Их было двое. Он – заяц-беляк в отглаженной рубашке с короткими рукавами и грубых джинсах, чью сероватую шерсть рассекала рябь тёмных пятен, невысокий и худой, возможно, чересчур, но эта худоба его нисколько не портила, а только наоборот заостряла черты, как вода, обволакивающая камень, придаёт ему новую форму. А она – чепрачная овчарка в своём неизменном голубом сарафане – в том самом, в каком он повстречал её впервые. Их было двое, они сидели за квадратным столиком под большим зонтом. Был конец весны, май уступал своё место июню, и на дворе вовсю чувствовалось скорое лето, грозящееся ещё невиданной жарой. Фурри снимали куртки, распахивали воротники, и крылись в тени, которой, казалось в городе не хватало для всех. Или же городу просто не было дела до тех, кто его населял. Не столь велика была беда для него.

Под вечер майский зной стал спадать, и улицы заметно оживились. Заяц не знал, как долго они сидели здесь. Красное небо угасало, сгущались сумерки, зажглись фонари у дороги, отбрасывая на тротуар неяркий оранжевый свет. И даже тогда заяц не спешил. Воздух холодел, а сам он с всё большим трепетом в своей душе глядел по сторонам, на то, как нежно и любяще этот свет ложился у их ног, поблёскивая в листьях живой изгороди, которая огораживала площадку перед кафе их от другого тротуара. Он напоминал зайцу свечу в стеклянной банке с зерном, которую бабушка зажигала в его детстве. Та свеча была тонкой и хлипкой, и крошечный огонёк на зажжённом фитиле вздрагивал от самого кроткого движения, отчего казалось, что он вот-вот потухнет. Но в конце концов огонёк всегда успокаивался и продолжал гореть дальше. Слабо. Его не хватало даже на то, чтобы осветить и половину той небольшой комнатки, в которой заяц вместе с бабушкой собирались перед сном. Он подсаживался прямо к этой банке, неотрывно наблюдая за свечой, боясь шелохнуться и вздохнуть – боясь неосторожно затушить огонёк, и в эти самые моменты он чувствовал, как дрожащий свет проникал прямиком в самое его нутро, туда, где билось маленькое заячье сердце. Поникал и согревал его, отчего зайцу делалось нежно и радостно на душе. Всё равно что видеть луч, прорывающий пасмурные облака в один из долгих, мучительно длинных серых дней.

Они сидели у небольшого кафе, которое располагалось недалеко от его дома. Несмотря на это, зайцу случалось проходить мимо него только один раз. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы он позвал овчарку сюда. Он заказал две карбонары и два стакана красного вина, однако же это было не более чем простая условность, без которой, как заяц сам чувствовал, можно было легко обойтись. Он позвал овчарку для того, чтобы показать ей то, что так особенно нравилось ему самому.

Их было двое. Они были влюблены. Когда время перевалило за одиннадцать часов, практически все столики рядом с ними опустели. Фурри уходили, оставляя тарелки, официанты с не самыми довольными лицами убирали их, но более за столики никто не сел. А они всё не спешили. Внутри кафе зажегся свет, проникающий наружу сквозь большие окна, которые покрывал плющ, из-за чего этот свет разрывался на много больших и маленьких бликов, и как те окна, что одно за другим загоралось в домах на противоположной стороне улицы. Желтыми кругляшками вспыхнули гирлянда, протянутые меж зонтами над их головами, и смотря без устали на всё это фантастическое великолепие огней, освещавших городскую ночь, в груди зайца становилось нежно и спокойно.

Их было двое в этот чудесный миг, который, казалось бы, просто не мог существовать где-то ещё, кроме как страниц книги сказок. Но он видел всё это собственными глазами, и сердце стучало всё слаще, и любовь затмевала разум – грела их вдвоем в холодеющей ночи. Овчарка сидела перед ним, сложив свои руки на коленях, её большие глаза, всегда немного влажные, по-щенячьему невинные и добрые смотрели на него, и даже в них заяц видел, как переливались огоньки гирлянд, и одна лишь мысль звучала в голове:

«Остановись, мгновение! Ты прекрасно!» Как хотелось сказать ему это в слух, и как тоскливо зайцу становилось от того, что любое мгновение исчезнет, так и не достигнутое никаким даже самым громким словом. Он бы умер, лишь бы не видеть ничего после, он бы мог убить себя прямо здесь, за этим столиком с карбонарой и вином. Одно удерживало его – та овчарка. Он был влюблён в неё, влюблён давно, сколько помнил себя, и пред той любовью, чистой и светлой, никакая мысль более не могла устоять. Он был влюблён в её глаза, что всё ещё смотрели на него, и в голос, звучавший из её уст так, как может звучать, разве что песня ангела, поющего где-то там, в самой недоступной ни для одного фурря вышине. А может быть это и был ангел? С крыльями, которые он не мог увидеть, но чувствовал всякий раз, когда она была рядом с ним.

Быть может.

Быть может, оттого и столь сильна была его любовь.

Из было двое и к полуночи, а он всё не уставал любоваться ей. Стало холодно, заяц предложил укрыть ее голые плечи своим свитером, висевшим на спинке стула, но овчарка отказалась. Он не стал настаивать. Она всегда отказывалась, и заяц не знал точной причины, почему она это делает. Но если ей и не нужно было чего-то, значит так было на самом деле. Они по-прежнему сидели под зонтом, когда вокруг уже никого не осталось. Кафе через двадцать минут должно было закрыться. Последние посетители сложили свою еду в одноразовые пластиковые контейнеры, выданные официантами, и направились к себе домой. Заяц знал, что вскоре и им предстоит последовать за ними, и это не вызывало в нём радости. Именно тогда он и заметил, что паста в тарелке овчарки осталась так и не тронута, когда же он давно съел свою и выпил вино. Собака не прикоснулась к бокалу. «Почему ты ничего не ешь?» – спросил он у неё, хотя и без того знал ответ. «Мне не очень хочется» – ответила овчарка, и такой ответ всегда срывался с ее губ. «Но отчего же? Спагетти очень хороши, жаль только, что они уже остыли». «Я правда в это верю, паста выглядит замечательно даже сейчас». «Но почему? – раз за разом спрашивал заяц, опуская большие уши, уже и перестав грустить о том, свыкнувшись, как самое темное становится привычным. – Попробуй хотя бы вино. Клянусь, ты никогда такого не пила». «Да, я попробую» – вновь отвечала собака, но ее бокал так и оставался не тронутым, стоя на том же месте, куда его поставил официант.

Заяц перестал удивляться и волноваться. Перестал хоть что-то испытывать по этому поводу, кроме легкой досады, что все его старания и заботы оказываются бесполезны. Но всё ещё любил её, и верил в то, что она любит его несмотря ни на что, а вера, как известно, весьма крепка в своей хватке. Он больше не обращал внимание на нетронутую еду, и мысли его снова переключались к огням ночного города.

«Как думаешь, долго ли ещё он будет здесь сидеть?» – обратилась к своей напарнице стоящая за кассовым аппаратом кошка. Рабочий день подошёл к концу, и теперь она была занята тем, что пересчитывала дневную выручку, стараясь не сбиться третий раз. У неё это не вышло. Ведь тяжело сконцентрироваться на цифрах, когда твой взгляд так и тянулся к окну, в котором открывалась их летняя терраса. «Не знаю, – ответила лиса, что в этот момент мыла неподалёку. – Он здесь сидит как три часа». «Никто к нему не подходил?» «Нет, всё так же один».

Вот и снова кошка оторвала свой взгляд от разложенных на столе купюр и поглядела в окно на зайца-беляка, который всё ещё одинокого сидел за столом. Она хорошо помнила, как он вошёл внутрь с одним из меню, лежащим на каждом столике, и указал на карбонару. Заяц был один, несколько раз он оглянулся назад, но насколько точно кошка могла судить, никого рядом с ним не было. Он заказал две порции, а также по бокалу красного вина, а после вышел обратно на террасу. «Быть может он кого-то ждал?» – подумала кошка с тем, когда паста была готова, и молодой енот отнёс ему поднос с двумя тарелками, и этой мысли оказалось вполне достаточно, чтобы она потеряла к нему интерес. До сей поры.

Если заяц кого-то и ждал, то этот кто-то так и не пришёл. Как сказала лиса, он и в самом деле просидел здесь три часа, в этом кошка убедилась, проверив по кассе время, когда был сделан его заказ. Заяц съел свои спагетти, выпил вино, а вторая порция оставалась не тронута. «У этого зайца весьма наивное сердце, если он до сих пор думал, что она придёт. Три часа – разве этого недостаточно для того, чтобы сделать определённые выводы?» Смущало только одно: выражение молодого фурря не выдавало и малейшего намёка на смятение. Он был спокоен и улыбался, как будто бы всё шло точно так, как он и задумал. Как будто бы и не было остывшей пасты перед ним, явно предназначавшейся для кого-то другого.

«Он с кем-то говорил».

«С кем?»

«Не знаю. За те три часа к нему никто не сел».

Кошка ещё помолчала, прежде чем сказать. Что-то напрягало её в зайце, что-то странное виделось ей в окне, но она никак не могла решить, что именно. С кем это можно говорить, будучи одному? Если только не с самим с собой…

«Что нам делать?» – спросила лиса. Теперь они вдвоём следили за своим последним клиентом.

«Пусть сидит, – ответила кошка. – Только досчитаю деньги и скажу, чтобы уходил».

Лиса пожала плечами. Заяц со своим появлением не вызывал у неё теплых чувств. Она бы не смогла ответить, почему так, поскольку это чувство находилось глубже её понимания, и она не была до конца в нём уверена. Но никаких сомнений у неё не вызывало то, что все эти три часа заяц провёл в полном одиночестве. Никогда бы она не подумала, что их могло быть двое…