этим людям. Спастись они могут лишь сами.

Два гнолла уехали в тот же полдень, взяв только то, что могли унести, оставив позади множество ценных товаров.

А ночью, когда жители праздновали дары, якобы ниспосланные им богами, танцуя под звёздами, Нур-Ба’Нкекур извергся, излив горячий пепел и лаву на свои склоны. Некоторые, возможно, продолжали танцевать до тех пор, пока их не поглотил ад, слишком глупые, чтобы даже убежать. Но даже тогда это не имело бы значения, поскольку ярость горы обрушилась на них со скоростью, с которой не сравнится ни один зверь. Никто из горожан не выжил.

Сегодня никто не живёт под сенью Нур-Ба’Нкекура. Город был полностью уничтожен, погребён под удушающим пеплом и лавой. Даже озеро рядом с ним исчезло с лица земли. Гноллы, рассказывавшие эту историю до меня, не утруждали себя тем, чтобы записать название того города, ибо его больше не существует. Эльфы до сих пор помнят его имя, но никто не удосужился спросить их. Зато у нас есть имя для людей, некогда населявших то место.

Мы называем их "Танцорами смерти".

Грызущий кости

Многие задаются вопросом, почему мой народ хранит старые кости всю зиму, а не закапывает их сразу. Что ж, я расскажу. Однажды зимой с гор на пастбища обрушились такие снегопады, такие глубокие сугробы, что даже мы, гноллы, не могли перемещаться между деревнями. Кочевники из нашего народа были вынуждены искать укрытие там, где их заставала буря. Мы, конечно, не новички в снегах — в конце концов, гноллы живут в горах, — но эти метели пронеслись по равнинам с такой яростью и засыпали их глубже, чем кто-либо мог припомнить. А следом за снегом пришел ветер — настолько холодный, что даже наша шерсть не могла нас согреть. Этот ветер пытался грызть прямо наши кости.

Многие кочевники погибли, оказавшись не готовыми к столь сильной буре. Их жизнь была вечным движением, а раз они не могли двигаться, то не могли и жить. Жителям деревень поначалу пришлось лучше, но ветер медленно пожирал и их. На домах стали появляться следы зубов — гигантские царапины, высеченные ветром. Ветер был голоден, он хотел продолжать пировать, и он это делал. Он сдирал шкуры с наших палаток, обгладывал дерево наших жилищ, а прорвавшись внутрь, пожирал нас самих, оставляя после себя лишь источенные льдом кости своих жертв…

Никто не знал, что делать. Мы начали называть этот ветер "Грызущий Кости", потому что он жевал кости тех, кого убил. Мы понятия не имели, как остановить такую стихию, но одна юная шаманка придумала способ нас спасти. Она заметила, что ветер оставляет следы зубов на костях, которые бросает, ведь он все еще оставался голоден, и решила дать ему что-то на замену. Взяв лопату, она направилась к деревенской мусорной яме, а ветер следовал за ней по пятам. Медленно расчищая снег и вгрызаясь в промерзшую землю, она перерывала гниющие остатки еды. Ветер кусал её, рвал одежду, наносил глубокие раны, но она продолжала копать, отчаянно пытаясь добраться до мерзлого грунта, пока ветер пытался её сожрать.

Он уже нацелился ей в горло, когда её лопата ударилась о старые кости от жаркого, съеденного ещё осенью, и подбросила их в воздух. Ветер увидел подношение, схватил его и унес кость прочь. Шаманка начала судорожно выбрасывать в воздух всё новые и новые обломки костей, перемешанные с кучей мусора. Ветер продолжал есть, пережевывая всё, что она ему бросала, и воя, требуя добавки. Шаманка копала, пока не рухнула от изнеможения.

Утром взошло солнце, и жители деревни вышли наружу, пораженные увиденным. Грызущий Кости исчез, но где же их шаманка? Они стали искать её и нашли — нагую, но живую, без сознания, но всё еще сжимающую в лапах лопату. Её отнесли в хижину, недоумевая, что же она совершила - ведь никого не было с ней рядом - она не раскрыла свой план, боясь повести соплеменников на верную гибель. Лишь немного оправившись, она смогла рассказать о случившемся.

С тех пор каждый клан хранит старые кости от трапез, начиная с первых заморозков и до самой весенней оттепели, ведь мы никогда не знаем, когда вернется Грызущий Кости.

— А те, кто этого не делает? — спросите вы.

Обычно проблем не возникает, но порой, когда зима выдается особенно суровой, они пропадают, а их хижины и палатки оказываются разодраны ветром…

Боги среди нас

В засушливых землях деревья — редкость, ведь дожди здесь идут нечасто. Стойкие акации, растущие в этих краях, живут недолго, но есть среди них одна, настолько старая, что она застала расцвет и падение империй. Эту священную акацию, наполненную магической силой, называют Деревом Влюблённых.

Много-много лет назад, когда новые боги только приходили в этот мир, она стояла в одиночестве и была всего лишь деревом. Но однажды пришёл гнолл по имени Рену и, сев под акацией, чтобы насладиться её тенью, стал ждать.

Это был любопытный гнолл — не то чтобы какой-то особенный, просто он всегда находился где-то посредине между самцом и самкой. Мы не знаем, родился ли он таким или просто так себя ощущал, но он был именно посредине. Впрочем, какая разница, как он родился.

Укрывшись под акацией, Рену отдыхал. Дерево дарило ему приятную прохладу, а сам он просто размышлял. Кое-кто говорил гноллу, что ему следует заниматься ремеслом, как подобает настоящему самцу, развивая гибкость лап и зоркость глаз. Другие твердили, что нужно охотиться, как самки, — быстро перебирать задними лапами и метко метать копья. Деревенские старейшины советовали Рену просто выбрать какую-то одну дорогу, но все вокруг пытались сделать из него того, кем он не являлся. Рену и слушать ничего подобного не желал. Он сочетал в себе не одно начало, а сразу два, и тот, кого он полюбит, должен будет это понять. В конце концов один из старейшин предложил ему отыскать дерево, посидеть под ним и во всём разобраться.

Возможно, старейшина имел в виду самое обычное дерево, под которым можно просто поразмыслить, но Рену воспринял эти слова как священный поиск. Проведя в странствиях много дней, он искал то самое дерево и то самое место для размышлений. Отыскав наконец нужную акацию, он устроился в её чудесной тени и погрузился в думы…

Ни в первый день, ни на следующий никакая новая мысль не пришла ему в голову, но Рену продолжал размышлять о том, кто он и что из себя представляет. Ничего не менялось, и, не совсем понимая суть совета старейшины, гнолл оставался под акацией. Проходивший мимо пастух, темнокожий человек, заметил его и предложил воды, которую Рену с благодарностью принял. Затем другой пастух поделился с ним мясом, и от этого угощения он тоже не отказался. Всё это время Рену оставался под деревом, а дни незаметно складывались в недели. Местные жители решили, что перед ними какой-то держащий обет святой, и стали приносить еду и воду для Рену, который продолжал своё уединение, глубоко погрузившись в медитацию.

Спустя сорок дней к дереву подошёл другой гнолл и присел рядом с Рену. Этот гость тоже всю жизнь пытался понять себя, застряв между двумя полами. Некоторое время они сидели и медитировали вместе, не догадываясь о душевных терзаниях друг друга, пока пришелец наконец не спросил:

— Почему ты сидишь под этим деревом?

— Я сижу здесь потому, что один из старейшин моей деревни велел мне найти дерево и хорошенько подумать, чтобы понять кто я такой, — ответил Рену.

— Неужели так сложно понять, кто ты такой? — спросил его спутник.

— Сам-то я знаю, кто я, а вот другие — нет. Они обязательно хотят повесить на меня ярлык того или другого пола, но я и то, и другое, и ни одно из них.

— О, мне знакомо это чувство! — отозвался второй гнолл.

— Правда? — удивился Рену, подняв уши.

— Ещё бы! Мои родители хотели мальчика, но я уродился другим. Ни то ни другое, по правде говоря.

— Значит, есть и другие, похожие на меня? — спросил Рену, от волнения встопорщив мех на загривке.

— Ну, как минимум я, но и о других доводилось слышать. Такие как мы нечасто встречаются.

— И всё же ты видишь это и понимаешь?

Качнув головой и согласно кивнув, второй гнолл завилял хвостом:

— Да. Меня зовут Шена.

— Рену, — представился тот, поднимаясь на лапы. — Моё бдение окончено, я получил ответ! Если хочешь, я отведу тебя в свою деревню и покажу старейшине, что я такой не один.

Задумавшись, Шена произнёс:

— А так ли важно одобрение старейшины? Если они не смогли разглядеть тебя такого, какой ты есть, увидят ли они меня?

— Нет… пожалуй, нет, — согласился Рену. — Давай тогда просто поболтаем здесь, в тени. Местные поделились со мной водой и вяленым мясом, я угощу тебя.

— С удовольствием, — отозвался Шена.

Рену и Шена провели под деревом ещё два дня, общаясь и смеясь. Приняв наконец решение, они покинули тень акации, построили рядом хижину и стали жить вместе. Вскоре к ним присоединились другие, и постепенно вокруг дерева выросла небольшая деревенька. Каждый вечер, поужинав, Рену и Шена перед сном устраивались под его раскидистыми ветвями. Гноллы и люди из их новой общины слушали их рассказы, постигая их суть и устройство этого мира. Сами же они давали советы только о любви — и всегда делали это мягко, бережно, словно гнолл, ласкающий своих новорождённых щенков.

Здесь, в этой деревне, Рену и Шена состарились, и здесь же они ушли из жизни — вместе, рука об руку. Жители похоронили их под любимой акацией, бережно уложив тела между корней так, чтобы не повредить само дерево. Затем они разнесли историю Рену и Шены по соседним селениям, и к дереву потянулись другие искатели, желая посидеть под ним и подумать. Не все из них сомневались в себе — некоторые были просто одиноки. И у подножия этой акации нашла друг друга не одна пара.

Прошёл год, и в ясные ночи люди стали замечать под деревом нечто удивительное. Поговаривали, будто там видят двух гноллов, которые держатся за лапы и тихо воркуют друг с другом. И это была не единственная загадка акации. Заметив этих духов, живые ощущали присутствие великой силы, а их сердца наполнялись любовью и трепетной близостью.

Прямо здесь, в их деревне, дерево породило двух новых богов, и с тех пор влюблённые всех рас — дварфы, эльфы, люди и гноллы — молятся Рену и Шене, богам любви и терпения. Вместе с остальными божествами они правят миром, а их дерево продолжает расти и цвести, хотя оно уже давно пережило любую другую акацию на свете.

И в погожие ночи вы всё ещё можете встретить их духов, тихо беседующих друг с другом в тени заветной акации...

Ставка на костях

Деревня Двух Таверн стоит на берегу реки, там, где Королевское шоссе пересекает большой каменный мост. Как следует из названия, в ней действительно есть две таверны. Одна — роскошное заведение для состоятельных путников. Еда там хороша, комнаты чистые, но за ночлег приходится доплачивать лишний серебряный или два. Другая, «Чёрный Тод», пережила долгую череду как хороших, так и плохих лет. Однажды я подцепил там блох, и, поверьте мне, удовольствие было ниже среднего. Поэтому, естественно, я вернулся туда снова — ведь будучи молодым странствующим друидом, много не заработаешь. В то время я лишь начинал погружаться в это ремесло, и был уверен, что справлюсь с игрой в кости. Оказалось, что нет.

«Чёрный Тод» в ту пору можно было описать как место, куда забредают лишь от безнадёжности или безденежья, а я тогда был и тем, и другим. Владелец, старик по имени Сэммис, должен был выйти на пенсию и продать заведение ещё десятилетие назад, но он не привык расставаться с мечтой и знал, что «Чёрный Тод» может стать чем-то большим. «Кости у него крепкие, — говаривал он, — но над остальным нужно поработать».

Его подмастерьем был гном по имени Халвар Железный Шип. К моменту появления в «Чёрном Тоде» он уже многое повидал, прибившись к группе наёмников, у которых дела шли из рук вон плохо и которые хотели пропить последние гроши. Халвар и его друг Халид остались, тогда как остальные члены группы покинули город в еще большем отчаянии, чем когда приехали сюда.

Халид был темнокожим мужчиной из далёких краёв за бескрайними пустынями и саваннами. Я так и не понял, почему он осел в Двух Тавернах, но он говорил, что просто устал, а это место ничем не хуже прочих, чтобы прервать путь. Халвар же остался потому, что пропивал больше, чем мог себе позволить, а какой смысл двигаться дальше, если даже на дешёвое пиво не хватает? Он решил отработать долги, надеясь на короткую передышку. У Халида осталось несколько монет, и он открыл небольшую лавку на рынке, торгуя изделиями из олова и меди, которая быстро превратилась в весьма прибыльное дело.

И вот я, ещё зеленый за ушами и с задорно задранным хвостом, стал лёгкой добычей для этих двоих. Они обчистили меня до нитки, а Халвар — в игре в «проход», из которой мне следовало выйти ещё после первой кружки пива. Но я, по глупости, остался и потерял всё.

— Похоже, сегодня ты ночуешь в конюшне, — сказал гном, сгребая со стола последние мои медяки. Он улыбался, довольный успехом.

— Эх, бывало и хуже… — уныло отозвался я, хватаясь за кружку. Я сбился со счёта, сколько мы выпили, но хмель определённо ударил в голову.

Он перекатывал монеты в ладони, чувствуя их тяжесть.

— Хочешь отыграться?

— Ты возвращаешь мне деньги?

— Ещё одна ставка, — бросил гном.

— Мне больше нечего ставить. — Это было не совсем правдой, но вещи вроде амулета, подаренного Хранительницей Когтей, не шли в расчёт.

— О, у тебя полно того, чем можно рискнуть! — заметил Халвар.

— Оставь гнолла в покое, друг, — вмешался Халид. — Ты и так уже выставил его на улицу.

Гном хмыкнул:

— Но он ещё не разорился. За одну из этих золотых сережек можно было бы получить хорошую цену.

— Я не буду их ставить! — прорычал я.

— Возможно найдётся что-то другое? — вступила в разговор девушка, дополнявшая нашу компанию за столом. Это была высокая, светлокожая эльфийка по имени Алвайн с тонкими чертами лица, длинными волосами и страстью к игре в кости. Она попросилась в игру, когда мы только сели, и ей везло весь вечер, но не так, как Халвару. — Вы все выглядите искателями приключений.

— Бывшими! — отрезал Халвар.

— Аналогично, — кивнул Халид.

— Я путешествую и практикую своё ремесло, но по мелочи, — ответил я.

— Да, но у тебя есть посох. Ты уже подмастерье друидических искусств, не так ли? Я узнаю коготь на твоей шее как дар направлять тебя.

— Я лечу больной скот и улаживаю конфликты фермеров с хищниками в лесу, — ответил я. — У меня хватает ума не соваться в древние руины, где может таиться дикая магия.

Она улыбнулась, и было что-то тревожное в том, как она наклонилась над столом, чтобы прошептать нам:

— Посох — мощный инструмент в руках того, кто умеет призывать магию… — Алвайн достала из-под плаща небольшой костяной кинжал, покрытый магическими знаками. — Может, повысим ставки, и каждый поставит на кон то, что ему дорого?

За столом на мгновение повисла тишина, прежде чем заговорил Халид:

— Я пришёл просто сыграть по-дружески, а не переворачивать свою жизнь вверх дном.

— Мудро. А ты, Слиток? — обратилась она ко мне.

— Есть большая разница между потерей денег и потерей посоха, — возразил я. — К тому же он бесполезен в руках того, кто не владеет магией.

— Можно взглянуть? — Халвар потянулся к кинжалу эдьфийки, но замер.

— Да, разумеется.

Он взял его и внимательно осмотрел.

— Даже я вижу, что это стоит куда больше, чем посох Слитка. Зачем ты предлагаешь такое?

Она улыбнулась:

— Может, ради чуточки хаоса во всём этом.

Гном перевернул кинжал.

— Он магический?

— Не для меня, но для него, возможно, — сказала она, указывая на меня.

Я прищурился, разглядывая символы, выцарапанные на лезвии. Они показались мне знакомыми.

— Это гнолльская работа, — сказал я.

— Проницательный. Знаешь, кто его сделал?

Я жестом попросил Халвара передать его мне и тщательно изучил клинок.

— Написано на древнем языке, но смысл ясен. Это ритуальный нож для гнолльской богини снов, Шаманы.

— Верно, она направляет спящих.

— Откуда он у тебя? — спросил я, сузив глаза.

— О, я выиграла его в карты некоторое время назад, но где его взяли до меня — не могу сказать.

Я осторожно провёл пальцем по изогнутому лезвию кинжала. Оно не было острым, но тщательно отшлифовано и украшено резьбой.

— Его могли изготовить из трофея охотника, чтобы направить его в будущем. Скорее всего для того, у кого в доме был маленький алтарь Шаманы. Такие не используют в храмах, это для личных молитв.

— Так ты знаешь, как им пользоваться? — спросила она.

— Я знаю несколько церемоний, но новые боги не вмешиваются в наши жизни. Преданность Шамане — это личное дело каждого.

— Ну так что, сыграешь на него?

— Я не выиграю, — сказал я.

— С чего ты взял?

— Я проигрывал весь вечер. Но, может, Халвар сыграет за меня?

— Не хочу! — отрезал гном.

— Знаю, но я поставлю свой посох, а ты просто будешь бросать кости и объявлять ставки.

Гном посмотрел на меня, потом на Алвайн.

— Если она позволит.

— Я не буду играть с Халваром ради твоего посоха. Только с тобой, — сказала она.

— А я не выиграю, — повторил я.

— Почему ты так в этом уверен?

Я откашлялся и подался вперёд, опустив морду.

— Потому что я думаю, что вы оба жульничаете.

Халвар ударил кулаком по столу.

— Как ты смеешь?! Я никогда не жульничаю в кости! Это против моей чести!

Халид, который до этого молчал, рассмеялся.

— Ты проницателен, Слиток, но упустил главное. Жульничает только Алвайн. Я узнаю эту татуировку на твоём запястье, — сказал он эльфийке. — Это знак удачи. Маленький, тонкий, позволяющий влиять на кости.

— Ты жульническая дрянь! — прорычал Халвар, снова ударив по столу. — Я должен был вышвырнуть тебя вон!

Она улыбнулась и откинулась на спинку стула:

— Мало кто знает, что это такое, но уверяю: сегодня я не жульничала.

— Знаки удачи — старый трюк, — заметил Халид, — но не единственный. Я повидал много таверн. Пожалуй, стоит переделить банк.

Гном помрачнел, но, глядя на свой немалый выигрыш, промолчал.

— Знак удачи имеет пределы, и не всегда работает в твою пользу. Пожалуй, сыграем в другую игру на кинжал, — предложила эльфийка.

Я взглянул на Халида.

— Насколько силён знак удачи?

— Зависит от знака. Позволишь взглянуть на запястье? — спросил он Алвайн.

Помедлив, она протянула ему руку. Халид провёл пальцами по знаку и на мгновение закрыл глаза, что-то прошептав — я почувствовал магию.

— Здесь больше не осталось удачи, — сказал он, закончив.

— Знаю. Он принёс мне немного монет за год, но магия выцвела. Я не стала его подзаряжать.

Взяв кружку, я сделал глоток:

— Ну, я всё ещё в конюшне.

— Тогда позволь мне подсластить сделку. Кинжал и десять медяков против твоего посоха.

Я поставил кружку и посмотрел на эльфийку. У неё явно имелся какой-то козырь, и, проиграв, я останусь без посоха. Мне понадобится неделя, чтобы вырезать новый, и это при условии, что я быстро найду нужное дерево. Риск был огромен, и я больше не мог доверять своему суждению.

— Ладно, последний раунд, но не этими костями. Мы сыграем в древнюю гнолльскую игру, и будем бросать луны и звезды.

— У меня нет для неё костей, — сказала она, но я уже достал из сумки небольшой тканевый мешочек. Осторожно положил его на стол и высыпал содержимое. Семьдесят маленьких деревянных жетонов, на каждом из которых вырезана звезда, и две костяные игральные кости.

Её глаза загорелись.

— Ты знаешь правила? — спросил я.

Алвайн потянулась и взяла кости.

— Да, но редко встретишь такие наборы. Это легенда гноллов о сотворении ночного неба, не так ли?

— В некотором роде, да. Это старая игра. В неё почти никто больше не играет, — ответил я.

Эльфийка усмехнулась:

— Я слышала эту легенду. Ты бы поставил это против кинжала?

Я колебался.

— Это семейная реликвия. Она принадлежала ещё моему деду.

— Тем ценнее ставка за священный кинжал, не находишь?

Человек и гном смотрели на нас.

— Ты прямо настаиваешь на том, чтобы обыграть его, — сказал Халвар. — Почему?

— Я не люблю проигрывать и следую прихотям эльфийской богини удачи. Азартные игры для Дамистарикель - это форма поклонения. Делать осторожные ставки - значит не верить в ее силы.

— Сомневаюсь, что боги следят за играми на удачу, — заметил Халид.

Я на мгновение задумался.

— Ладно. Ставлю набор костей против кинжала!

— Хорошо, — сказала Алвайн. — Халвар и Халид будут свидетелями, а богиня удачи да благословит нас. Пусть победит сильнейший.

Я разложил жетоны и отложил кости.

— Первый, кто наберёт двадцать звёзд, побеждает. Хочешь бросать первой?

Она взяла кости и бросила — выпал растущий полумесяц, принеся ей одну звезду. Я взял кости, выбросил убывающую горбатую луну и потерял две звезды, которых у меня ещё не было. Игра началась…

Удача, как и весь этот вечер, была не на моей стороне. Алвайн бросала удивительно удачно, а я держался лишь за счёт того, что выпадали растущие луны, позволявшие красть у неё звёзды. По ходу игры мои лапы вспотели: она лидировала, удача точно была на её стороне! Эльфийка быстро набрала девятнадцать звёзд: я отстал на семнадцать. Казалось, она вот-вот заберёт мой набор.

— Возможно это конец, — сказала она, берясь за кости.

— Знаю… — уныло ответил я.

Она бросила, и я смотрел, как они скачут по столу и чувствуя, как внутри меня всё обрывается. На одной выпал растущий символ, но на второй — пусто. Новая луна, ход потерян.

— Может, в следующий раз, — заметила она, передавая мне кости.

Дрожащими лапами, я взял их, бросил — и судьба улыбнулась мне. Выпала полная луна: одна звезда из общего банка, вторая — у противника на мой выбор. Поскольку это игра для двух игроков, я забрал звезду у Алвайн, сравнявшись с ней — девятнадцать против восемнадцати. Наконец-то я вырвался вперёд!

Эльфийка улыбнулась, схватила кости и азартно бросила — растущая луна, две звезды. Мои уши повисли. Я проиграл набор костей.

— Хорошая игра… — прошептал я.

— Ещё одна ставка, — сказала она, потянувшись к моему банку. — Я заберу лишь одну звезду и позволю тебе бросить ещё раз, если ты поставишь одну из своих золотых сережек.

— Ты не обязана забирать звезду при растущей луне. Можно взять две из банка или одну у игрока.

Она улыбнулась:

— Знаю, но ты уже проиграл кости, если не примешь ставку. Это ведь семейная реликвия, верно? Как и серьга.

Наши собутыльники переглянулись.

— Она загнала тебя в угол, Слиток, — заметил Халид. — Может, лучше отступить?

— И где же здесь самое интересное? — спросила Алвайн. — Когда игрок сдаётся?

— Когда больше нечего отдать, — ответил я.

Она выложила на стол две золотые монеты.

— А если есть чем отыграться? Я дам тебе ещё один бросок, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Знаешь, я даже могу потерять звезду на следующем ходу.

— Я не могу, — сказал я.

— Можешь, — сказала эльфийка.

— Не стоит, — сказал гном.

— Я бы не стал, — сказал человек.

*Но ты сделаешь это*, — донёсся голос откуда-то издалека. Мои уши повернулись, и мне показалось, что я увидел фигуру высокой эльфийки в длинном платье, стоящую у барной стойки и крутящую в пальцах золотую монету.

— Слиток? — позвала Алвайн.

Я повернулся к ней, потом быстро глянул на стойку.

— Мне показалось…

Алвайн посмотрела на бар.

— Она благоволит тебе, — сказала она с удивлением и откинулась на стул. — Делай бросок.

— Я…

— Просто бросай.

Я ещё раз глянул на стойку, потом на кости. Прижав хвост и опустив уши, я взял их и бросил. Они пролетели через стол и выпали растущей луной.

— Ах, — заметила Алвайн. — Это была хорошая игра. — Она пододвинула кинжал и две золотые монеты ко мне. — Очень хорошая игра, — сказала она, протягивая руку.

Я нервно пожал её.

— И тебе того же.

Алвайн встала и отошла от стола, оставив меня в полном замешательстве.

— Что ты видел, парень? — спросил Халвар минуту спустя.

— У бара стояла эльфийка, крутила в руках золотую монету. Сказала, я должен бросить кости, но когда я снова обернулся, там уже никого не было.

Гном со свистом втянул воздух:

— Новые боги не вмешиваются в дела мира напрямую… но если ты видел одного из них, значит, тебе суждено исполнить великое предназначение.

Халид закатил глаза:

— Да ладно, нельзя быть уверенным, что это богиня!

— Это была Дамистарикель, — сказал Халвар. — Даже Алвайн знала это.

Я не знал, что ответить, поэтому снова взял кинжал.

— Может, богиня хотела, чтобы он был у меня? Хотя зачем эльфийской богине дарить мне кинжал для поклонения гнолльской — ума не приложу.

— Может, — отозвался Халвар. — Поди пойми, чего хотят боги, если вообще хотят чего-то от нас.

Я покачал головой и начал собирать кости и жетоны.

— Ну что, ещё раунд? — спросил Халвар. — У тебя снова есть деньги.

— Пожалуй, хватит, пока я в выигрыше. Я не служитель Дамистарикель.

— Пока нет, — усмехнулся гном. — Опять же, кто знает, куда заведёт тебя судьба, правда, Халид?

— Точно, — сказал человек, поднимая кружку. — Халвар, возьми нам выпивку на свой выигрыш, и давай расскажем ему о том, как мы провели время в дороге.

— Раз хочешь слушать байки, сам и плати! — проворчал гном, вставая и направляясь к бару.

Халид покачал головой и наклонился к моему уху:

— Совет: если хочешь снова играть с Халваром, приноси свои кости.

— Погоди… он всё-таки жульничал? — удивился я.

— В некотором роде. У него есть техника броска, улучшающая шансы, и он долго тренировался именно с этим набором. Судьба — не единственная, кто не играет по правилам.

— Э-э… спасибо, — это было всё, что я смог ответить. — Но зачем ты мне это говоришь? Он ведь твой друг?

Халид улыбнулся:

— О, он даже больше чем друг, но если боги тебе благоволят, я предпочту быть на твоей стороне. К тому же миру и правда нужно больше таких, как ты. Ты заслужил нормальный отдых, а не сон в конюшне.

Искаженные клятвы

— Твои зубы слишком слабые! — это было первое, что Кайла Спутанная Грива заявила юному дворянину-человеку при их знакомстве на светском приёме: Кейн пробормотал какой-то плоский комплимент её традиционной набедренной повязке — наверняка заученную фразу, вбитую родителями, — и, вместо того чтобы следовать этикету, который так усердно прививала ей мать, Кайла предпочла отцовскую прямолинейность.

Несмотря на то, что гнолла была гораздо выше него, им обоим было всего по пятнадцать, и они лишь начинали вкушать прелести придворной жизни...

Услышав её дерзость, Кейн Эллсворт удивлённо моргнул, но тут же нашёлся:

— И что с того? А ты линяешь на мебель, но я же тебе на это не указываю!

В ответ гнолла лишь усмехнулась, сверкнув клыками. Этот человек ей нравился!

— Справедливо, — ответила она. — Тогда ты не вспоминаешь о моей линьке, а я забываю о твоих зубах?

— По рукам! — кивнул он.

После этого беседа потекла легко и непринуждённо — гораздо свободнее, чем полагалось для двух юных аристократов, только что впервые встретившихся. Но практически одинаковое давление со стороны родителей породило между ними некое родство душ, и, когда спустя пару месяцев им пришлось встретиться вновь, они быстро поняли, что им очень даже приятно находиться в обществе друг друга…

Семь лет спустя их свадьба была назначена на второе весеннее полнолуние, и между их семьями был подписан договор. Будучи вторым сыном лорда Лейтона Эллсворта, Кейн не мог похвастаться тем, что его брак имеет государственную важность, а потому ему позволяли развивать отношения с Кайлой так, как он сам того желал. Однако гибель старшего брата в бою серьёзно запутала вопросы наследования и пошатнула положение семьи.

Его брат к тому времени успел обзавестись четверыми детьми, и если бы Кейн, приняв титул герцога, произвёл на свет собственных наследников, отпрыски брата навсегда лишились бы права претендовать на престол. То, что Кейн уже состоял в связи с аристократкой из города Бреслакс, оказалось как нельзя кстати, укрепив политическое благополучие его дома. Подобный расклад устраивал обе стороны, тем более что человек и гнолл физически не могли зачать общих детей.

Сторонний наблюдатель мог бы счесть этот союз браком по расчёту, лишённым всякой любви, но на деле это было именно то, о чём мечтали они оба. Леди Кэнис Спутанная Грива с радостью позволила Кайле выбрать себе мужа по сердцу. За прошедшие годы Кайла вымахала на полторы головы выше Кейна, однако на светских раутах по-прежнему порой чувствовала себя неуютно. И хотя она нависала над женихом, лорд Эллсворт был слишком слеп, чтобы заметить густой румянец, заливавший щёки его сына, когда тот снизу вверх смотрел на свою суженую. Старый лорд видел в Кайле лишь инструмент для сохранения наследия — ведь женившись на ней, Кейн не внесёт смуту в линию престолонаследия и не породит побочную ветвь, способную спровоцировать кровавую усобицу — и одно это приводило лорда Эллсворта в полнейший восторг.

Исполняя свой долг, Кейн произнёс нужные слова и сделал предложение, на которое Кайла ответила сдержанным согласием. В глубине души она предпочла бы сама требовать его руки и сердца, в традиционной для гноллов манере, но смирилась с необходимостью потешить гордыню Эллсвортов.

С этого момента организацию торжества буквально вырвали из рук жениха и невесты. Как и подобает их высокому положению, семьям и придворным не терпелось всласть погрызться из-за каждой мелочи: как, что и почему. Сама Кэнис торговалась отчаянно и жёстко, и хотя ей не удалось пробить абсолютно все условия, дату и время выбрала именно она, удовлетворив свою потребность провести обряд под ночным небом, сотворённым Араньей — это должно было ниспослать молодым благосклонную судьбу.

— Благословение богов станет вашей путеводной звездой! — наставляла она дочь, когда всё было окончательно решено. — Толла, хранительница ночи, госпожа зари и творец новых начинаний, улыбнётся вам. Весна — её время, и в этот день её могущество достигнет пика. Бракосочетание пройдёт в роще, священной для Ханнарила, эльфийского бога лесов, а пить вы будете эль, сваренный жрецами Пивина, человеческого покровителя торговцев.

Кайле было бы куда спокойнее, если бы старая шаманка просто бросила кости, пробормотала заклинания и испросила милости у духов. Однако Кэнис Спутанная Грива и помыслить не могла о том, чтобы свадьба дочери прошла «неправильно», особенно если учесть, что её избранником стал человеческий юнец, едва ли ровня истинному гноллу: его зубы даже не способны раздробить кость! Как он вообще мог надеяться стать ей хорошим мужем без благоволения богов, если даже не мог высосать костный мозг из костей своей добычи, чтобы восстановить силы?

Кайле очень хотелось возразить матери, но политический брак — пусть даже и желанный для самих влюблённых — лишал её права голоса. Смирившись с людскими обычаями, она позволила Кейну сделать первый шаг, и, примирившись с религиозным рвением матери, согласилась дожидаться благоприятных знамений. Кайла стерпела даже бессмысленную болтовню отца жениха, но была на свете одна вещь, с которой она категорически не желала мириться: свадебное платье.

— Я не надену этот ужас! Тёмно-красная ткань совершенно не гармонирует с моим мехом, а после церемонии от этой громоздкой штуки не будет вообще никакого практического толку! — отрезала она, когда портной принёс наряд на примерку.

Снимая мерки, она пропустила детали насчёт этого одеяния мимо ушей, но теперь, глядя на готовое изделие, не могла взять в толк, как вообще можно носить нечто с такими длинными рукавами, с которых свисают бесконечные лоскуты ткани.

— Если леди соизволит примерить, — жеманно заметил эльф-портной, — то убедится, что оно сидит безупречно. К тому же я ещё не пришил кружева.

— Ещё и кружева?! — вскинулась невеста, не на шутку встревожившись. — Я что, похожа на ту, кто носит кружева?

Ища поддержки, Эльф с мольбой во взгляде посмотрел на старшую леди Спутанную Гриву. Та была облачена в синюю набедренную повязку и тунику в тон, расшитую жёлтой нитью, но, в отличие от платья, этот наряд ничуть не сковывал её движений.

— Это традиционная человеческая одежда, — невозмутимо произнесла Кэнис. — Его просто подогнали под твой рост.

— Что не мешает ей оставаться уродливой и чудовищно непрактичной!

— Тёмно-красный — традиционный цвет, в который люди облачаются в день свадьбы, — подал голос портной. — Он символизирует переход в замужнюю жизнь.

Кайла утробно зарычала и, оскалившись на эльфа, процедила:

— А я что, похожа на человека?!

— Я лишь выполнил заказ! — огрызнулся тот, нисколько не смутившись ни её гнева, ни звериного оскала. — Ваша мать лично утвердила эскиз!

— Мне пришлось пойти на уступки, учитывая место и время, — пояснила Кэнис. — Они настаивали на платье, которое соответствовало бы традициям их рода.

— Я даже постарался сделать прорезь для хвоста на спине регулируемой, чтобы вы могли сами определять, как платье прилегает к вам, и при этом иметь сохранили полную свободу движений, — добавил эльф.

— Единственное, что может быть хуже этой тряпки — абсолютно белое платье, на котором видна каждая выпавшая шерстинка… — недовольно проворчала невеста.

— Кайла, я заплатила за него немалые деньги! — строго сказала леди Спутанная Грива. — Самое меньшее, что ты можешь сделать — это удостовериться, что оно сидит по фигуре.

Приструнённая матерью, она сдалась и отправилась на примерку. Выйдя из-за ширмы, Кайла чувствовала себя огромным комком меха, который насильно затолкали в мешок. Да, в случае необходимости она носила простые, свободные платья, но этот наряд был чересчур вычурным. К тому же жёсткая ткань воротника, плотно облегавшая шею, заставляла шкуру ужасно чесаться.

— Может, просто наймём мага, чтобы он наложил иллюзию платья на время церемонии, а я надену что-нибудь удобное? — взмолилась она, глядя то на мать, то на портного.

— Исключено! — возмущённо фыркнул эльф, проверяя, как сидит на ней платье. — В самом разгаре танца заклинание может дать сбой, и весь двор узнает, что на вас дешёвый морок!

Уши Кайлы прижались к голове:

— Мне придётся в этом ещё и танцевать?!

— Нет, — в голосе матери скользнула лёгкая печаль. — Тебе придётся только вальсировать. Причём делать это с непередаваемым изяществом!

---

Семья Спутанной Гривы слыла гордым кланом, воспитавшим немало доблестных воинов и полководцев. Лорд Хевин Спутанная Грива, крайне скупой на слова гнолл, в молодости славился крутым нравом и любителем почесать кулаки. В идеале он решал бы любые споры испытанием силы, да вот только кулаки мало чем помогут, если противник способен вырубить тебя, просто метнув в голову глыбу магического льда. Усвоив этот горький урок на собственной шкуре, он был вынужден умерить пыл, унаследовав отцовский титул. Однако в глубине души лорд по-прежнему тосковал по разудалым кутежам своей юности, которые он устраивал на пару с братом и сестрой. И потому, вооружившись изрядной кружкой медовухи, он терпеливо выслушал гневную тираду дочери, прежде чем дать ответ.

— Все переговоры вела твоя мать, — произнёс он, когда Кайла, наконец, выдохлась.

— Они лишили меня права принимать хоть какие-то решения! Даже то, в чём мне идти под венец, решают за меня! Неужели ты ничего не можешь с этим поделать? — с надеждой спросила она отца.

Отец смерил её с кривой улыбкой на морде — вечным напоминание о той самой ледяной глыбе.

— В этой битве кулаками не помашешь… — констатировал он, прижав здоровое ухо и изувеченные остатки второго.

Уши самой Кайлы поникли.

— Знаешь, моя малышка… — с горечью вздохнул он. — Если ты хотела традиционного брака, нужно было выходить замуж за гнолла. Но ты выбрала человека, так что теперь пожинай плоды.

— Пап…

— Мои руки связаны. Альянс с Эллсвортами ставит оба наших дома в куда более выгодное положение.

— И тебя это действительно волнует?

Его уши снова поднялись, и лорд глухо рассмеялся.

— Нисколько. Но мы с матерью хотим, чтобы ты была счастлива. — Опустив кружку, он потянулся и ободряюще сжал ладонь дочери. — Наши будущие родственники не из тех, с кем можно сцепиться в грязи из-за сахарной кости. Тебе ещё повезло, что они готовы отдать своего выжившего сына за нелюдь, лишь бы сохранить чистоту своей линии наследования. Вам обоим будет лучше покорно прыгнуть через все обручи, которые они перед вами поставят.

Кайла упрямо встряхнула гривой:

— Я это понимаю, но даже мама обращается со мной так, будто я несмышлёный щенок, которому говорят, что надо делать, а не гордый воин под стать тебе! Я уже выросла!

— Это потому, что на кону не только мы. Вот скажи, чего ты желаешь? Вести за собой боевую стаю в кровавую сечу и пасть, как старший мальчишка Эллсвортов, или же жить в комфорте и счастье?

Она понимала, к чему он клонит, но втайне всё ещё грезила о славе, которую можно добыть лишь на поле брани.

— А разве нельзя обрести и счастье и честь одновременно?

Отец вновь усмехнулся.

— Для этого нужна война, а войны имеют скверную привычку выходить из-под контроля, уничтожая всё на своём пути. — Он ласково взял дочь за подбородок. — Быть может, когда-нибудь ты и заслужишь право вплести в свою гриву железную заколку ветерана, но никогда не рвись в пекло первой. Семья Эллсвортов ввязалась в эту идиотскую свару из-за фермерских угодий в долине, чтобы расширить свои владения, и теперь их дом на грани краха. Им нужна защита от врагов, и мы готовы её предоставить. Я бы ни за что не позволил тебе выйти за этого человеческого юношу, если бы считал, что это несёт угрозу нашей стае. К тому же, я достаточно мудр, чтобы не вмешиваться в дела твоего сердца.

Кайла тяжело вздохнула.

— Наверное… но что, если они всё же выкинут какую-нибудь глупость? Означает ли этот брак, что я всё же могу сражаться и защищать наши земли?

— Мой свирепый маленький щеночек… ты унаследовала мой пыл, и я как никто другой понимаю жар, кипящий в твоей крови — но уже давно ношу на своём лице печать собственного горячего нрава — как напоминание о безрассудной юности. Каждое утро, глядя в зеркало, я вижу предупреждение об опасностях подобного авантюризма. Не забивай себе голову мыслями о войне. Лейтон Эллсворт старше меня добрых на пятнадцать сезонов. Да, ему ещё отведено немало лет, но его аппетит к бессмысленным распрям, похоже, сошёл на нет. Старик скорбит о потерянном сыне и содрогается при мысли о поколебленном. Но даже если он попытается отколоть нечто подобное, я не позволю втянуть нас в капкан, из которого мы не сможем вырваться, пробивая путь собственными клыками. А к тому времени, когда я стану слишком стар, чтобы защищать наш дом, придёт время Кейна Эллсворта взять бразды правления в свои руки.

Виновато опустив морду, она пробормотала:

— Прости, если я всё усложняю…

Отец покачал головой:

— Всё будет хорошо, и я уверен, что Кэнис сумеет выжать максимум пользы из этого союза. Твоя мать умеет убеждать, а её чутьё на золото острее, чем у кого-либо на моей памяти. Лучше наслаждайся свободой до свадьбы — день предстоит долгий.

---

Слова отца оказались пророческими: по мере приближения заветной даты возникало всё больше мелких проблем, настоятельно требовавших внимания Кайлы. Вокруг неё хороводом кружились придворные и слуги — как люди, так и гноллы, — и каждый шаг требовал от неё решений, одобряя или отвергая их работу. Распределить места для гостей, утвердить праздничное меню… казалось, эта бюрократическая пытка не закончится никогда. Кейна она видела лишь мельком, да и тот с головой погряз в собственных приготовлениях. За пару дней до свадьбы им всё же удалось урвать час, чтобы побыть наедине. Кайла призналась, что мечтает плюнуть на всё, сбежать и обвенчаться на скромной церемонии в храме любого бога, который только согласится их благословить, лишь бы покончить с этим балаганом. Он горячо поддержал эту идею, но изменить что-либо они уже не могли. Их брак был политическим альянсом, и, пусть между ними пылала настоящая любовь, от них требовали грандиозного шоу с подобающей помпезностью.

Лишь в одном Кайла сохранила полную власть — в выборе подружек невесты. Мать пыталась навязать ей своих кандидаток, но она упёрлась, выбрав лишь двоих: своих близких подруг Шеру и Сибесли. Именно в их задачу входило следить за тем, чтобы Кайла от злости не выскочила из своей шкуры.

— И сколько ещё лент ты собираешься вплести в её гриву? — поинтересовалась Сибесли, когда они сидели в палатке, установленной в священной роще за несколько часов до свадьбы.

— Ровно столько, чтобы она выглядела прилично, — отозвалась Шера, старательно завязывая очередной узел в густой гриве Кайлы.

— Их и так уже чересчур много… — серлито проворчала невеста.

Шатёр для свадебной свиты обставили с подобающим изяществом: мягкие кресла создавали уют, а низкая жаровня дарила свет и немного тепла. На туалетном столике ровными рядами выстроились всевозможные щётки и гребни, а чуть поодаль на вешалке дожидалось своего часа свадебное платье. Кайла специально отвернула свой низкий стульчик в сторону, лишь бы не смотреть на этот инструмент пыток и не думать о том, что вскоре ей придётся в него облачиться. Перспектива весь вечер стараться не споткнуться о собственный шлейф не вызывала у неё никакого восторга. Даже просторное платье длиной до щиколоток с ворохом нижних юбок, которое было сейчас на ней, раздражало до зубовного скрежета. Ожидая своего выхода, она с удовольствием накинула бы обычную набедренную повязку, но мать настояла на более строгом наряде — на случай, если к ней вдруг нагрянет кто-то из слуг.

Сибесли пожала плечами.

— Если б вы только позволили, я могла бы заплести ей косы. Вплела бы пару серебряных бусин…

Шера бросила на гномку скептический взгляд.

— На словах всё звучит красиво, но я-то видела твои косы. Нет уж, работа с гривой требует лап гнолла, и мы всё сделаем как надо!

— Хочешь сказать, у меня руки не из того места растут? — возмутилась Сибесли.

Кайла шумно выдохнула:

— Косы — это чудесно, но у мамы были чёткие инструкции. Ленты должны быть завязаны аккуратно и в строгом порядке, чтобы богам не было стыдно на меня смотреть. Она бы ни за что не одобрила косы.

— А я-то думала, ты у нас воительница! — хмыкнула Сибесли.

Кайла ожгла её ледяным взглядом.

— Можно подумать, что твоя свадьба будет чем-то отличаться.

— Я торговец, а не аристократка, в отличие от некоторых. Судьба мира на моём браке уж точно не держится.

— Как и на моём, — поддакнула Шера, сноровисто затягивая очередной узел. — Вся знатность у нас досталась тебе.

Невеста обречённо вздохнула.

— Мы живем здесь всего несколько поколений, и дом у нас не блещет вычурностью. Казалось бы, можно устроить всё скромно, по-семейному, и покончить с этим. Но нет, все чего-то хотят! Каждому подавай соблюдение особых требований и условий. Это просто сводит меня с ума!

— Что ж, зато этот брак поднял твой статус на небывалую высоту, — заметила подруга-гнолл. — Теперь ты — связующее звено между людьми и гноллами. Мост в светлое будущее для обоих народов.

— Вот только я не просила взваливать на меня такую ответственность! — зарычала Кайла. — Я просто хочу быть собой!

— Говоришь точь-в-точь как твой отец, — фыркнула Шара, — когда твоя матушка в очередной раз тащит его на официальный приём, на который ему до смерти не хочется идти.

— Пожалуй… — буркнула невеста, пока подруга вплетала новую ленту.

— Кажется, это последняя, — удовлетворённо произнесла Шера, отступая на шаг. — Что скажешь, Сибесли?

Гномка поднялась и обошла её кругом.

— Выглядит достойно. Немного диковато, но ведь ты именно этого и добивалась, верно?

— Да. Хотелось, чтобы причёска оставалась торжественной, но при этом сохраняла некую свободу и живость.

— Кейну будет все равно… — проворчала Кайла.

— Знаю, но церемония затевается не ради тебя или него. Это представление для толпы, — философски изрекла гномка. — И он просил передать тебе кое-что, в знак солидарности. — С этими словами Сибесли извлекла из принесённой с собой большой расшитой сумки бутыль из коричневого стекла.

Кайла взяла бутылку и принюхалась к горлышку: её уши заинтересованно дёрнулись. Вытащив пробку, она вдохнула аромат ещё раз.

— Сливовый бренди?

— Он сказал, что тебе наверняка понадобится глоток, чтобы унять дрожь в лапах.

Кайла умилённо прижала уши:

— Он слишком хорошо меня знает…

— Ой, так надо было сразу сказать! — обрадовалась Шера. — Я ведь тоже прихватила бутылочку зернового спирта на всякий случай.

— Ха! — торжествующе воскликнула Сибесли, извлекая из сумки вторую бутыль. — Мы обе знаем тебя как облупленную! Настоящий гномий виски, сорокалетней выдержки прямиком из горных хранилищ!

— Друзья мои…. — Кайла расплылась в широкой клыкастой ухмылке. — Нам определённо есть за что выпить! Но давайте-ка для начала прикончим эльфийское вино, которое я велела подать в шатёр.

Сибесли довольно улыбнулась.

— Я ещё сделаю из тебя настоящую гномку!

---

Эльфийское вино оказалось изысканным, сливовый бренди — выше всяких похвал, но именно после гномьего виски ситуация начала стремительно выходить из-под контроля. Бутылки ходили по кругу, и если Сибесли, будучи гномкой, ещё как-то сохраняла ясность рассудка, то обе гноллы быстро сдали позиции.

— Знаете, а мы ведь могли уже давным-давно пожениться! — заплетающимся языком протянула Кайла, глупо хихикая. — Это ожидание — такая тоска зелёная…

— До заката, кажется, ещё целый час, — отозвалась Шера, потянувшись за бутылкой и неловко пытаясь отобрать ее у Кайлы.

— Нам пора завязывать, — с громкой отрыжкой резюмировала гномка. — Тебе ещё нужно устоять на ногах перед алтарём.

— Ха! Да я и так стою! — гордо заявила Кайла, неуклюже поднимаясь со стула.

— Стоишь-то стоишь, только качаешься, как на ветру.

Кайла сделала пару неверных шагов и замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.

— И правда, качаюсь.

— Как бы больно мне ни было это признавать — и пусть простят меня духи моих гномьих предков, — произнесла Сибесли, — но бутылку пока придётся отставить в сторону.

Шера кое-как поднялась на ноги.

— Тут где-то бродит жрец, который должен провести церемонию. Может, он сварганит нам какое-нибудь зелье… — пробормотала она и побрела к выходу из шатра. Однако на первом же шаге гнолла споткнулась о сундук с запасной одеждой. Раздался громкий треск рвущейся ткани, и Шера кубарем полетела на ковёр.

— Вот дерьмо! — выругалась Кайла, бросаясь к подруге. — Ты как, цела?

— Пострадала только моя гордость, — простонала гнолла. — Ну и, возможно, платье.

Кайла прищурилась:

— Это ведь не то, в котором ты должна быть на церемонии?

— Не-не. Парадное я ещё не доставала, но нам и правда скоро пора переодеваться.

— Пойду узнаю, на что способен этот жрец, — вызвалась Сибесли, направляясь к выходу. — Будем надеяться, он сможет по-быстрому смешать настойку от похмелья.

— А в ней есть алкоголь? — оживилась Кайла.

Гномка равнодушно пожала плечами:

— Либо алкоголь, либо какая-то хитрая магия. Понятия не имею. Главное, чтобы ты протрезвела достаточно, чтобы не завалиться на алтарь.

— Да в порядке я! — возмутилась невеста.

— А вот и нет.

— Ладно-ладно, — сдалась Кайла, возвращаясь к своему месту. — Но если жрецу понадобится спиртовая основа для настойки, вот это наверняка сгодится.

Подхватив так и не откупоренную бутылку, принесённую Шарой, она протянула её гномке.

— Отличная мысль. Думаю, это идеальная основа, — кивнула Сибесли.

— Эй-эй, погодите переводить добро на лекарства! — запротестовала Шера.

Поднявшись на ноги, она попыталась выхватить бутылку из рук гномки.

— Нам нужно привести себя в божеский вид! — рявкнула гномка.

— Но это мой подарок для Кайлы! — не сдавалась Шера, пытаясь дотянуться когтями до бутылки.

Сибесли отшатнулась, но когти Шары всё же чиркнули по бутылке, выбив её из рук гномки. Описав в воздухе изящную дугу, стеклянный сосуд приземлился прямиком на раскалённую жаровню.

Все трое в ужасе замерла. Раздался звон разбитого стекла, следом — свистящий звук, и в то же мгновение ослепительный столб пламени взметнулся к самому куполу шатра!

Это мгновенно вывело всех из оцепенения. Шера истошно завизжала, когда огонь опалил её шерсть, и подруги в панике бросились в стороны. Из стремительно разраставшегося пламени повалил густой чёрный дым.

— Все наружу, живо! — скомандовала гномка, и они испуганными кошками вылетела из шатра, оказавшись в роще, подготовленной для свадебной процессии.

Осознав, что они только что подожгли шатёр вместе с ненавистным, но невероятно дорогим свадебным платьем, Кайла почувствовала, как что-то сжало её грудь. Мать сдерёт с неё шкуру живьём… а Эллсворты разорвут помолвку и не подпустят её к Кейну. Всё, что они месяцами так тщательно планировали, пошло прахом. Встретиться с последствиями лицом к лицу она была просто не в силах…

Бросив затравленный взгляд на чёрный дым, валивший из входа в шатер, она приняла молниеносное решение. С затуманенным от алкоголя рассудком, понимая, что опозорила имя семьи из-за дурацкой попытки перепить подружек, несчастная невеста развернулась и бросилась в чащу, бесследно растворившись среди деревьев.

Сибесли и Шера бросились за ней, выкрикивая её имя, но Кайлы и след простыл. Гномка грязно выругалась, окинула взглядом ревущее, но всё ещё большей частью в жаровне пламя, и повернулась к Шаре.

— Её нужно срочно найти! — выпалила Сибесли.

— Нет, — помотала головой гнолла. — Надо найти Кейна. Сейчас в целом мире есть лишь один человек, которого она станет слушать.

Они снова посмотрели на шатёр. Дымовое отверстие наверху было опалено и почернело, но ткань так и не занялась, а огонь начал утихать. Свадьба всё ещё могла пройти по плану, но для этого отчаянно не хватало самой малости — невесты.

---

Священная роща Ханнарила скрывалась в глубине исполинского леса, корни которого, если верить легендам, уходили в Эпоху Старых Богов. Могучие дубы и ясени перемежались здесь с древними тисовыми зарослями. Из поколения в поколение эльфийские друиды трепетно ухаживали за этими землями. Вековые кроны возносились к самым небесам, закрывая солнце, а толстый ковёр из опавших листьев питал их извилистые корни.

Кайла мчалась сквозь лесную чащу, не думая о том, что делать, а просто чтобы убраться подальше! Спотыкаясь о выступающие корни и перелезая через поваленные стволы, она отчаянно пыталась увеличить расстояние между собой и местом своего позора. Наконец, когда сгустились сумерки, а её платье окончательно превратилось в лохмотья, растерзанное цепкими ветвями и ежевичными кустами, силы иссякли. Острые камни в кровь изрезали подушечки лап, и Кайла начала горько сожалеть о своём поспешном побеге. Мать будет в ярости! Одно дело — устроить пожар в шатре, но сбежать из-под венца? О нет, Кэнис непременно выскажет всё, что думает, щедро приправив слова клацаньем клыков! Огромным множеством разъярённых клыков перед самым её носом. И это лишь прелюдия перед встречей с отцом, который тоже будет разочарован.

Кейн… Кейн поймёт. По крайней мере, ей отчаянно хотелось в это верить. Ему ведь тоже приходилось несладко из-за брака с представительницей иного вида. Его родители не одобряли её кандидатуру, но этот брак служил их цели, и если такова цена возможности быть вместе, она была готова её заплатить…

Тяжело вздохнув, она без сил осела у корней гигантского дерева. Голова раскалывалась от выпитого вина и бренди. Под хмельком забег по лесу казался отличной идеей, но теперь она чувствовала себя просто куском дерьма. Её уже раз вырвало, и к тому же она окончательно заблудилась. Свадьба сорвана, помолвка висит на волоске, а она здесь, в лесу, в разорванном платье, без фонаря и без оружия. При ней остались лишь острый нюх и клыки, но в сложившейся ситуации от них не было никакого прока. Теперь Кайла — это ходячий позор…

Из её горла вырвался судорожный всхлип. Хуже всего то, что она бросила Кейна у алтаря. Единственным, ради чего стоило терпеть этот постановочный балаган, был он, и теперь даже у него появился веский повод возненавидеть её. Надо бы вернуться, но как теперь смотреть всем в глаза? Она разрушила всё, над чем так кропотливо трудилась мать, и теперь была изгоем. Всё, что она могла делать, это сидеть, поджав хвост и прижав уши, не в силах ни думать, ни пошевелиться, давясь собственными слезами… пока где-то вдалеке не прозвучало её имя.

— Кайла…

Она настороженно подняла уши. Неужели её всё-таки нашли? И что теперь говорить? «Простите, что сожгла шатёр и сбежала»? Она неуверенно поднялась, вглядываясь во тьму, пытаясь понять, откуда доносится звук. Но ночь уже вступила в свои права, погрузив чащу в кромешный, непроглядный мрак.

— Кайла… — вновь позвал далёкий голос.

Она пошевелила ушами, пытаясь понять, откуда доносится звук и кому он принадлежит.

— Кайла Спутанная Грива… — снова прозвучал голос, и слова эти как-то странно поплыли в воздухе. Она не узнавала этот голос, но в нём сквозила пугающая фамильярность, словно незнакомец давно знал её.

— Кто здесь?! — крикнула она.

Ответа не последовало, но вдалеке, меж деревьев, замерцал огонёк, которого раньше не было. Она осторожно направилась к свету, который мелькал среди деревьев, отбрасывая жутковатое синеватое сияние, будто его нёс кто-то, двигаясь резкими, дёргаными рывками.

— Кто ты? — вновь окликнула она, пытаясь догнать огонёк и оступаясь во мраке леса.

— Иди, — требовательнее произнёс голос. — Иди ко мне…

Кайла сорвалась на бег. Кто это? И что ему от неё нужно?

Она приближалась к непонятному свечению, и когда оно в очередной раз юркнуло за ствол, она смогла отчетливо разглядеть его. Там не было никого с фонарём! Это был блуждающий огонёк, лесной дух, манивший её за собой!

Кайла сбавила шаг, приходя в себя. Следовать за болотным огнём было смертельно опасно. Все знали об их коварных шутках: такой дух запросто мог увести путника на верную гибель, если бы только пожелал.

Синеватый свет поплыл дальше, скрылся из виду и она, помедлив, осторожно двинулась следом. Огонёк выплыл на поляну, где оказался не единственным источником света.

Медленно продвигаясь вперёд, Кайла старалась ступать бесшумно, но опавшие листья предательски хрустели под её лапами. Коготь больно зацепился за упавшую ветку и она невольно громко выругалась.

— Иди… — теперь голос звучал гораздо отчётливее. — Твоя судьба ждёт тебя, Кайла Спутанная Грива.

Сделав глубокий вдох и расправив плечи, она шагнула на поляну. Кем бы ни был этот незнакомец, он знал её имя.

Небольшая круглая поляна была озарена светом свечей. В глубине возвышался замшелый, истёртый временем менгир, испещрённый древними рунами. А перед ним сидел самый старый гнолл, которого Кайле доводилось видеть. Его шерсть вся поседела, полосы на шкуре почти выцвели. Он был до того тощ и костляв, словно не ел несколько недель, но взгляд его единственного здорового глаза горел, как раскалённый уголь, отражая пламя свечей. Второго глаза не было — лишь рваный шрам пересекал морду, оставляя глазницу пустой.

Рядом с ним дымилась жаровня с благовониями, а свечи были расставлены по всей поляне. Блуждающий огонёк завис за его спиной, кружа медленно вокруг каменного столба. Перед стариком лежал кусок ткани, что-то скрывавший.

— Подойди, — произнёс гнолл теперь отчётливым голосом, который странным эхом отдавался в её голове. — Позволь мне показать твою судьбу.

— Я и так знаю свою судьбу, — насторожённо ответила Кайла, не решаясь выйти на поляну.

Может, она просто вырубилась, пьяная, и всё это ей снится?

Старый гнолл смерил её холодным взглядом.

— Ты знаешь лишь одну из своих судеб. Я знаю, что внутри тебя горячая кровь, и ты жаждешь большего. А теперь подойди и сядь! — приказал он тоном, каким отчитывают непослушных щенков.

Ей ужасно хотелось развернуться и уйти, но что-то в странном гнолле подсказывало, что он обладает огромной силой.

Осторожно, словно послушный малыш, она приблизилась и опустилась на землю. Дым от тлеющих трав усилил головную боль, смешавшись с пьяным дурманом, и она болезненно поморщилась от яркого света.

— Ты желаешь откликнуться на древний зов Урату и ринуться в бой. Ты всем сердцем стремишься стать великой воительницей, какой была рождена, — произнёс провидец. — Ты жаждешь битвы.

— Это правда… — прошептала она.

— Я знаю. Загляни мне в глаз и узри, — приказал он.

Будь Кайла трезвой, она бы поняла, что это плохая идея, но сейчас, одурманенная алкоголем и сладковатым дымом трав, туманившим разум, она безропотно подчинилась. Она посмотрела прямо в глаза провидцу и увидела себя, гордую и сильную.

— Ты могла бы стать великой воительницей, — произнёс голос старца.

Её сердце болезненно сжалось от увиденного.

— Знаю. Но моя судьба в ином.

— Твоя судьба принадлежит только тебе! — воскликнул старик — а затем она увидела себя, бросающейся в битву с цепом в одной лапе и щитом в другой, и безымянные враги падают к её ногам. А за ней в бой следовали другие гноллы. Она была такой, кем всегда мечтала быть, и её грудь распирало от пьянящего чувства гордости! Она буквально почувствовала тяжесть оружия в своих лапах — и внезапно все, о чем она беспокоилась, исчезло.

— Ты видишь? — спросил он.

— Да… — выдохнула она, заворожённая видением.

— Чувствуешь ли ты внутри себя жажду крови и битвы? — прошептал старый гнолл. Он сидел прямо перед ней, но его голос доносился будто издалека.

Раньше она такого не испытывала, но теперь, воочию узрев свою возможную судьбу, она ощутила зов войны острее, чем когда-либо. Внутри неё проснулся дикий, первобытный голод, доселе ей неведомый. Раньше она просто хотела, чтобы отец гордился ею, но теперь желала сражаться — не ради славы, а потому, что была для этого создана! Она станет той самой великой воительницей из своих грёз.

— Чувствую… — зачарованно прошептала она.

— Так стань же той, кем тебе предназначено быть! — властно произнёс он и моргнул, разрывая зрительный контакт и обрывая видение.

Протянув костлявую лапу, старый гнолл сдёрнул ткань, скрывавшую предмет под ней. Им оказался тяжёлый боевой цеп с шипастым шаром на конце цепи.

— Возьми его, убей им первого человека, которого увидишь — и ты познаешь славу. Реки крови потекут перед тобой, и твое имя вселит страх в слабых духом. Многие склонятся перед твоей волей. Сама война станет твоей тенью!

Ей до безумия хотелось принять этот дар, но всё же она медлила — какая-то часть её рассудка сопротивлялась. Она подняла взгляд на старого гнолла, на его неестественно тощее тело и единственный сияющий глаз. Он выглядел изголодавшимся, почти хищным.

— А если я откажусь?

— Тогда ты останешься лишь безвольной игрушкой на руке мужчины и никогда не утолишь свою жажду битвы. Ты ослабнешь и сдохнешь.

Сдохнет? Нет, она этого не хотела! Инстинктивно потянувшись к оружию, Кайла плотно обхватила рукоять лапой. Кожаная оплётка, покрывавшая дерево, оказалась тёплой и чертовски приятно ощущалась в лапе. Она взмахнула цепом, примериваясь к его весу, и звенья издали радующий слух смертоносный лязг. Это было жестокое, безжалостное оружие, но оно станет служить ей верой и правдой, если она даст ему то, чего оно жаждет. А жаждало оно крови. Едва сжав рукоять, она отчётливо это поняла.

— Хорошо, — оскалился провидец. — Принеси мне клятву. Поклянись, что убьёшь первого же человека, который попадётся тебе на глаза — и заберёшь то, что принадлежит тебе по праву рождения.

Кайла Спутанная Грива поднялась на ноги. Кровь в её венах кипела, тело жаждало битвы, и она обнажила в усмешке острые клыки.

— Я убью первого человека, которого увижу! — произнесла она, одурманенная дымом трава и захлёбываясь неестественной, звериной жаждой крови.

— Превосходно. Служи мне верой и правдой, маленькая сучка, и ты сполна утолишь свою жажду войны!

Развернувшись, она шагнула к кромке леса, но остановилась; ей было любопытно, что ещё он может ей сказать. Что это за войска, которые она поведет? С кем её сразится, чтобы покрыть своё имя славой? Ей до зуда в когтях хотелось заслужить железную заколку ветерана для своей гривы!

Нет, она не просто её хотела. Заколка была нужна ей прямо сейчас! Она жаждала её!

Кайла оглянулась на провидца — но он исчез. Там, где ещё мгновение назад горели свечи, остался только пепел да лужицы расплавленного воска. Лишь блуждающий огонёк одиноко парил в воздухе, медленно растворяясь во мраке леса…

---

Нырнув обратно в чащу, Кайла кралась среди деревьев в поисках того, кого она должна убить. Она хладнокровно прикончит этого человека, как и было ей велено, а затем заявит матери, что отныне не станет пешкой в её политических играх, а возглавит собственную боевую стаю. Она заберёт Кейна с собой и поведёт войска к истинной славе!

Постойте-ка, Кейна в её видении не было — она вела за собой исключительно гноллов. Может, он будет просто отсиживаться в лагере того нанимателя, на которого она станет работать?

Она остановилась и прижала свободную лапу к виску, пытаясь совладать с клокочущей внутри яростью. С кем она вообще там сражалась? Кайла попыталась воскресить в памяти видение, вглядеться в лица врагов, но пульсирующая головная боль мешала соображать. Раздражённо зарычав на саму себя, она вспомнила: это была деревня. Там были простолюдины. Люди, гномы, эльфы…

Они были безоружны.

— Кайла! Кайла! Ты где?!

Она резко прижала уши: добыча рядом! И крикнула в ответ — и голос её прозвучал хрипло, голодно:

— Кейн!

— Кайла! — снова крикнул он и, ломая ветки, с треском ломанулся сквозь подлесок на её голос.

Она хотела подбежать к нему, сжать его в объятиях — но рукоять цепа словно вросла в её ладонь. Холодный голос в её голове говорил, что будет куда правильнее размахнуться и проломить ему череп, если тот сам подойдёт вплотную, — и тогда всё будет в точности так, как и говорил провидец. Она застыла в ожидании. Совсем скоро её кровавый голод будет утолён…

Меньше чем через минуту он вынырнул из-за деревьев, и луч света его фонаря выхватил её из мрака.

— Кайла! — задыхаясь, выдохнул он.

Кейн Эллсворт буквально бросился к ней, крепко обхватив её свободной рукой. Она была заметно выше, и его голова помещалась у нее под мордой. Он был без оружия — она успела заметить это, пока он бежал. Он не сможет отразить её удар.

— Ты не ранена? — спросил он с тревогой, прижимая её к себе. — Я так за тебя испугался…

Она почувствовала дрожь рукояти цепа в своей лапе, услышала барабанную дробь крови в висках.

«Убей первого человека, которого увидишь», — велел старец — и если он действительно умел заглядывать в будущее, то прекрасно знал, кем именно станет этот человек. Он знал, какой будет её судьба.

— Кейн, — прошептала она, мягко отстраняя его от себя, и со зловещим лязгом цепи медленно подняла оружие.

Он непонимающе моргнул, а затем его взгляд упал на цеп — жуткий, усеянный шипами.

— Мне следовало догадаться, что ты не отправишься в лес с пустыми руками! Эльфы отговаривали меня идти одному, но я просто не мог бросить тебя здесь!

Всё, что ей нужно было сделать — это отступить назад и нанести удар. Она станет убийцей. Мясником. Перед её мысленным взором вновь всплыли лица из видения. Это были вовсе не доблестные воины, сошедшиеся с ней в честном бою. Это были насмерть перепуганные селяне, отчаянно пытавшиеся защитить свои дома от мародёров.

Защитить свою деревню от неё…

Кайла смотрела на Кейна, и живо видела, как шипастый шар врезается в его плоть. Она испытает извращённое удовольствие, почувствовав, как под её ударом проламывается его череп. Возможно, он успеет вскрикнуть, прежде чем рухнет замертво. После этого она будет вся в его крови, и с этого мгновения каждое её слово и действие перестанут принадлежать ей самой. Она превратится в безвольное воплощение войны — именно это и сулил ей провидец. Собственные родители откроют на неё охоту, если она пойдёт на это, но что самое страшное — она собственными руками разобьёт себе сердце.

Цеп выскользнул из ослабевшей лапы. Металл со звоном рухнул на землю.

— Кайла?

Она посмотрела на свои лапы — их била крупная дрожь.

— Кайла? — вновь позвал он. — С тобой всё в порядке?

Сделав глубокий, судорожный вдох, она пришла в себя. Разум наконец прояснился, словно какая-то злая сила ослабила свою хватку.

— Я… не знаю. Кажется, я всё испортила…

— Всё хорошо! Шатёр почти не пострадал, — мягко успокоил он. — Но зачем ты убежала в лес с оружием? Тебе ведь не нужно ничего мне доказывать.

— Я пришла сюда безоружной… — тихо ответила она.

Кейн нахмурился:

— Ты нашла этот цеп в лесу?

Она обернулась через плечо, вглядываясь в темноту. Стоило выпустить оружие из лап, как всепоглощающая жажда крови отступила.

— Мне его кое-кто дал.

— Кто?

— Я не уверена. Думаю, это был какой-то дух. Он предложил мне силу в обмен на клятву.

Кейн неплохо знал историю и сам немного разбирался в магии, но от её слов у него перехватило дыхание.

— И чего он хотел?

Её голос дрогнул.

— Чтобы я убила первого человека, которого увижу. Он показал мне видение, в котором я была великим воином… но теперь я понимаю: то была иллюзия. Я видела себя безжалостным палачом, мародёром, отнимающим последнее у тех, у кого и так почти ничего нет, и бездумно вырезающим их всех под корень... — она опустила морду и устало потёрла лоб лапой. Её плечи ссутулились. — Угх… я до сих пор вижу это… чувствую вкус дыма от горящих домов…

Наверно другой мужчина на его месте в ужасе отпрянул бы, ведь не каждый способен встречаться и вступать в брак с представителями других видов. Но Кейн Эллсворт был не из робкого десятка.

— Всё хорошо, милая! У тебя хватило ума этого не делать, — сказал он, ласково сжимая её лапу в своих ладонях. — Я знаю, что ты никогда бы так не поступила!

Глядя на него сверху вниз, Кайла не была до конца уверена, что не прикончила бы какого-нибудь другого человека, попадись он ей на глаза первым, чтобы исполнить страшную клятву. И всё же, даже с затуманенным выпивкой и дурманящими травами рассудком, она не позволила первобытному инстинкту взять верх и не обрушила на него удар. Она отказалась от пути бессмысленной кровавой бойни.

— Прости меня… я такая дура, что сбежала, — всхлипнула она.

Он ободряюще сжал её лапу.

— Всё в порядке. На тебя столько всего навалилось… как, впрочем, и на меня. Но мы пройдём через это вместе.

Подавшись вперёд, она крепко обняла его, прижимая к себе, и наконец позволила накопившемуся напряжению и страху выйти наружу.

— Я не заслуживаю тебя… ведь я чуть было не… — её голос предательски сорвался.

— Кайла, всё хорошо. Важно то, что ты этого не сделала. Только это имеет значение.

И что она могла на это ответить? Ничего. И потому просто сжалась в объятиях Кейна, прижавшись к нему всем телом, и горько расплакалась, стоя посреди тёмного леса и понятия не имея, как им быть дальше.

---

Кайла всё ещё судорожно цеплялась за Кейна, когда их нашли Шера и Сибесли.

— Слишком быстро ты бегаешь! — упрекнула парня Сибесли, освещая парочку высоко поднятым фонарём. — У меня вообще-то короткие ноги!

— Я должен был её найти, — просто ответил Кейн.

— Слава богам, Шере хватило совести не бросать меня одну в этих кустах.

— Всё в порядке, — подала голос Кайла. — Теперь я в безопасности.

— Теперь? — подозрительно прищурилась гномка.

Кейн кивнул:

— Всё обошлось.

Шера смотрела на валявшийся в стороне цеп.

— Где ты взяла это? — спросила она, опускаясь на колени, чтобы рассмотреть оружие поближе. Она потянулась, чтобы его поднять, но отдёрнула лапу, словно рукоять пылала жаром.

— Его дал мне старый гнолл, похожий провидца. Хотел, чтобы я убила им первого встречного человека. И заставил поклясться, что я так и поступлю.

Шера с шумом втянула воздух.

— Он был худым? — очень серьёзно спросила она.

Мгновение Кайла всматривалась в выражающую нешуточную тревогу морду подруги.

— Просто неестественно тощим.

— Ты встретила Изголодавшегося Бога Ненависти… — прошептала гнолла.

На долгую минуту в воздухе повисло тяжелое молчание.

— Никогда не слышала о таком божестве… — наконец так же тихо ответила Кайла.

— Мало кто слышал, и на то есть веская причина. У него нет имени. Он — воплощённая жажда смерти. Накормить его — значит впустить в себя первородное зло. Исполнить его волю — значит навеки пасть в глазах остальных богов. Он искушает тех, кого, как он думает, сможет сломить, чтобы они питали его ненависть ко всему живому, — мрачно пояснила Шера.

К горлу Кайлы подкатила тошнота. Ей захотелось свернуться в клубок и захмуриться.

— Где именно ты его видела?

— Там была поляна. Меня привёл к нему блуждающий огонёк.

— Он способен подчинять себе души мёртвых, но его власть над ними не безгранична. Покажешь, где это?

— Может, нам лучше вернуться? — подала голос Сибесли. — И предупредить эльфов?

— Эльфы поймут. Кэнис Спутанная Грива тоже. А с родителями Кейна… ну, с ними я как-нибудь разберусь, — отрезала Шера. — Мы обязаны найти эту поляну!

— Поймут что? — не понял Кейн.

— Что я сама проведу вашу свадебную церемонию прямо в этой роще, и поженю вас по традиционному обычаю гноллов!

Остальные трое ошеломлённо молчали.

— Идём! Мы должны немедленно отправиться в рощу! — скомандовала Шера.

— Ты уверена, что это хорошая затея? — засомневалась Сибесли. — Венчаться в осквернённом месте как-то… опрометчиво.

— Мама хотела благоприятных знамений для свадьбы, и я не думаю, что это место можно считать благоприятным, — поддержала её Кайла.

Шера глубоко вздохнула.

— Изголодавшийся Бог Ненависти прячется во тьме, выискивая отчаявшихся, чтобы сожрать их души, и суметь отвергнуть его дар — это самый благоприятный знак, какой только возможен, Кайла. Посмотреть в лицо его ярости и провозгласить свою любовь прямо там, где его злобный дух всё ещё рыщет во мраке? Это станет мощнейшим посланием для остальных богов нашего пантеона, и они с радостью благословят ваш союз. Любовь — это единственное, чего Изголодавшийся Бог ненавидит больше всего. Перед ней он абсолютно бессилен.

Кайла посмотрела на Кейна.

— Ты согласен?

Кейн шумно выдохнул.

— Ох и непросто же будет объяснить всё это моим родителям…

— Сначала сделаем, а прощения попросим потом! — отрезала Шера. — Вы всё ещё сможете отыграть перед ними официальную церемонию, но я свяжу ваши лапы истинными узами, как велят древние обычаи. Мне понадобятся лишь пара лент из гривы Кайлы и Сибесли в качестве свидетеля.

— Я готова, — кивнула гномка. — А что делать с этой железкой?

Шера брезгливо поморщилась, глядя на цеп:

— Оставим его эльфам, пусть они с ним разбираются. Нам нужно спешить.

Поиски поляны заняли более получаса, но они смогли её найти. Вокруг царила кромешная тьма, которую разгонял лишь свет их фонарей да холодное сияние полной луны. Шера опустилась на колени, придирчиво изучая потёки воска, а затем принюхалась к земле там, где раньше стояла жаровня. Она брезгливо сморщила нос.

— Уж не знаю, что за дрянь он тут жёг, но воняет просто омерзительно.

— Что бы это ни было, оно здорово дурманило разум, — отозвалась Кайла.

Тем временем Сибесли и Кейн внимательно осматривали древний менгир.

— Камень осквернён, — вынесла вердикт гномка. — Некоторые защитные руны соскоблены.

Кейн благоговейно провёл рукой по неровной поверхности камня.

— Да, но их вполне можно восстановить, — задумчиво произнёс он. — Время и без того изрядно потрудилось над ним. Имя того, кто здесь похоронен, давно исчезло.

— Тем важнее провести ритуал именно здесь и прямо сейчас! — решительно заявила Шера, поднимаясь на ноги. — Кайла, повернись. Мне нужно вытащить пару лент.

Повернувшись спиной, гнолла послушно замерла. Шера осторожно высвободила из её гривы три шёлковые ленты, которые ловко связала в импровизированную вёревку. Убедившись в прочности узлов, она велела жениху и невесте встать перед менгиром, а фонари расставила по бокам, словно алтарные огни.

— Готовы? — серьёзно спросила она.

Оба молча кивнули. Сибесли почтительно отошла в сторону. Кайла и Кейн крепко сплели пальцы: грубая, когтистая лапа и изящная человеческая кисть.

— Сегодня, здесь, в этом священном круге, я венчаю вас и объявляю мужем и женой перед ликом богов гноллов, людей и всех прочих сущностей, готовых стать свидетелями сего таинства! — торжественно возвестила Шера.

Внезапно поднялся ветер, легкий бриз пронёсся по поляне — и каждый из них ощутил на себе пристальный, тяжёлый взгляд сил, неподвластных их пониманию.

— Кайла Спутанная Грива, дочь Кэнис Спутанной Гривы, принимаешь ли ты Кейна Эллсворта, сына Лейтона Эллсворта, в свою стаю, дабы он стал твоим супругом? — чеканя слова, произнесла Шера.

— Кайла… — прошипел в её голове голос провидца, в то время как ветер взвыл, будто в знак яростного протеста.

В это мгновение она почти физически ощутила цеп в своей лапе, и снова увидела ту воительницу, которой могла бы стать, если бы просто убила человека и гнома. Изголодавшийся Бог был бы в восторге. И почему бы ей не услужить ему?

— Кайла Спутанная Грива! — рявкнула Шера стальным голосом, вдребезги разбивая наваждение. — Берёшь ли ты Кейна в мужья?

Глядя на Кейна сквозь завывающий ветер, Кайла уверенно кивнула:

— Да!

— Кейн Эллсворт, берёшь ли ты Кайлу Спутанную Гриву в жёны, готов ли войти в её стаю, любить её как супругу и стоять плечом к плечу с её кланом и в войне, и в мире, дабы восторжествовала справедливость — даже если на вашем столе не будет костей, которые можно было бы сломать, и мяса, которое можно было бы съесть?

— Да! — твёрдо ответил он.

Шера размотала заготовленную верёвку из лент.

— Тогда я связываю ваши лапу и руку священными узами брака! — произнесла гнолла.

Шагнув вперёд, она плотно примотала правую лапу Кайлы к левой руке Кейна. Закончив, она обернулась к Сибесли.

— Сибесли Железная Гора, как свидетель сего обряда, перед ликом любых богов, что соизволили взирать на нас, клянёшься ли ты, что узел, завязанный мной между этими двумя доброй тканью, крепок и нерушим?

— Клянусь! — подтвердила Сибесли.

— Тогда по древним обычаям, перед лицом наших богов, я объявляю вас парой.

Затем они поцеловались, и в этот краткий миг Кайла окончательно поняла, что сделала правильный выбор. Неистовый ветер стих, из-за туч вынырнула луна, и Толла, хранительница ночи, ласково улыбнулась молодожёнам. Ложь Голодающего Бога Ненависти оказалась не более чем ложью, ибо его присутствие рассеялось, не в силах вынести их любви.

Все вчетвером они вернулись к остальным участникам свадебной вечеринки, чтобы во всеуслышание объявить: их союз был заключён в открытом неповиновении Изголодавшемуся Богу Ненависти. Семья Эллсвортов взорвалась возмущениями и была готова едва ли не объявить войну за подобное самоуправство, но тут вперёд выступил жрец, которому изначально предстояло их обвенчать, и почтительно поклонился Кайле и Кейну. Он во всеуслышание заявил, что их союз — самый благословенный из всех, что ему доводилось узреть, и что боги даруют молодожёнам свою безграничную милость. Проклятья Эллсвортов тут же стихли, и для всех присутствующих начался грандиозный пир.

А знаете, что стало для Кайлы лучшим подарком в эту ночь? Ей так и не пришлось надевать то жуткое свадебное платье из тёмно-красной ткани с вычурными кружевами, которое, как она считала, совершенно не подходило к её шкуре!