Александр Рудазов
«Преданья старины глубокой»
#NO YIFF #волк #дракон #кот #оборотень #хуман #ящер #приключения #сказка #фентези #юмор
Своя цветовая тема

Преданья старины глубокой

Александр Рудазов



У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо – песнь заводит,

Налево – сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом

Пленяет грозного царя;

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несет богатыря;

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит;

Там ступа с Бабою-Ягой

Идет, бредет сама собой;

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!


Александр Сергеевич Пушкин




Глава 1



19 вересня 6714 года от Рождения Адама.


Велика Русь и обильна. Десятки княжеств, и в каждом правит Рюрикович. Владимир, Новгород, Суздаль, Рязань, Киев, Тверь, Волынь, Переяславль, Чернигов, Смоленск… Устанешь перечислять их все, да так и не перечислишь.


Но все же есть и границы у земель русских. Степи кочевые на полудне, города латинянские на закате, леса карельские на полуночи… и царство мрака на восходе. Тиборское княжество – самое крайнее. Восходнее него нет добрых земель, есть только Тьма и Кривда.


И, конечно, их порождения.


Костяной Дворец продувается всеми ветрами. Холод и мрак, туман и слякоть, да вечные тучи, затмевающие ясное небо. Угрюмые леса подступают с полуночи, болота непролазные с полудня, скалы Каменного Пояса[1] с восхода. Дикие земли, вдали от власти русских князей и половецких ханов. В этих краях есть только одна власть – власть Костяного Дворца и его хозяина.


Кащея Бессмертного.


– Хек. Хек. Хек.


Эти сухие холодные звуки прозвучали так, как будто кто-то откашлялся. Кто-то, у кого сильно першит в горле. Но на самом деле это был смех. Равнодушный бесстрастный смех, без единой живинки, без души и чувства. Смех высохшего скелета. Но издавало его живое существо.


Ну, по крайней мере, отчасти живое.


Игорь Берендеич в ужасе смотрел на чудовище, которое так неосторожно поклялся прикончить. За руки его держали молчаливые стражи в глухих латах, веющих могильным холодом. Молодой князь даже не был уверен, что это люди.


Но сколь ни страшны слуги Кащеевы, сам он страшнее стократ.


Сухопарый костлявый старик, восседающий на железном троне, напоминал змею. Холодные равнодушные глаза, хищный нос коршуна, впалые щеки, неподвижные черты, мертвенно-сизая кожа, испещренная струпьями, похожая на ветхий пергамент. Он практически не шевелился – за последние десять минут на лице не вздрогнул ни единый мускул, не опускались веки, не дрожали губы. Маска. Высохшая кожаная маска, туго натянутая на костяной череп, вот чем казалось лицо Кащея. С затылка и висков свисают пряди седых волос, но большая часть макушки – голая плешь. Усы и брови белоснежные, длиннющая борода свисает чуть не до самого пояса. Каждый волосок паутинной тонкости – невесомый, почти прозрачный…


Не человек на троне сидит – кошмар ночной.


Одеяние Кащея напомнило князю Игорю свое собственное, княжеское. Риза почти такого же покроя, такое же парчовое корзно,[2] те же кожаные остроносые черевики. Вся одёжа – черным-черна, словно вороньи перья, лишь сверху да снизу малость вызолочена.


Только шапка не похожа на княжескую, что в форме полушара. Да и вообще не шапка – плешивую макушку Кащея плотно обвивает легкая корона из чистого железа. Зубцов ровнехонько дюжина, все острые, будто иглы. Казалось, что волосы растут именно из нее – выше этого железного обруча не взбиралась ни единая волосинка. Никаких украшений ни в одежде, ни на короне – лишь обычное сукно и металл.


До такой степени тощ чудовищный старец, восседающий на железном троне, что без содрогания и глядеть нельзя. Кажется, дунь посильней – улетит, ударь разок – все кости старикашке переломаешь. Да какая угроза может исходить от этого длиннобородого скелета? Он же едва с места сдвинется – тотчас от натуги помрет.


Однако первое впечатление часто бывает ошибочным.


– Как твое имя, русич? – бесстрастно спросил Кащей.


Игорь шумно выдохнул, собрал всю оставшуюся храбрость и смачно харкнул на каменный пол. Кащей молча проводил жирный шматок слюны одними глазами – голова даже не шевельнулась.


– Я имя свое, родителями даденное, и человеку-то не всякому скажу, а уж нелюди поганой и подавно не дождаться! – гордо провозгласил Игорь.


– Забавно, – по-прежнему без единого чувства в голосе сказал Кащей. – Как же мне тогда к тебе обращаться?


Игорь молча набычился, исподлобья глядя на железный трон.


– Ты полностью в моей власти, русич. Мне достаточно произнести одно слово, и эти дивии просто оторвут тебе руки. Прояви же учтивость перед лицом царя, назови свое имя.


– Ты не царь!!! – бешено взревел Игорь. – Ты нелюдь поганая, чародей черный, засевший в лесах дремучих и чинящий непотребие над людом православным! Никто тебя не короновал, ни над кем ты не царь!


– К чему такой высокий стиль? – равнодушно поинтересовался Кащей. – Я короновал себя сам, перед самим собой. Мне этого вполне достаточно. Всякий, кому это не по нраву, волен сбить с меня корону и вволю изведать царского гнева. Не испытывай же мое терпение, русич, представься. Я желаю знать имя человека, потревожившего мой покой.


Но Игорь по-прежнему молчал. Да и что тут удивительного? Надо быть полным дураком, чтобы сказать свое имя первому встречному.


Тем более такому, как этот.


– Забавно, – вновь прокомментировал его молчание Кащей. – Я вижу, ты положительно не хочешь назвать свое имя. Что ж, Игорь Берендеич, дело твое, неволить не стану.


Игорь вздрогнул, как от удара.


– Разумеется, я с самого начала знал, кто ко мне пожаловал, – пожал плечами жуткий старик. – Ты не к знахарке деревенской явился, князь, а к Кащею Бессмертному. Верно, слышал, что я делаю с теми, кто приходит без приглашения. Но все равно пришел. Для чего?


– Сразиться с тобой в бою честном, нелюдь! – прорычал князь.


– Честном, говоришь? – чуть шевельнул головой Кащей. – А что ты понимаешь под честным боем, князь? Взгляни на меня – я стар и немощен. Взгляни на себя – ты молод и силен. Правда, при мне слуги верные – пожелаю, и не будет тебе никакого честного боя, будет лишь голова княжеская на колу. Хек. Хек. Хек. Что на это скажешь?


Игорь понурился. Не так он представлял себе все это, совсем не так. В мечтах ему виделось триумфальное шествие по Костяному Дворцу. Челядь кащеева разлетится, как сухие ветки, а потом будет героическая битва один на один. Конечно же, быстрая победа. Может быть, легкое ранение – чтобы потом остался героический шрам, напоминающий о великом подвиге. Злодей повержен, прекрасная Василиса спасена, их уста сливаются воедино на фоне рушащегося дворца…


С чего вдруг дворец Кащея должен обрушиться, Игорь особо не задумывался – просто именно так ему это представлялось.


И на тебе! Челядь вовсе не поспешила убраться с дороги – наоборот, безмолвно скрестила бердыши перед его носом. Их оказалось гораздо, гораздо больше, чем он предполагал дома… Молодой хоробр сумел-таки зарубить пару татаровьев, но остальные молча скрутили его и передали дворцовым стражам – дивиям. А уже эти доставили к своему повелителю. Разумеется, тот даже не собирался сходиться с Игорем в героическом двобое. А тем паче – позволить себя убить.


Нет, Кащей Бессмертный рассматривал князя, словно какое-то мелкое насекомое.


– Нелюдь поганая!!! – взревел Игорь, не выдержав этого равнодушного взгляда.


Он изо всех сил дернулся и сумел-таки высвободить руки из мертвой хватки дивиев – те не ожидали столь внезапного рывка. Молодой князь одним прыжком подлетел к трону, и на горле сомкнулась могучая рука.


Только вот горло принадлежало Игорю, а рука – Кащею.


– Хр-р-р… – невнятно пробулькал полузадушенный хоробр, с ужасом ощущая, как тощий старик без видимого труда поднимает его над полом.


Кащей выпрямился во весь рост, держа своего гостя, как кот крысу. Пальцы, больше похожие на голые костяшки, неохотно разжались, и Игорь брякнулся на пол, растирая горло. Приложи Кащей чуть больше усилий, он просто оторвал бы ему голову голыми руками, и оба это прекрасно понимали.


– Встань, князь. – Старик пихнул корчащегося юношу носком черевика. – Негоже владыке целого города в пыли валяться. Не по чину. К тому же пол чистый, а вот ты – не очень. Через болото шел?


– Через болото… – стыдливо признался Игорь.


Костяной Дворец расположился так, что даже просто подойти к нему удается далеко не каждому. С полуночи сплошь глухие вековечные леса, соваться в которые молодой князь побоялся – говорят, тамошние лешие куда как крупнее и злее привычных лесовиков тиборских рощ. И с Кащеем в большой дружбе – незваного гостя не пропустят.


Подобраться с заката оказалось и того труднее – эта сторона обращена как раз к обжитым землям, к Святой Руси, и там у Кащея сплошь кордоны. Татаровьины, дивии, псоглавцы и, говорят, еще кое-кто похуже…


Поэтому князь обошел Кащеево Царство по большой дуге и явился в цитадель с полуденной стороны, едва не попав в плен к людоящерам и чуть не утонув в болоте.


Но все-таки дошел.


Хотя лучше бы не дошел.


– Я не желаю тебе худа, князь, – холодно сказал Кащей. – Вижу, что явился ты не просто ради свершения подвига – судя по твоему гневу, я чем-то тебя сильно обидел. Может, скажешь, чем? Не припоминаю, чтобы в последние годы я вредил Тиборскому княжеству…


– Издеваешься, да?! – скрежетнул зубами Игорь. Натренированная рука привычно потянулась к поясу, ища рукоять меча. – Верни мне жену, нелюдь!!!


– Кого-кого? – по-прежнему равнодушно осведомился Кащей.


Но теперь это было уже какое-то удивленное равнодушие – Игорю даже показалось на миг, что в голосе жуткого старика скользнули человеческие нотки.


Конечно, на самом деле такого быть не могло – все знают, что Кащей-Ядун на диво бездушен и бессердечен, чувства и страсти ему воистину неведомы. Никто и никогда не видел, чтобы он хоть единожды улыбнулся – пусть бы даже зловредно.


– Вот уже два века княжества русские и царство твое бок о бок живут, не враждуют, – с огромным трудом подавил гнев Игорь. – Зачем же ты, царь, бесчинства учиняешь?! Зачем у князя Ратичского честную супругу умыкнул?!!


Игорю пришлось проглотить всю гордость без остатка, чтобы произнести такие слова. Никто на Руси не признавал Кащея Бессмертного царем, а его поганые земли, населенные татаровьинами, псоглавцами и людоящерами, – царством.


Хотя и прийти к нему, чтобы в лицо заявить, кто он на самом деле такой, духу ни у кого не хватало. Да, примерно раз в три-четыре года кто-нибудь непременно заводил разговор о том, что не дело, мол, терпеть по соседству такое непотребство, пора уж наконец укорот Кащею дать. Но дальше разговоров никогда не заходило – большинство князей придерживались разумной политики «коли не ковырять, так не особо и пахнет».


Да и сам Игорь уже несколько лет княжит в городе, расположенном фактически на границе с Кащеевым Царством, но до этой осени даже не помышлял о том, чтобы идти в Костяной Дворец походом.


Нет, бывало, конечно, иногда – все-таки двадцать пять едва-едва стукнуло, кровь молодая еще вовсю играет. Порой перепивал Игорь меду хмельного, да вина зеленого, и начинал хвастаться перед дружками-приятелями, что вот, мол, как-нибудь соберется, да и пойдет с Кащеем ратоборствовать. А те знай поддакивали, да княжеское угощение за обе щеки наворачивали. Ясное дело, все наперебой кричали, что тоже с ним пойдут, помогут стражу Кащееву по кустам разгонять.


Только дружки тем и отличаются от друзей, что хороши лишь на пиру, да в веселье. А как до дела доходит, тут их и след простыл.


Но, конечно, Игорь Берендеич так и ограничился бы пьяным хвастовством, не случись страшное. Жена его, Василиса, дочерь покойного боярина Патрикея, Прекрасная да Премудрая, пропала невесть куда. А ведь еще месяц медовый не до конца закончился! Игорь только-только начал во вкус входить! И нате – пропала посреди ночи, прямо из своей горницы…


Как же клял себя Игорь, что впервые со дня свадьбы оставил молодую жену одну! Как же проклинал воеводу, уговорившего его поехать на ночную охоту – боевой дух-де в дружине поднять, а то они уже ворчать начали, что князь не о ратных делах думает, а лишь о бабе своей златокудрой! Чуть не зарубил сгоряча полководца.


Следов никаких не отыскали. У дверей Василисиных покоев всю ночь простояли двое стражей – самые верные, самые надежные, самые могучие и самые… пожилые. Игорь сам лично отобрал двух богатырей из числа тех, что о женских утехах и думать позабыли – естество мужское уже и рогатиной не подымешь. Упаси Господи – в любимой жене он не сомневался нисколько! А вот во всех остальных – очень даже. Будь Василиса не его супругой, а чужой, так он бы княжеский венец отдал за то, чтоб ее умыкнуть. Недаром же ее Прекрасной прозвали…


Кустодии[3] ничего не заметили. Чернавка, в Василисиной светлице почивавшая, так и проспала всю ночь без задних ног. Только и обнаружили, что распахнутое окно, да височное кольцо на подоконнике. И капельку крови на нем – видно, Василиса успела в последний миг его выдернуть, весточку мужу оставить.


А вот о ком та весточка, кто похититель – поди разгадай…


Ан разгадали все ж таки. Брат Василисы, Кирилл-Грамотей, покумекал, да и смекнул, что ни один человек не сумел бы уволочь Василису аж из верхней светлицы терема в пять этажей. Да еще так, что никто не проснулся. Чай, не колечко украл, не шапку – женщину живую! А Василиса хоть ростом и невысока, да и станом стройна, но в карман ее не запихнешь, за пазуху не спрячешь.


Значит, не человек то был вовсе, а некий злыдень чародейный!


Стал тогда Кирилл видоков опрашивать, и отыскал таких, что видели, как летел по небу черный вихорь. Сначала к терему княжескому, а потом – оттуда. И прямо на восход. А на восходе у нас известно кто живет…


Точно, Кащей Бессмертный, больше некому. Кто ж, кроме него, сумеет такое проделать?


Ни на миг не усомнился Игорь. Да и что тут сомневаться? Приказал он стражников нерадивых прогнать с позором из дружины, а чернавку глупую высечь как следует, и стал думать, как свою ненаглядную у Кащея проклятого отобрать. Войной пойти?.. Силенок маловато – надо брата на помощь кликать, одному не справиться. Да только пока брат соберется, пока явится, Кащей уж сто раз успеет… на этом месте Игорь начал рвать на себе волосы и громогласно богохульствовать.


Значит, надо так идти, без брата. Собрать дружину малую, да поспешать к Костяному Дворцу – не так уж и далеко до него, пешим ходом за две седмицы дойти можно, а конным – вовсе за одну. Да только отговорил его Кирилл-Грамотей – у Кащея-то всюду наушники, за каждым деревом глаза прячутся, в поднебесье коршуны сторожевые парят, добычу выискивают. Узнает он, что к нему гости идут, да и утащит Василису незнамо куда.


А то и вовсе убьет, чтоб никому не досталась.


Растерялся князь. Так что же делать-то? А в одиночку идти, как прежде богатыри хаживали, подсказал Кирилл. Знамо дело, во всей дружине лучше Игоря Берендеича ратника нет – если кто и дойдет, так только он сам. А там уж либо Кащея сразит в честном бою, либо просто выждет случай удобный, да и возвернет потихоньку Василису обратно.


Именно так Игорь и поступил.


– Хек. Хек. Хек, – равнодушно рассмеялся Кащей. На самом деле он просто негромко произнес эти три коротких сухих слова, но для него они равнозначны громогласному хохоту. – Как, говоришь, жену твою зовут?


– Василисой! Верни мне ее, царь, недоброе дело ты сотворил! Верни, и я все забуду, уйду! Уйду, и зла держать не стану!


– Василиса… – поджал тонкие губы старик. – Нет, не знаю такой, нет у меня жены с таким именем.


– Конечно, нет! – бешено сжал кулаки Игорь. – Не твоя она жена, а моя! Моя!!! Верни ее мне!!!


– Не кипятись так, князь, голова лопнет, – равнодушно взирал на его раскрасневшееся лицо Кащей. – Когда я похищаю женщину, то делаю ее своей женой. Ныне у меня их сорок девять – со всех концов света, из всех уголков мира. Было пятьдесят – люблю круглые числа – но этой весной одна умерла. Новой пока не обзавелся. Говоришь, эта твоя Василиса очень красивая? Опиши-ка ее.


Игорь начал подозревать, что над ним насмехаются. А если даже Кащей говорит правду – все одно, не место такой погани на белом свете.


Молодой хоробр неожиданно для самого себя метнулся к ближайшему дивию, выхватил у него из-за пояса кривую саблю, прежде чем тот успел хотя бы шевельнуть рукой, прыгнул к Кащею и единым ударом снес ему голову!!!


– Ну, теперь и помереть не страшно! – выдохнул он, ожидающе поворачиваясь к дивиям.


Но те отнюдь не спешили мстить за хозяина. Молчаливые вои стояли неподвижно и смотрели сквозь прорези в шлемах на обезглавленное тело.


Голова Кащея, упавшая на пол, мгновенно вспыхнула и превратилась в горстку пепла. Но тело продолжало стоять на ногах. А в следующую секунду из обрубка шеи проклюнулся какой-то росток, стремительно выросший и превратившийся в новую голову, точно такую же, как прежде. Кащей наклонился, поднял с пола упавшую корону, отряхнул с нее пепел и вернул на плешивую макушку.


– Перед тем, как делать такую глупость, ты мог бы поразмыслить – а за что меня прозвали Бессмертным? – равнодушно сказал Кащей, перехватывая руку Игоря, невольно метнувшуюся срубить и эту голову. – Заберите у него саблю.


Дивий молча повиновался.


– Молод и горяч, – отшвырнул от себя князя Кащей. – И глуп. Тебе никогда не дожить до преклонных лет, князь, ты слишком часто совершаешь необдуманные поступки. Сначала обвинил меня в похищении твоей жены, полагаясь лишь на догадки какого-то недоумка. Потом отправился сражаться со мной в одиночку. И, наконец, всерьез рассчитывал, что тебе удастся убить меня, Бессмертного. Что же мне с тобой сделать, князь? Вероятно, казнить? Или лучше сначала подержать в подземелье годок-другой?


– Мой брат отомстит за меня! – сквозь зубы процедил Игорь.


– Глеб Берендеич, князь Тиборска? – вновь уселся на трон Кащей. – Нет, я не стал бы на это полагаться. Были князья до него, будут и после. А Кащей Бессмертный – один-единственный.


– Ты можешь срубить мне голову… – глянул исподлобья Игорь, – …но хотя бы скажи правду!


– О чем?


– Что ты сделал с Василисой?!


– Да не брал я твою Василису, – безразлично пожал плечами Кащей. – Даже не видел никогда. Хотя теперь постараюсь увидеть – интересно, ради чего ты сунулся в Костяной Дворец.


– Лжешь!!! Ты!..


– Подумай как следует – какой мне резон тебя обманывать? – равнодушно посмотрел на него бессмертный царь. – Для чего?


– А кто же тогда ее похитил?.. – растерялся Игорь, запоздало соображая, что лгать Кащею и в самом деле вроде как незачем…


– Ну, не один я на Руси умею летать по воздуху и умыкать девиц. В Кавказских горах живет один такой колдун, Джуда, старичок с бородой в сажень – он тоже любит пополнять свой гарем за чужой счет. Впрочем, это не имеет значения. Я могу с доподлинной точностью узнать, что случилось с твоей Василисой. Хочешь ли ты этого?


– Как? – недоверчиво покосился на него князь Ратича.


– Ты забыл, какие силы мне подвластны? Следуй за мной.


Костлявый старик в короне легко поднялся с трона, быстрым движением одернул плащ и размашистым шагом направился к выходу. Игорь Берендеич замешкался. Однако царь Кащей высказал вполне недвусмысленное пожелание, поэтому огромные дивии мгновенно схватили молодого князя подмышки и потащили следом.


– Отпустите, я сам пойду! – возопил Игорь.


– Отпустите его, – равнодушно приказал Кащей, даже не оборачиваясь.


Костяной Дворец! В тронный зал кащеевых чертогов князя приволокли связанным, с мешком на голове, так что разглядеть ему по пути удалось немногое. Однако теперь, когда такая возможность представилась…


До сего дня князь Игорь полагал, что вотчина царя Кащея должна быть такой же, как он сам, – воплощением наижутчайшего кошмара. И снаружи она именно такой и была – зловещей темной цитаделью, лежащей меж угрюмых лесов, топких болот да черных гор. Но вот изнутри…


Богатство и роскошь – вот что прежде всего бросалось в глаза. Стены облицованы червонным золотом, столбы и колонны – чистое серебро, потолки украшены драгоценными каменьями, лестницы выстланы лучшим перламутром, словно крылья Жар-Птицы. Полы мраморные, а кое-где – вовсе хрустальные. Собери всех князей да бояр русских, сколько их ни есть, свали в единую кучу все их сокровищницы – и то не наберется даже на четвертинку такой диковины.


– Ну и богат же ты, царь!.. – невольно выдохнул князь.


– А ты думаешь, для чего ко мне все время лезут подобные тебе? – безразлично пожал плечами Кащей. – Дивись, князь, дивись – это все еще только пустяки, игрушки. Вот в казне моей – вот там подлинное сокровище.


– И все награблено, все похищено у честных христиан… – с какой-то отрешенностью вымолвил князь.


– Под «честными», надо полагать, ты имеешь в виду себя? Хек. Хек. Хек, – сухо рассмеялся-откашлялся Кащей. – Все-таки ты глуп, князь. Молод и глуп. Этот дворец стоял здесь, когда Рюрик явился в Новгород. Этот дворец стоял здесь, когда Бус Белояр корчился на кресте. Этот дворец стоял здесь, когда осел, везущий Христа, вступил в Иерусалим. Этот дворец стоял здесь, когда на далеком полудне под деревом сидел молодой царевич Гаутама. Этот дворец стоит здесь уже бессчетные тьмы веков, князь. Я видел времена, когда и самой Руси еще не было на свете.


Кащей окинул съежившегося русича ледяным взглядом, выждал, пока тот полностью осознает свою ничтожность, ощутит, как мимолетна и недолговечна жизнь смертного человека, а потом равнодушно добавил:


– Однако не буду скрывать – эти богатства я награбил, а не заработал.


Процессия остановилась у золотой арки, ведущей в небольшой садик под крышей. Возле нее на цепи сидели две змееподобные твари… но Игорь протер глаза и сообразил, что тварей не две, а лишь одна – двухголовая, с птичьими лапами.


– Амфисбена, – равнодушно пояснил Кащей, легонько касаясь чешуйчатой башки. – Моя любимица. Не подходи близко, князь, она огнем пышет.


А Игорь и не собирался приближаться к этому чудищу. Он обошел ее, плотно прижимаясь к стене, покуда Кащей поглаживал верного стража. Жуткая амфисбена аж буркотала от удовольствия.


В центре сада бил фонтан, кругом росли цветы, а чуть справа расположилась золотая беседка. Там возвышался ажурный хрустальный столик на длинной витой подставке. А на столике – огромное блюдо с одним-единственным краснобоким яблоком посредине.


– Хочешь? – предложил Кащей, подбрасывая фрукт в ладони. – Последнее осталось.


– Нет-нет, не хочу! – торопливо отказался Игорь. Угощение из рук этого колдуна он не принял бы ни за какие сокровища.


– Не хочешь – как хочешь, – безразлично пожал плечами старик, вгрызаясь в яблоко сам. – Смотри, пожалеешь. Хорошие яблоки в этом году уродились.


Обкусав спелый фрукт со всех сторон, Кащей швырнул огрызок амфисбене. Две змеиные головы немедленно принялись грызться из-за подачки. Игорь смотрел на это расширившимися глазами – там, куда капала слюна чудища, трава в мгновение ока жухла и увядала.


– Подойди сюда, князь, – приказал Кащей, склонившись над блюдом. – Дотронься-ка.


Игорь даже не шелохнулся. Но над ним тут же нависли дивии – один схватил парня за плечи, второй силком заставил коснуться гладкой поверхности. Князь едва не зажмурился – он все еще ожидал какой-то каверзы. Но ничего не произошло – на ощупь блюдо оказалось точно таким же, как любое другое.


– Думай о своей Василисе, – послышался холодный голос. – Вспоминай ее. Представь воочию.


Игорь невольно заулыбался – лицо суженой и так стояло перед его взором день и ночь. Кудри – словно золото червонное, глаза – сама небесная синь, губы – чистый коралл, зубки – белее перламутра, кожа – будто снег свежевыпавший. Верно сама Дева[4] не была столь прелестна, как возлюбленная Игоря!..


…и тут его восторженные мысли резко запнулись. В блюде отразилась Василиса – как живая. Кажется – руку протяни, и коснешься. Только вид ее молодого князя совершенно не обрадовал… потому что Василиса лежала в постели.


И отнюдь не одна.


– К-кто… к-кто это?!! – бешено прохрипел Игорь, не в силах отвести глаз от умиротворенного усатого лица. Черноволосая голова покоилась там, где дотоле пребывала исключительно голова самого Игоря.


– То ли не узнал? – равнодушно посмотрел на него Кащей. – Вон, одежа на полу лежит – облачи-ка мысленно в нее человека.


Игорь представил этого усача в указанном наряде… и едва не зарычал от гнева. Юрий Изяславич, сынок боярский, детский дружок Василисушки! Ах, блудница, ах, предательница! Ведь он, Игорь, этому Юрку по ее, змеюки, просьбе, чин тысяцкого дал, златом-серебром осыпал!.. а он, иуда!..


– Да как же так?.. – с какой-то детской обидой посмотрел на Кащея князь. – Только воротилась, и уже?.. Вот ведь девка блудливая, а!.. А кто ж ее похитил-то тогда?..


– Ты что, все еще не понял? – чуть приподнял правую бровь старик в короне. – Нет, все-таки ты удивительно глуп, русич.


Игорь проглотил оскорбление – в его глазах стояла лишь растерянность и недоумение.


– Ее никто и не похищал, – терпеливо объяснил Кащей. – Это всего лишь хитрая ловушка. Твоя жена со своим братцем обвели тебя вокруг пальца, как слепого щенка.


– Кирилл, змей подколодный!.. – догадался Игорь.


– Именно так. Тебя специально направили ко мне, да еще в одиночку – знать, ведали, как я обычно поступаю с такими храбрецами. А супруга твоя благополучно вернулась и стала самовластной княгиней. Думаю, она задумала это еще до того, как пошла с тобой под венец. Любопытно, она уже объявила себя вдовой, или все же собирается еще немного выждать для приличия?


– Своими руками задушил бы гадюку… – сжал кулаки князь.


Глаза Кащея остались прозрачными кристалликами льда. Ни один мускул на лице не дернулся. Однако судя по чуть искривившейся губе – самую чуточку! – царь нежити пришел в хорошее расположение духа.


– Полагаю, я мог бы тебе помочь, – равнодушно сообщил он. – Не за просто так, конечно.


– Все проси, все отдам!!! – загорелись глаза Игоря.


Горячий князь сейчас был охвачен одним-единственным чувством – жаждой мести! Ради этого он готов был саму душу свою продать!


– Бери всю казну мою – не жаль! – вскричал он.


– Заманчиво, – ничуть не воодушевился Кащей. – Но меня в данный момент интересует нечто другое.


– Что?! Скажи только – что?!


– Твоя супруга.


– Василиса?.. – озадаченно приоткрыл рот Игорь. – Но…


– Или ты и дальше собираешься держать в женах ту, кто все равно что вонзил тебе нож в сердце?


– Никогда!!! – заревел диким туром князь. – Я эту стервь самолично на кол посажу!.. на костре сожгу!.. повешу!.. утоплю!.. задушу своими руками!..


– Так почему бы вместо этого не отдать ее мне? Ведь, кажется, именно у меня ты и собирался ее искать?


В глазах князя начала появляться заинтересованность. А и в самом деле – почему бы вместо легкой смерти не даровать проклятой изменнице вечный плен в этом дворце и Кащея Бессмертного новым мужем?.. И верно – то-то будет славная месть!..


А для посажения на кол и Юрка с Кирькой хватит – уж на них-то он отыграется вволю!


– Бери ее, царь! – скривился в зловещей ухмылке Игорь. – Забирай! Только отпусти мне вину – вижу теперь, что напраслину я на тебя возвел…


– Что есть, то есть, – равнодушно согласился Кащей. – Что ж, пусть будет так. Я сам доставлю тебя до Ратича, и сам заберу то, что ты мне только что отдал.


– По рукам! – протянул десницу Игорь.


Равнодушные змеиные глаза чуть опустились, глядя на розовую ладонь. Кащей не ответил на жест —даже не шевельнулся. Игорь несколько секунд держал руку на весу, а потом опустил обратно, безуспешно пытаясь сгладить неловкость.


Впрочем, сам Кащей Бессмертный теперь уже не вызывал у него такого отвращения, как прежде. Наоборот – у князя словно свалилась гора с плеч, на душе стало легко и весело, а мертвое лицо-маска хозяина дворца стало казаться даже где-то симпатичным. Наверное, так чувствует себя висельник на эшафоте, с чьей шеи только что сняли веревку, разрешив идти куда глаза глядят, – все вокруг словно превращаются в лучших друзей, которых хочется обнять и расцеловать.


Правда, взамен в душе поселились гнев и горе на Василису-изменницу… но эту беду нетрудно поправить. Вот у боярина Мстивоя тоже дочка созрела на загляденье – Марьюшка-красавица…


Вдовцом Игорь проходит недолго, это уж точно.


Князь снова посмотрел в волшебное блюдо – теперь вид Василисы, милующейся с этим усатым кобелем, вызывал у супруга-рогоносца какую-то странную радость. Недобрую такую, нехорошую…


– Говоришь, у тебя как раз пятидесятой жены не хватает?.. – злорадно усмехнулся он, переводя взгляд на старика в железной короне. – Ну что ж, поделом ей, паскуде…


– Поделом, – равнодушно согласился Кащей. – Хек. Хек. Хек.





Глава 2



Иван широко улыбался. Утро выдалось замечательное. Вересень уже на дворе, а погодка по-прежнему на загляденье – тепло, хорошо. Благодать! Вон, птички летят какие-то, курлычут – в полуденные земли подались, перелетные! Ладно им в поднебесье порхать, крылатым!


Князь Берендей Вячеславич, один из младших сыновей Вячеслава Владимировича, сына Владимира Мономаха, всю молодость промыкался приживалой у старших братьев. Однако ж потом сумел-таки выдвинуться, уговорил тогдашнего князя киевского дать ему собственную волость. Как раз Тиборск в тот год изгнал очередного князя – не полюбился чем-то.


Берендея туда и определили.


До того в Тиборске князья сменялись чуть не каждый год – не приживались отчего-то. А вот Берендей сумел прижиться – до самой старости просидел в Тиборске, никуда больше не переходил, никому нового владения не уступил. А помер старик – заспорили князья, кому теперь в Тиборск садиться. Спорили, спорили, а как опомнились, глядят – уж давно Глеб, старший сын Берендеев, отцовский трон занял и слезать что-то не торопится. Начали было соседи усобицу, да как-то все само потихоньку заглохло…


И то сказать – времена уж давно сменились, наставление Ярослава Мудрого много лет как устарело. Род Ярославов размножился, распался на десятки ветвей, уже не распознаешь – кто кого старше, кто кому кем доводится, кому где в какой черед княжить… Князья друг другу уже не близкие родовичи, как когда-то, а троюродные, четвероюродные, а то и вовсе один Бог знает какие братья да племянники… Сплошь споры, неурядицы – не диво, что все чаще не по старой Правде наследуют, а по закону отчины: где отец сидел – там и сын сядет.


Куда как проще.


Да и князь Глеб не из таковских, чтоб спокойно вотчину кому-то там уступить. Он молодец не из пугливых. На него тележным колесом не наедешь, совиным криком не пуганешь… И разумом князя Господь не обделил…


А вот меньшому сыну князя Берендея до Глеба далеко. Сначала отец, а потом и старшой брат попросту махнули на Ивана свет Берендеича рукой – неумен княжич, на удивление неумен. Ни к какому делу не приткнешь. Недаром же дураком прозвали. Конечно прозвище это двойной смысл имеет – при непорочных девицах его лучше не произносить, стыда не оберешься…


Однако Иван его вполне заслуживал. В обоих смыслах.


Сейчас княжич скакал по лесной тропе навстречу восходящему солнцу, время от времени шмыгал носом (ширинку[5] он давно потерял, так что соплей в ноздрях скопилась тьма-тьмущая) и напевал песенку:

Отломилась веточка

От родного дерева,

Откатилось яблочко

От садовой яблони!

Уезжает молодец

От родимой матушки,

В ту ли чужедальнюю

Темную сторонушку…



– Хорошо поешь, душевно! – донесся из кустов сипловатый баритон.

– Благодарствую! – весело крикнул в ответ Иван. – Кто таков, добрый молодец?

– Хороший человек в беде тяжкой, – ответил неизвестный. – Сам не выберусь… Подсоби, а?.. Что тебе стоит?


Иван натянул поводья, хлопнул Сивка по шее и легко спрыгнул на землю. Помочь кому-нибудь он никогда не отказывался.


Конь захрапел, настороженно косясь в сторону кустов. На губах рысака выступили хлопья пены. Иван нахмурился, перехватил узду покрепче и дернул Сивка за собой. Силушки в руках молодого богатыря хватало – несчастный коняга волей-неволей поплелся к кустам.


– Ну, где ты тут?.. Ы-ы-ё!!! – отшатнулся Иван.


Ладонь невольно разжалась, Сивка высвободился, истошно заржал, встал на дыбы и бросился наутек. Иван метнулся было вдогонку, да поздно, поздно – перепуганный конь мчался что есть духу. Княжич и сам в первый момент едва не наложил в портки.


Потому что прямо за кустами сидел огромный волк.


– А кто звал?.. – озадаченно огляделся по сторонам Иван, немного отойдя от первоначального испуга. – Звал же кто-то…

– Я звал, – хмуро ответил зверь.

– Е-ма!!! – выпучились глаза парня. – Волк говорящий!!!

Волк угрюмо смотрел на него, не произнося ни слова.

– Ну-у-у-у… – восхищенно цокнул языком Иван, сообразив, что прямо сейчас на него нападать не станут. – Прямо как в сказке!..

– У кого-то как в сказке, а у кого-то лапа в капкане, – сумрачно буркнул волк. – Может, все-таки поможешь?

Княжич только теперь обратил внимание, что зверь сидит в очень неудобной позе, а левая передняя лапа у него покрыта запекшейся кровью. Иван почувствовал, как по горлу проскальзывает тугой комок – он ужасно не любил смотреть на открытые раны. Воротило.


Капкан-самолов оказался очень необычным. Иван не слишком-то разбирался в охотничьих премудростях, но распознать серебро вполне мог. Кому же это пришла на ум такая причуда – сковать из серебра целый капкан?! С таким богатеем и знакомство бы завязать не худо – у него, видать, монет куры не клюют…


Однако кроме этого капкан еще и был обвязан ремешком, увитым двумя необычными растениями – голубая травка с четырьмя цветками и нечто вроде гороховой лозы с крестообразными листьями и багровым цветочком. Оба эти растения явно причиняли волчаре нешуточную боль.


А уж выглядел волчара настоящим чудищем, что и говорить! Матерый, гривастый, в холке выше обычного волка на добрый локоть, шерсть гладкая-прегладкая, словно гребнем расчесана, серая-пресерая – ни единого волоска иного цвета. Клычищи огромадные, лапы мощные, когти длинные, уши торчком, а глаза…


Человеческие глаза-то, не звериные.


– Оборотень! – ахнул Иван, догадавшись, на кого нарвался. – Волколак!

– Ну, в целом правильно, – уклончиво ответил волк. – Хотя тут есть свои нюансы…

– Чур меня, чур, чур, чур! – испуганно замахал руками княжич, не поняв последнего слова и решив, что это злое заклинание.

– А-а-а, да ты, оказывается, трус… – разочарованно фыркнул оборотень. – А я-то думал – храбрец…

– Лжу наводишь, нечисть! – обиделся Иван. – Я княжеский сын, мне бояться невместно!

– Да? Ну так подойди поближе, если не трусишь…

– А что думаешь?! И подойду!


Иван и в самом деле сделал несколько шагов вперед, остановившись ровно на таком расстоянии, чтобы волколак не сумел дотянуться зубами или лапой. Капкан держал его мертвой хваткой.


– А если еще ближе? – предложил оборотень. – Не забоишься?

– А-а-а, хитрый какой! – расплылся в улыбке княжич, обрадованный, что вовремя разгадал каверзу. – Я еще ближе – а ты меня на клык?!


На волчьей морде явственно отразилось недовольство и досада. Даже сквозь шерсть можно было понять, насколько оборотню хочется обматерить догадливого молодца.


– Тебя зовут-то хоть как, парнище? – наконец вздохнул волк.

– Люди Иваном называют… – уклончиво ответил княжич.

– Еврей, что ли? – не понял оборотень.

– Почему вдруг? – удивился Иван. – Русский я человек!

– А что тогда имя еврейское?.. а, ну да. Вы ж теперь все крещеные… – снисходительно усмехнулся волк.

– А ты некрещеный, что ли?.. – начал было княжич, но запнулся на полуслове. И то сказать – решил, будто оборотень крещен может оказаться!

Волк задумчиво поднял морду к небесам. Иван посмотрел туда же, но ничего интересного не увидел.

– Чего там? – с любопытством спросил он.

– Да так, ерунда всякая. Солнце. Птички. Деревьев макушки. А я вот тут – в капкане сижу…

– Чего?

– Освободи, а? – недовольно поморщился оборотень. – Ну что тебе стоит, Иван? Вот, гляди – тут всего-то и нужно, что ремешок развязать, да дуги разомкнуть. Даже дурак справится!


Иван угрюмо засопел, пытаясь сообразить, как оборотень разузнал его прозвище. В голову ничего путного не приходило – только чепуха всякая.


– Ага, я тебя, значит, выпущу, а ты меня тут же и сцапаешь, да? – наконец разродился он. – Нетушки! Я, может, и дурак, но не настолько!

– Я не ем человечину, – мрачно ответил волколак. – А ел бы – давно бы вживе не остался.

– Это как? – заинтересовался Иван. Всякие занятные истории он очень любил.

– А вот выпусти – тогда расскажу.

– Хи-и-итрый… Нечисти верить нельзя.

– Мне – можно.

– А чем докажешь?

– Да чем хочешь. Освободи меня, Иван, а я тебе еще пригожусь!

– Побожись, что не цапнешь!

– Вот те крест! – неловко перекрестился свободной лапой волк.


Иван сразу успокоился и, к великому удивлению оборотня, действительно подошел вплотную. Молодой богатырь совершенно невозмутимо наклонился, размотал ремень, уперся ногой в одну из дуг капкана и что есть мочи потянул на себя другую. Серебряные челюсти разочарованно клацнули, но все же отпустили мохнатую лапу.


Княжич попытался было прихватить драгоценную принаду[6] с собой, но разочарованно обнаружил, что сделать это никак невозможно – большая часть капкана вкопана в землю, и весит ого-го сколько! Тут, пожалуй, разве что Святогор управится. Стало понятным, почему оборотень не сумел сбежать вместе с капканом…


– Ой, да ты же некрещеный! – спохватился Иван, резко отпрыгивая назад и усиленно крестясь. – Чур меня, чур, нечистая сила! Никола Заступник, спаси, сохрани! Егорий Храбрый, оборони, защити!


– Да не трясись ты… – лениво ответил волколак, зализывая израненную лапу. – Ох, хорошо-то как… Теперь бы еще поесть чуток – три дня крохи во рту не было…


– Не подходи! – выхватил из-за пояса нож Иван. Длинный, обоюдоострый – с таким как раз хорошо обороняться от волка. – Врешь, нечисть, не возьмешь!


Оборотень вздохнул, а потом с трудом перекувыркнулся через голову, поднялся на задние лапы и начал превращаться. Кости явственно заскрипели, изменяя форму и становясь в новую позицию, шерсть ушла внутрь, открывая загорелую, выдубленную на ветру кожу, когти резко сократились до ногтей, лапы стали ступнями и ладонями, а волчья морда преобразилась в обычное человеческое лицо.


Все превращение заняло считанные мгновения – Иван не успел моргнуть даже двух раз, а вместо зверя уже стоит человек.


Бывший волк потянулся, расправляя затекшие суставы, усмехнулся, глядя на остолбеневшего княжича, и с сожалением коснулся левого запястья – оно по-прежнему осталось изуродованным зубьями капкана. Рука плохо гнулась и очень неловко двигалась.


– Не дрожи зря, Иван, – насмешливо улыбнулся оборотень. – Не сожру. Даже не укушу.

– Да я и не дрожу, – с деланным равнодушием пожал плечами княжич, устыдившийся минутного страха. – Это я так, шуткую… А тебя-то как зовут?

– Яромиром люди кличут. Яромир Серый Волк – не слыхал?

– Не слыхал.

– Да? – явно огорчился волколак. – Странно…


Иван засунул нож обратно за пояс, безуспешно пытаясь сделать вид, что доставал его просто так – посмотреть, не потерялся ли. Яромир с интересом проследил за его движениями, старательно подавляя усмешку, притаившуюся в глазах.


Княжич и волколак стояли друг против друга, меряясь пристальными взглядами. Не каждый день все-таки происходят такие встречи.


Перед Яромиром стоял рослый широкоплечий парень двадцати лет. Глаза голубые, как васильки, лицо открытое, по-детски радостное, щеки румяные, так и пышущие здоровьем, волосы светлые, вьющиеся, вместо усов реденькая поросль, бороды и вовсе даже не намечается. Одет богато – свита[7] из дорогой заморской парчи, бархатный воротник, расшитый жемчугом и драгоценными камнями, на шее золотая гривна, теплый плащ-мятель застегнут золотой фибулой, на талии золотой же пояс с пристегнутыми кошельками, коробочками и длинным охотничьим ножом. Кудри украшает бархатная шапочка, подбитая и опушенная черной лисицей, а на ногах мягкие сапожки.


Совершенно по-другому выглядел тот, кто стоял перед Иваном. Ростом пониже, в плечах поуже, но так и пышет злой звериной силой. Волосы пепельно-серые, похожие на волчью шерсть, нижняя половина лица сплошь покрыта длинной лохматой щетиной, брови густые, скрещивающиеся, в необычно желтых глазах словно навеки застыла легкая усмешка, в левую скулу глубоко врезался застарелый рубец. Оборотившись в человека, волколак оказался уже одетым, хотя и очень просто. Короткая мужская рубаха без воротника и рукавов, перепоясанная простым ремешком, кожаная гача, да узкие ноговицы, не доходящие даже до голеней. Обуви нет, нет и головного убора. Какое-либо оружие также отсутствует.


– Ты меня точно есть не станешь? – подозрительно уточнил Иван.


– Ну, это как получится… – хмыкнул Яромир. – Ладно, ладно, не тянись к ножу, это я тоже шуткую. Не тебе же одному шутковать, верно?.. Ты кем будешь-то, друг?


– Говорю же, Иваном люди кличут. Княжичем Иваном! – гордо подбоченился Иван. – Я, знаешь ли, княжеский сын!


– Какого князя?


– Берендея!


– А, это того, что в Тиборске княжил…


– Ага. Там таперича брат мой княжит старшой, Глеб. А середульний, Игорь, в Ратиче на княжении. А я вот… вот без дела покамест. Ладно, давай, рассказывай – за что тебя так… в капкан.


– А может, я случайно попался? – прищурился Яромир. – Бегал себе по лесу, никого не трогал, шишки собирал… и угодил случайно.


– Ага, ври больше. На простых волков серебряные капканы не ставят – так никакого серебра не напасешься. Вон принада какая заковыристая – я таких в жизни не видал… Да цветочки еще эти… что за цветочки такие, а?..


– А ты, дурак, не такой уж Иван… то есть, наоборот… – задумчиво посмотрел на него волколак. – Да, принаду эту расставили именно на меня…


– Кто?.. За что?..


– А тебе не один бес? – насмешливо фыркнул Яромир. – Ты ее все равно не знаешь.


– Ее?..


– Да с бабой-ягой я поссорился… – поморщился волколак. – Вот она и устроила, ведьма старая… Выведала, по каким я тропам обычно гуляю, расставила капкан хитрый, да чарами злыми опутала – чтоб не учуял каверзу… Если б не ты, подох бы с голоду… – благодарно наклонил голову оборотень.


В брюхе у него и в самом деле явственно бурчало. Да и вообще выглядел Яромир худым, отощавшим – точно обычный лесной волк в конце грудня, когда наступают голодные деньки.


– А чего не вырвался? – потрогал капкан княжич. – Отгрыз бы лапу, да всего делов…


– Простой ты человек, Иван, – хмыкнул Яромир. – Как лапоть простой. Лапу отгрыз – всего-то… Поглядел б я на тебя в моем положении. Да мне этой лапы даже не коснуться было – видишь травки? То одолень-трава, да Петров крест – они любую нечисть что огнем жгут. И оборотня особенно. Мне к этим цветочкам даже приближаться боязно, не то что зубами дотронуться. В тот же миг без зубов бы остался, вот и все.


– Ах вот оно как?.. – заинтересованно поднял растения Иван.


– Нет, теперь-то уж не страшно. Они ягой специально на меня заговорены были – больше в них силы не осталось. Совсем.


– А на суп не сгодятся? – задумался Иван, нюхая чародейские травки.


Яромир криво усмехнулся и рассеянно пробормотал:


– Было у князя Берендея три сына – двое умных, а третий дурак…


– Один умный, – поправил его Иван. – Глеб. Правда, Игорь зато самый храбрый.


– А ты что – трус?


– Я осторожный, – уклончиво ответил княжич. – Без нужды на рожон не лезу. Вот если по нужде… по нужде… да, точно!..


– Что? – прищурился Серый Волк.


– По нужде! И все из-за тебя! – огрызнулся Иван, торопливо скрываясь за кустиками.


Оттуда послышалось тихое журчание. Яромир задумчиво пожал плечами и уселся на корточки, срывая ближайший стебелек.


– К слову о Игоре! – подал голос Иван. – Я ведь как раз к нему в гости и ехал. А у меня конь сбежал. Из-за тебя сбежал. Из оружия теперь один нож поясной, припасов нет, одежи нет, еды нет никакой. До Ратича еще далеко. Что делать будем?


– Да, когда я волк, кони от меня шарахаются… – согласился Яромир, рассеянно жуя травинку. – Ну так что ж я сделаю? Я б тебе его догнал, словил, да сам видишь… что с рукой… У меня так-то раны быстро зарастают, но это ж серебро – ждать долго… А лучше – примочку травную наложить.


– А ты чего – на руках, что ли, бегаешь? – нахмурился вышедший из-за кустов Иван, завязывая на ходу порты.


– Нет. Просто на человечьих ногах я коня не догоню – неуклюжие они, – спокойно разъяснил Яромир. – А коли волком обернусь – так рука лапой станет. На трех лапах особо не поковыляешь – только курей смешить… Пошли лучше ко мне в избу – там и покумекаем, что дальше делать.


– А ты что – тут где-то живешь?


– Да недалече совсем.


Иван немного подумал.


Потом еще немного подумал.


И еще немного подумал.


Минут через десять Яромир устало сообщил:


– У меня рука болит и живот бурчит. Ты побыстрее соображать можешь?


– Быстро княжичам думать невместно, – степенно сообщил Иван. – Быстро пускай поповичи думают. А у меня род знатный, мне иным заниматься положено…


– А есть ты хочешь? – прервал его Яромир.


– Чего замер, как неживой?! – Княжич резко выхватил из-за голенища деревянную ложку и воздел ее боевым клинком. – Дорогу показывай!


Все сомнения Ивана сразу отправились прочь. Покушать он любил не на шутку – часто и много. Это ведь и есть одно из дел, которым положено заниматься князьям да боярам – яства всякие вкушать в превеликом множестве.


Яромир Серый Волк почти сразу же свернул на самую узенькую тропку – судя по следам, люди по ней отродясь не ходили, только лесные звери. В первую очередь преобладали как раз волчьи следы.


Иван рассеянно поглядывал по сторонам и ковырял в носу, не особо интересуясь, куда именно его ведут.


– Вот здесь и живу, – лениво махнул рукой волколак, огибая большой дуб.


В прогалине меж деревьями притаилась крохотная избушка, с одним-единственным оконцем, потолком из плотно притесанных бревешек, плоской односкатной крышей и небольшой дверью на деревянных крюках.


– Никого… – принюхался Яромир, переступая порог. – А ты чего замер? Заходи, гостем будешь…


Иван спокойно зашел, не обращая внимания, что испачкал рукав в смоле. Сохранность драгоценных тканей его никогда не заботила – не расползается свита по швам, и ладно.


В жилище оборотня оказалось тесно, но очень уютно. В углу чернел остывший таган, вдоль стены вытянулись широкие нары из тесаных плах.


– Располагайся, – буркнул волколак. – Вон, очаг разожги покудова.


Княжич невозмутимо шмыгнул носом, вытер сопли вконец изгвазданным рукавом и отправился за дровами. Поленница расположилась в небольшой клетушке, пристроенной снаружи. Иван приволок сколько руки обхватили, умело уложил полешки горкой, подсунул сухой бересты и чиркнул кремешком по кресалу, добывая искру. Огниво он, разумеется, всегда носил за поясом – после ножа это самая важная вещь в дороге. А может, даже и поважнее.


Яромир тем временем занимался раной. Он щедро налил на запястье какого-то зелья из баклажки, обложил листьями подорожника, сверху шлепнул шмат сырого мяса, обвязал все это теплым платком, а потом долго что-то причитывал сверху.


– К утру все зарастет… – блаженно вздохнул он, растягиваясь на нарах.


– А это ты что ж – и ведовать умеешь? – нахмурился Иван.


– Какой же я оборотень был бы, если б пары мелочей для хозяйства не знал? – насмешливо прищурился Яромир. – Так, пустячки, ерундовинка для малой надобности… В быту иной раз полезно. К слову, у меня уже брюхо подводит…


– И у меня…


– Ну так за чем дело стало? У меня там в погребе припасы всякие – распоряжайся.


– А чего это я у тебя – заместо холопа, что ли? – недовольно посмотрел на него Иван. – Я, чай, княжий сын, мне стряпать невместно!


– Ну, меня тоже не пальцем делали, – пожал плечами Яромир. – Ты вот про Волха Всеславича слышал?


– Дак кто ж про него не слышал-то!


– Ну так я его сын.


Глаза Ивана стали круглыми, как плошки. Он пару раз открывал рот, так и не решаясь вымолвить ни слова, а потом все-таки благоговейно спросил:


– И… и какой он был?.. Волх-то?..


– Да я почем знаю? Я еще дитем был, как он помер. Оборотень был, как я, больше ничего доподлинно не скажу. Только не в одного волка умел перекидываться, а и в сокола, и в тура, и еще в кого хочешь. Даже, говорят, в змея летучего умел. Не слышал?..

В та поры поучился Волх ко премудростям:

А и первой мудрости учился

Обертываться ясным соколом,

Ко другой-то мудрости учился он Волх

Обертываться серым волком,

Ко третей-то мудрости учился Волх

Обертываться гнедым туром – золотые рога.



– Мы от него это и унаследовали – младший мой братец, вон, в сокола перекидываться умеет, братец старший – туром по лесам бродит… Нас так и прозывают – Гнедой Тур, Серый Волк и Ясный Сокол. У нас еще и сестра была – Белая Лебедь – только она пропала давно… Пожалуй, одни рожаницы[8] знают, где она теперь… да и жива ли еще…


– Ишь как! – подивился Иван. – А сколько тебе лет-то, а?


– Семьдесят семь, – равнодушно ответил волколак.


Иван снова начал глупо моргать. Его собеседник выглядел от силы на сорок.


Яромир снисходительно усмехнулся и объяснил:


– Я ж оборотень, забыл, что ли? Я три человеческих срока прожить могу… если раньше не прибьет никто, конечно. Пытаться многие пытаются…


– А она кто, мамка-то твоя? Самого Волха жена, ишь ты!..


– Да как тебе сказать… – почему-то отвел глаза Яромир. – В другой раз как-нибудь расскажу, ладно? А в погребе ты все-таки пошарь – у меня в пузе кишка за кишкой с дубьем гоняется…


Иван неохотно открыл люк и спустился в прохладную сырую ямину, заполненную брюквой, морковью, репой, свеклой. В самом глубоком и холодном углу стояли крынки с маслом и молоком, лежала нарубленная лосятина.


А в самой избе[9] нашлись снизки лука и сушеных грибов – рыжики, грузди, маслята. Из-под нар Иван вытащил решето с клюквой, туесок лесного дягиля, щавеля, кислицы, кувшин березового сока.


– Угощайся, – широким жестом обвел все это богатство Яромир, баюкая пораненную руку. – Мой дом – твой дом.


Молодой княжич почесал в затылке. Звучало это, конечно, здорово, только вот готовить угощение явно предстояло ему, Ивану. Он шмыгнул носом, подумал, но потом все-таки пересилил лень-матушку и взялся за дело.


Для начала Иван промыл и залил водой грибы. Их он поставил на небольшой огонь – пусть пока размягчатся. Сам же тем временем занялся мясом.


Хорошенько отбив лосятину, княжич нарезал ее на куски, щедро посолил и выложил на предварительно разогретую сковороду. В самом большом горшке смешались лук, морковь, репа, щавель, кислица, клюква, туда же пошло поджаренное мясо, сверху накрытое маслом. Размягченные грибы он мелко порубил, развел отваром и перелил в большую миску. Туда же покрошил свеклу и брюкву, заправил солью и молоком, капнул чуток березового сока.


В общем, в конечном итоге Иван истратил большую часть запасов оборотня. Получилось нечто наподобие свекольника и что-то вроде тушеной лосятины. Стряпал княжич, конечно, так себе, но старался изо всех сил.


– Там холодец в чугунке есть, подай-ка сюда, – приподнялся на локте Яромир.


Холодец оборотень хлебал жадно, перемалывая волчьими зубищами хрящики и костный мозг. Сожрав целый чугунок, он запил его крынкой молока, закусил дягилем, сыто выдохнул и потянул носом на запах тушеной лосятины.


– Куда в тебя лезет-то столько, проглот? – недовольно покосился на него Иван, едва успев спасти свекольник.


– Я б на тебя после трехдневного поста посмотрел… – огрызнулся оборотень, наворачивая лосятину. – Хр-р-р! Хор-рошо! Благодарствую… Молодец, что сварил, у меня сил нету…


– А сырое что – брезгуешь? Что ж ты за волк-то?..


– Сырое мясо мне нельзя, – мрачно ответил Яромир. – После него в человека перекидываться трудно – звериное накатывает, поглотить норовит. Так многие пропали – «вызверились», навсегда волками стали… а то и еще кем похуже. А уж если человечину попробуешь… это все. Конец. Уже не выберешься – если и сумеешь обратно перекинуться, разум все равно так и останется со зверинкой, всю жизнь на людоедство тянуть будет.


Перекусив свекольником, Иван уселся на рундук,[10] утер губы рукавом и уставился на Яромира. Тот лениво прожевал последний кусок лосятины, кинул в рот горсточку клюквы, запил березовым соком и приветливо спросил:


– Ну? Что скажешь, Иван?


– Коня у меня нету больше, – почесал в затылке тот. – Сбежал мой Сивка. Как я теперь до брата доеду? На своих двоих до Ратича?


– Тьфу, я-то думал, хорошего что скажешь… – разочарованно фыркнул Яромир.


Оборотень некоторое время задумчиво глядел своему спасителю в глаза, а потом хлопнул себя по колену и решительно заявил:


– Ладно, не кручинься. Помогу я тебе, Иван.


– Это как? – усомнился Иван. – Из сундука мне нового коня достанешь?.. Или на своей хребтине потащишь?..


– Ты смотри, какой догадливый… – усмехнулся Яромир.


Княжич недоуменно заморгал, между делом собирая подливку моченым груздем. Скушав пропитавшийся мясным духом грибок, он высморкался в рукав и спросил:


– Правда, что ли?


– Брешу, думаешь? – спокойно посмотрел на него оборотень. – Да ты не переживай, я все равно в город собирался. Соль почти кончилась, ну и еще кой-чего…


– А дотащишь? – продолжал сомневаться Иван, невольно щупая пузо.


Конечно, живота мешком, как у дядьки Самсона, не обнаружилось. Однако пудов[11] этак пять с половиной княжич весил – росту немалого, плечи широченные, силенок в руках вдосталь. Кровь с молоком, настоящий молодой богатырь!


К этакой стати еще бы и ума капельку…


– Дотащу, дотащу, – успокоил его волколак. – Я, как-никак, Волху Всеславичу сын, оборотень из оборотней! Али зря Серым Волком прозываюсь, по-твоему? Я день и ночь бежать могу, ровно птица в поднебесье парит – двести поприщ[12] в день сделаю, десять пудов на спине утащу и не запыхаюсь!


– Да до Ратича почти сотня верст…[13] – озадачился Иван.


– Ну вот за полдня и добегу. Но уже завтра – утро вечера мудренее…


– Какого вечера – солнышко на полудне еще только!


– Просто поговорка. Мне сначала руку заживить надо. Отдыхай пока, Иван. И я отдохну.


Иван еще немного подумал, а потом нагло заявил:


– А у меня на коне еще и оружие оставалось! Как я теперь без меча буду? Что я – пастух, что ли, какой, с одним ножом? Я, чай, княжич, мне так-то невместно!


– А что – хороший меч был?


– Самый лучший! Мне его еще батюшка подарил – наилучший булат, рукоять самоцветная! Гюрята-коваль три дни над ним бился!.. а теперь татю какому-нибудь достанется, конокраду вшивому! Не дело княжичу – да вдруг без меча!


– Ладно, Иван, не кручинься, помогу тебе и в этой беде, – пожевал губами Яромир. – Я добрый… иногда.


– А что – у тебя тут оружие есть? – оживился Иван, завертев головой.


– Нету ничего. Головой подумай – зачем мне эта ржавчина? Прикинь-ка волка с мечом или кистенем на поясе – не смешно ли?


Иван представил такое зрелище и расплылся в широченной улыбке – вспомнились скоморошеские потехи, когда козлов или собак одевали по-человечьи, а потом гоняли со свистом, с улюлюканьем. Забава была веселая, вся детвора радовалась.


– Вот лук разве что найдется – посмотри в том углу, на крюке подвешен, – продолжил Яромир. – А врукопашную я безоружным выхожу – в промежуточной форме, чистым волколаком. У меня когти знаешь какие – ну чисто ножи!


Иван бережно достал указанное оружие. Превосходный лук – тугой, разрывчатый.[14] Внутренняя планка можжевеловая, внешняя березовая, усилен лосиными сухожилиями, склеен лучшим рыбьим клеем, рукоять выложена костяными пластинками. Кибить[15] пока еще «голая» – тетивы лежат в туле[16] вместе со стрелами. Аж восемь тетив – для всякой погоды. Сухожильные для влажной и прохладной, кишечные – для теплой и сухой. Но самые лучшие – из сыромятной кожи, эти и в зной, и в слякоть хороши. Там же, в туле, нашлись и петли из кожаных ремешков – для прикрепления тетивы.


Княжич аккуратно заправил подаренный лук в налучье[17] и закрепил его на перекидном ремне, накинув на левое плечо. А вот стрелы в туле надолго его заняли – очень уж интересными оказались, глаза так и разбегаются. Оперение от самых разных птиц взято – орлиные перья, соколиные, кукушечьи, лебединые… На одной стреле и вовсе так зарница многоцветная, а не оперение. Есть и легкие стрелы, и тяжелые, все заточены именно под этот лук, ушко аккурат под тетиву вырезано.


А уж наконечники! Полсотни стрел – и все разные. Треугольные, двушипные, листовидные, «бородатые», «рогульки», «лопаточки», «шарики», «томары»,[18] «ласточкины хвосты», узкие бронебойные из наилучшей стали… Много всяких. И древки возле ушка в соответствующие цвета окрашены – чтоб сразу нужную стрелу выхватить, долго не раздумывая.


– С черными и зелеными осторожно – эти отравлены, – предупредил Яромир. – Зеленые еще так-сяк —только дурман напускают, обездвиживают, а черные – верная смерть! Белые тоже попусту не трать – у них наконечники серебряные, для нежити припас…


– А вот это что за диво? – вытянул ту самую радужную стрелу Иван. Наконечник у нее был самый простой, хотя и поблескивал странным отсветом.


– Перья Жар-птицы, – усмехнулся оборотень. – Эту стрелу до поры не трожь – зачарованная. Для особого дела берегу.


– Добрый лук, надежный… – одобрительно погладил верхнюю дугу княжич. В чем-чем, а уж в оружии-то он толк понимал – княжеский сын все-таки, его чуть не с колыбели ратному делу обучали!


– Хорошо ли владеешь?


– Да неужто нет? – обиделся Иван.


Стрелком он и в самом деле считался не из последних. Глаз зоркий, пальцы не дрожат, да и силушки в руках предостаточно. А это ведь очень важно – боевой лук слабому не дается. Лучник должен быть очень сильным человеком, чтоб хорошо натянуть тетиву – иначе стрела и четверти перестрела[19] не пролетит, тут же наземь брякнется. А настоящий богатырь и на четыре перестрела выстрелит, и на пять, а то и целых шесть осилит! Поговаривают, Алеша, попов сын, и десять перестрелов взять мог – вот уж кто славный хоробр был, не нынешним чета!


– Да, добрый лук, – подтвердил княжич. – Только это оружие нечестное, не для двобоя. Настоящему вою и в руку надо что-нибудь – хоть кистенек или брадву…[20]


– Но лучше меч? – понимающе усмехнулся Яромир.


– Знамо дело – меч куда лучше! Что же за княжич-то – да без меча?


Оборотень задумался, оценивающе смерил Ивана взглядом, а потом медленно сказал:


– Ладно. Будет тебе меч. Такой меч, какой и базилевсу цареградскому незазорно в белы ручки принять, а не то что княжичу.


– Когда? – загорелись глаза Ивана.


– Завтра. Есть тут в лесу местечко одно заветное – вот туда завтра и наведаемся…





Глава 3



Над Костяным Дворцом клубились тучи. Багровое солнце медленно закатывалось за небозем. Ввысь устремлялись пики черных башен.


Игорь и Кащей стояли на самой высоченной, огражденной зубчатым парапетом. Два татаровьина-скотника готовили хозяйскую колесницу – очень необычную повозку с высокими бортами, но совершенно без колес. Их заменяли широкие полозья, как у дровней, но словно бы размытые. Глаз никак не мог на них сосредоточиться – они как бы одновременно были и здесь, и где-то еще.


А впрягали в колесницу крылатого змия – здоровенную зверюгу размером с буй-тура. Пузо чудища раздувалось и клокотало, перепончатые крылья медленно шевелились, толстый чешуйчатый хвост колотил по ободьям, из пасти вырывались язычки пламени. Пока один татаровьин отвлекал ящера куском кровоточащего мяса, второй ловко набросил на длинную шею хомут, закрепляя его на плечах.


– Готово, батюшка! – отрапортовал косоглазый скотник.


– Добро, – равнодушно кивнул Кащей.


Игорь смотрел на кащеевых слуг с неприязнью. Татаровьины – народ многочисленный, зело пронырливый да воинственный. Когда-то они именовали себя «та-тань», потом «хиновьями», но поселившись в Кащеевом Царстве, замирившись с людоящерами и псоглавцами, окончательно стали называться татаровьинами. На их наречии «татар-о-вьин» означает «живущий среди чужаков».


Слово «татар» – «чужак» от них проникло и на Русь. А с некоторых пор так начали кликать вообще всех враждебных иноземцев.


Татаровья у Кащея Бессмертного под рукой ходят, за него воюют, набеги на Русь да Булгарию совершают – грабят, убивают, в полон берут. А тем же им не отплатишь – кто же по доброй воле в Кащеево Царство сунется? Ловко пристроились, косоглазые, ничего не скажешь…


– Тихо, тихо, змеюка! – заорал татаровьин, хватая невесть с чего разбушевавшегося змия за шею. – А ну, охолони! Менгке, держи его, вырвется!


На руках у обоих скотников были кольчужные рукавицы с длинными раструбами – не за лошадьми все же ходят, а за чудищами свирепыми! Цапнет такой змий зубищами – и все, культя вместо руки. А так какая никакая, а все защита.


Дивиям уход за зверинцем Кащей не доверял – у этих железных детин силища медвежья, а умишко воробьиный. В лоб кому-нибудь дать – это они всегда завсегда. А вот что толковое сделать – тут на них не положишься.


– Да дай ты ему по башке! – продолжал кричать татаровьин. – Смирно лежи, змей поганый, прибьем а то!


– Спокойно, – положил руку на чешуйчатую макушку Кащей.


Огненный змий мгновенно утих и присмирел, виновато опустив клыкастую голову. Из его нутра доносилось тихое урчание, как у толстой кошки.


– Запрягайте, – распорядился старик в короне.


Перед тем, как подняться на эту башню, Кащей некоторое время провел во внутреннем дворе. Там он перекинулся несколькими словами с ханом татаровьев – невысоким коренастым мужичком с тоненькими черными усами. Калин, сын Калина – правая рука Кащея, самый преданный, самый верный.


И еще с неким существом беседовал Кащей о чем-то – огромным, размером с целый холм. Чешуя на тулове – словно щиты богатырские, крылья – паруса корабельные, лапы – дубов корневища, шеи – столбы извивающиеся. И три головы – огромные, зубастые, из ноздрей пар пышет, из пастей огонь вырывается. Глаза мудрые-премудрые, но злые и холодные, словно у змеи – и недаром. Змей Горыныч – чудо чудное, диво дивное, сам кошмар во плоти.


Даже глянуть страшно – так огромен и свиреп ящер лютый.


Змей Горыныч и хан Калин внимательно выслушали властелина и согласно кивнули – Калин единожды, а Змей всеми тремя головами. Игорь хотел было спросить, о чем речь шла, но потом решил не лезть попусту в то, что его не касается. Мало ли о чем Кащей со своими подручными разговаривает – может, наказывает его хлебом-солью встречать, когда с новой невестой воротится?


– Держись крепче, – приказал Кащей, вступая в колесницу и берясь за вожжи. – Ты не бессмертный, упадешь – умрешь.


– А то не знаю! – огрызнулся Игорь, бесстрашно глядя вниз. – Я, царь, к тебе в гости прийти не забоялся – неужто в небушко подняться струхну?


Кащей равнодушно пожал плечами. Его такие вопросы волновали мало.


– Но, поехали, – ничуть не повышая голоса, скомандовал он. Восклицания в речи царя нежити отсутствовали напрочь.


Крылатый змий яростно всшипел и побежал по кругу, набирая скорость. Крылья неистово заколотили по воздуху, пузо ощутимо раздулось от горячего газа, чудище срыгнуло излишки и начало подниматься в поднебесье. Кащей спокойно держал вожжи, направляя колесницу в нужную сторону.


По бокам колесницы птичьими крыльями расправились деревянные лопасти. Полозья заискрились, замерцали, опираясь вместо земли на вольный воздух. Змий нес седоков с бешеной скоростью – Игорь торопливо обвязал голову тряпицей, чтобы не оглохнуть. Ветер в ушах так и свистал.


Другое дело – Кащей. Бессмертный царь стоит невозмутимо, как языческий кумир на возвышении – не двинется, не шелохнется. Пальцы-костяшки крепко сжимают вожжи, холодные блеклые глаза равнодушно взирают вперед – на все еще алеющий закатом небозем.


Отобранное снаряжение Игорю вернули. И оружие, и кольчугу, и шелом. Даже кошель с монетами возвратили. Стоя за спиной возницы, князь невольно думал, как было бы легко сейчас отрубить Кащею голову… впрочем, он прекрасно помнил, чем закончилась предыдущая попытка. Вторично делать из себя дурака Игорь не собирался.


Под колесницей пронеслась широкая полоса воды, поблескивающая в лунном свете. Неужто Двина?! Так и есть! А на берегу, само собой, его родной город…


Меж Костяным Дворцом и Ратичем почти триста верст. Верхом на коне Игорь добирался аж две с половиной седмицы – в обход, через чащобу, по звериным тропкам, буреломам непролазным. А змий крылатый за неполный уповод[21] домчал – поди ж, борзокрылый какой! Вот бы себе такого заиметь – то-то все обзавидуются! Завтракаешь в Киеве, обедаешь в Новгороде, а на ужину к брату в Тиборск…


То-то славно было бы!


– А что, царь, нет ли у тебя от этого змия змеенышей? – с интересом спросил Игорь. – А то уступил бы одного, а? Серебром заплачу!


– Нет, – коротко ответил Кащей.


– Нет – то есть нету, или нет – то есть не уступишь? – не понял князь.


– А какая разница? Ты так и так ничего не получишь. Хек. Хек. Хек.


Игоря передернуло. Этот ледяной кашляющий смех словно выворачивал наизнанку каждую жилочку – таким морозом обдавало, такой жутью веяло.


– Снижаемся, – бесстрастно сообщил Кащей, направляя змия вниз. – Где твои хоромы, князь?


– А тебе зачем? – насторожился Игорь.


– Если помнишь, я в твоем тереме гость обычно нежеланный. Увидят стрельцы твои – бердышами начнут размахивать, стрелами утыкают. Да и супругу мою будущую не хотелось бы растревожить раньше времени.


Игорь почесал в затылке и неохотно признал правоту спутника. Ужас-то какой – у князя сам Кащей в возницах, на змие летучем домой воротился! Чего доброго, и в самом деле попробуют Кащея в полон взять… а дружина ему, Игорю, пока еще живой надобна.


Опять же, и верно – то-то Василисе будет сполоху, коли пробудится с милым дружком под бочком… а у изголовья муж законный стоит! И прямо сонную – Кащею в охапку, да прочь из терема! Кабы еще лужу под себя не напустила, змея подколодная!


Игорь злорадно хрюкнул.


Конечно, рассчитывать на то, что Кащея Бессмертного не узнают, не приходится. Да с кем его спутать-то можно?! От царской ризы старик, правда, избавился, переменил одежу на легкий плащ с капюшоном, но что ж с того? Такую рожу ни с чьей больше не смешаешь. Да и корона по-прежнему на башке – а она такая у одного Кащея, больше никто пока не додумался венец из железа носить. И чего он золотой не обзаведется – в казне-то, чай, не пусто?..


– Чего ты золотую-то корону не носишь? – тут же спросил Игорь.


– Золотые да серебряные у всех, – равнодушно пожал плечами Кащей. – А железная – только у меня. Золото пусть лучше в казне лежит, от чужих глаз подальше. Там оно сохраннее.


Крылатый змий опускался к ратичскому кремлю витушкой, описывая все более малые круги. Внизу все было спокойно – явления нежданных гостей из поднебесья никто не заметил. Сторожа на городской стене и у ворот даже не шелохнулись – за окрестностями следили пристально, но сверху, из-за туч, нападения никто не ждал. Да и кто ж оттуда напасть может, кроме птиц да ангелов Господних?


Только Кащей Бессмертный.


– Сделай такую милость, завези-ка меня сначала во-о-он к тому оконцу, где огонек виднеется, – попросил Игорь. – То Кирилла-Грамотея горенка – допрежь Василисы хочу с этим иудушкой словечком перекинуться…


Кащей равнодушно пожал плечами и повернул змия налево – к указанному окну. Городской кремль приближался с каждым мигом…



За распахнутым окном еле слышно поскуливала собака, да раздавался протяжный крик козодоя, гоняющегося за мошкарой. У стола, освещаемого лишь колеблющимся пламенем свечи, сидел бледный тощий паренек с впалыми глазницами – Кирилл Патрикеич, шурин князя Игоря. С малых лет младший сын боярина Патрикея не интересовался ничем, кроме книжных премудростей, – ни на охоту съездить, ни забавами молодецкими потешиться…


Губы Кирилла медленно шевелились, воспаленные веки болезненно жмурились и моргали. Гусиное перо торопливо бегало по шершавым листам, время от времени заглядывая в глиняный пузырек с чернилами. За сегодня чернильница доливалась уже дважды – работа спорилась.


Однако ж рядом лежал плат, испещренный кровавыми пятнами. Его владелец то и дело заходился в диком кашле, прикладывал платок ко рту и возвращал его обратно – со свежим пятном.


Молодой писец спешил. Уже много месяцев Кирилл чувствовал себя больным и усталым – еда не лезла в горло, то и дело накатывала неудержимая сонливость и этот мучительный кашель. Все кругом обрыдло – успеть бы окончить труд, прежде чем окажешься в домовине…


Где-то в глубине души нестерпимо зудело чувство стыда – с тех пор, как доверчивый Игорь покинул город, Кирилл не переставал корить себя, что поддался на уговоры сестры. Ей-то что – она сызмальства исхитрялась на все лады, козни строила против всех подряд, интриганка вавилонская…


А ему лишь бы успеть книгу закончить – больше ништо от этой жизни не надо. Потому и сдался – сыграл роль неприглядную, убедил князя, что Кащей в его беде виноват…


Кирилл тяжело вздохнул и вновь продолжил скрести перышком. Вопреки собственной воле на полях рукописи то и дело объявлялись незваные фразы, объявляющие читателю мысли пишущего:


…Господи, помози рабу твоему Кириле скоро писать!..


…охъ уже очи спать хотятъ…


…о святой Никола пожалуй избави кашлю кровяного мочи уж нету…


…не клените за ошибки неволей сделаны…


…сести ужинать ли? клюкования съ салом с рыбьим…


На последней фразе Кирилл задумался, подавляя кашель, – а в самом деле, не перекусить ли с устатку? Клюква в рыбьем жиру – блюдо не из самых худых. Да и кисель с молоком стоит в крынке, манит к себе притомившегося писца.


Скрюченные пальцы неловко выпустили прикипевшее к ним перо, подставка с книгой отодвинулась в сторону, ее место заняла миска с клюквой. Кирилл вяло зашевелил губами, черпая скудную ужину. Вкуса он не чувствовал – только жжение в груди усиливалось с каждой проглоченной ложкой.


Прежде чем приняться за кисель, писец сыпанул в него мелкой сушеной травы, размешал и сонно пробормотал:


– Рада бы расти, да сорвали в пути. Рад бы раб Кирилл не болеть, да должен то Господь повелеть. Господи, повели не болеть рабу Кириллу ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни через год. Пусть у раба Кирилла болезнь с легких сойдет. Аминь.


Эту траву ему подарила сестра, она же рассказала и целительный заговор. Велела каждый вечер пить питье с целебной травой, причитывая наговор, пообещала, что через некое время все пройдет. Но вот, пока что ничего не проходило…


Да к тому же несколько дней он по рассеянности пропустил.


Отцу Онуфрию Кирилл об этом благоразумно не рассказывал. Сестрица Василиса всем своим премудростям у бабы-яги обучилась, Овдотьи Кузьминишны. Целых десять лет с ней в лесу жила, в чернавках ходила. Кто знает, какому ведьмовству старуха ее научила?


А что скажет отец Онуфрий, услышав, что Кирилл пользует свой кашель чернокнижным заговором, пусть и похожим внешне на молитву, нетрудно догадаться.


Обматерит от всего сердца, да и только-то.


– Эхма, а с князем-то все-таки нехорошо получилось… – пробормотал Кирилл, грустно глядя на недоеденный кисель.


– Да уж, нехорошо, – ответил чей-то злобный голос. – Не то слово. Что ж ты мне устроил-то, Кириллушка, а?!


Писец остолбенел. Голова медленно-медленно повернулась к окну, ложка вывалилась из ослабевших пальцев, где-то под ногами раздалось еле слышное звяканье. Кирилл словно превратился в соляной столп. По нижней губе медленно потекла струйка кровавой мокроты.


– Я-то думал, ты мне друг, – озлобленно процедил стоящий в колеснице Игорь. – А ты… ты… что молчишь, пес смердящий?! Онемел с перепугу, гнида?!


– Он мертв, – равнодушно констатировал Кащей.


Игорь недоверчиво нахмурился, влез в окно, прислушался к биению сердца несчастного писца – так и есть, отсутствует. Подточенный болезнью, утомленный ночным бдением, измученный угрызениями совести, Кирилл при виде князя за окном попросту скончался от страха.


Решил, что обманутый им зять вернулся с того света – за его грешной душой.


– Да как же это?.. – промямлил Игорь, безуспешно пытаясь привести Кирилла в чувство. – Кирька, ты что ж, вправду помер?.. Вот ведь как неладно вышло…


– Разве не этого ты хотел? – послышался холодный голос Кащея.


– Ну… да… но… я… я не то чтобы…


– Теперь уже ничего не изменишь.


Черты Игоря сурово заострились. Он влез обратно в воздушную колесницу и что-то невнятно пробурчал. Кащей стегнул змия вожжами и понесся выше – к княжьему терему.



Этой ночью Василисе Прекрасной не спалось. Голову одолевали думы.


Дочка боярина Патрикея сызмальства отличалась недюжинной смекалкой, уступающей лишь ее же честолюбию. Ей едва-едва исполнилось восемь лет, когда она невесть как упросила батюшку отдать ее на обучение к младшей из лесных сестер-ведьм, Овдотье Кузьминишне. Старая баба-яга не то чтобы сильно обрадовалась навязанной нахлебнице, но боярин все же убедил ведунью приютить упрямую дочку. Подарочек ей преподнес драгоценный, да не один…


Десять долгих лет Василиса Патрикеевна обучалась всяким премудростям – много чего переняла у лесной колдуньи. Когда окончился уговоренный срок, баба-яга даже не хотела отпускать способную девушку – уламывала остаться еще на десять лет, сулила еще большему научить, все свои умения передать. Обещала поведать, как по воздуху летать, как молнии голыми руками швырять, как взглядом стенку прожечь, как зверями да птицами повелевать, как самой в зверя либо птицу перекинуться…


Но Василиса не послушалась. Потому что знала – уходит время, течет водичкой родниковой. Сейчас она – воистину Прекрасная, во всех русских княжествах едва ль сыщется вторая такая же. А пройдут года – и останется от нее только Премудрая. А секрета, как красоту девичью на века сохранить, баба-яга как раз и не ведает – иначе не ходила б старушонкой скрюченной…


Сначала Василиса крепко надеялась поймать в свои путы старшего из Берендеичей – Глеба. Как ни крути, он великий князь, а Игорь просто князь, подчиненный. Если рассудить как следует – всего лишь посадник.


Однако ж не вышло, не получилось… Игорь, дуралей набитый, первым ее увидел – и сразу пропал. Ну а Глеб, братец старшой, после этого к Василисе уже и близко не подходил – благородный, понимаешь!


Но и так тоже недурно получилось. Василиса даже не стала долго ждать – погуляла на свадьбе, повеселилась некое время с молодым супругом (благо собой князь Игорь весьма хорош, да и по мужской части дюже силен) и приступила к основной задумке. Выждала удобного момента и исчезла из светлицы тайным способом – окно распахнула, височное кольцо на подоконнике оставила.


Кириллушка как по маслу сработал – так уж убедительно обо всем «догадался», Василиса аж сама заслушалась. Она ведь там рядом стояла, когда любимый братец языком молол, даже пару раз на ухо ему кое-чего подсказала…


И Игорь тоже, конечно, уши развесил – сей же час шелом напялил, да и помчался на восход – суженую из кащеевых лап выручать. Эх, знать бы князю, что эта самая суженая ему вслед из окна смотрела, да улыбалась ехидно…


Ну а далее все ясно. Из Кащеева Царства живыми не возвращаются. Через несколько дней приехал с полуночи молодой боярин Юрий Изяславич, привез «спасенную» княгиню. Что-то там набрехал насчет разбойничьей шайки – никто особо не усомнился. Очень уж грозно удалой витязь усы топорщил – так и зыркал глазами, высматривал, кто тут в его словах сомневается…


Воевода в первый миг вскинулся было – раз княгиня уже спасена, надо срочно князю вослед гонца слать, назад заворачивать… да тут же спохватился. Где его разыскивать-то теперь – князя? Одна надежа, что Игорь Берендеич сам как-нибудь выкрутится – чай, хоробр не из последних…


Однако «спаситель», посапывающий сейчас рядышком, Василису уже начал откровенно тяготить. Братец Кирилл – дело другое, он тихий, неболтливый, на него положиться можно. Да и много ли нужно скромному книжнику? Выделили горенку в тереме, ну и пусть себе возится со своими пергаменами на здоровье. Ему кроме них ничего и не надобно.


А вот Юрий с каждым днем все больше наглеет, предъявляет какие-то несусветные требования, вчера уже начал откровенно угрожать. Аж свербит у боярина – так хочется самому князем стать. Чуть ли не силком Василису под венец тащит.


А снова выходить замуж Прекрасной да Премудрой как раз не очень желалось. Быть самовластной княгиней гораздо приятственнее – сама себе госпожа, никто не указ. Ну, кроме великого князя Глеба в столице – но до Тиборска далеко. А здесь, в Ратиче, главней ее никого нету. Да и в голове уже потихоньку вырисовывается другой план – как бы исхитриться и спровадить деверя вслед за муженьком. Другой деверь, Ванька-Дурак, не опасен – этого вокруг пальца обвести, что умыться поутру…


А уж дальше… Перспективы перед молодой княгиней рисовались самые радужные. Ей, чай, едва двадцать один год минуло, времени впереди предостаточно…


Хорошо бы над всем Тиборским княжеством возглавенствовать – словно княгиня Ольга в старые времена…


Хорошо бы затем вновь удачно замуж выйти – за кого-нибудь из соседей посолиднее…


Вон, Всеволод Юрьевич, в крещении Димитрий, князь владимирский и суздальский, как раз в этом году овдовел. Целых семь лет болела княгиня Мария, и вот наконец скончалась. Вдовец-то ее уже не шибко молод – а на женскую красу все еще падок. Правда, детей у него аж полтора десятка – недаром же Большим Гнездом в народе прозван… Да и, поговаривают, снова женится собирается – на княгине Любови, дочери Василия Витебского…


Однако ж от Юрия точно нужно избавляться… Тоже, что ли, отослать куда-нибудь?.. Или уморить потихоньку – нашептать что-нибудь этакое на питье?.. Нет, это чревато – еще, чего доброго, слухи поползут нехорошие…


Отец Онуфрий и без того косится подозрительно – святоша проклятый, до всего-то ему дело есть, везде крамолу видит, никому не верит, всех подозревает в чем-то… Этот если до правды дознается – собственноручно в костер швырнет, не пожалеет.


Так и не сумев уснуть, княгиня накинула шелковую сорочицу, пихнула задремавшую чернавку и повелела подать чего-нибудь сладкого перекусить – простокваши с медом или яблочко персидское… Чтобы не будить «женишка», Василиса потихоньку выскользнула из княжеской спальни в переднюю. Из-за дверей доносилось еле слышное бормотание – гридни, стоящие на страже, вели степенную беседу. Шепотом, само собой: беда, коли хозяйка услышит!


Персидские яблоки или, как их еще зовут, наранжи молодая княгиня очень любила. Словно само солнышко на столе лежит – круглое, оранжевое, так и брызжет светом. Очистишь ножичком тугую кожуру, разделишь спелый плод на дольки, надкусишь самый краешек – м-м-м…


Жаль, в наших краях такого чуда не растет.


Поглощенная лакомством, она внезапно услышала слабые звуки, доносящиеся из спальни: приглушенный лязг металла. Василиса невольно расплылась в насмешливой улыбке – уже не в первый раз она заставала Юрия Изяславича за «боем с тенью». Любит боярин с мечом покрасоваться – даже болвана специального притащил в хоромы, удары отрабатывать. Стоит такая жердь крестовидная, сверху горшок, в одной «руке» щит, в другой железяка тупая.


Для тренировки – куда как ладно.


Однако в этот раз все звучало как-то… по-настоящему. Словно бы болван вдруг ожил и начал отбиваться всерьез. Василиса нахмурилась, прислушалась и пошла смотреть, что там затеял этот буйный недоумок. Она открыла дверь… и замерла на пороге.


А к ногам упал мертвый Юрий с мечом в груди.


– Ну, здравствуй… жена, – устало произнесли из темноты.


Василиса тонко вскрикнула, подаваясь назад. Но ее уже схватили за руку. На атласной коже остались отпечатки жестких пальцев, тоненькое девичье запястье едва не сломалось от резкого рывка.


– И… Иго… Игорь… – еле слышно пролепетала она, глядя на мужа в боевом облачении и не веря собственным глазам.


– Что, змея подколодная, не чаяла меня живым увидеть?.. – с какой-то злобной радостью спросил князь. – С полюбовником твоим я посчитался, теперь тобой займусь…


– Убьешь?.. – слабо пискнула Василиса, ни жива ни мертва от ужаса. Она не пыталась оправдываться или просить пощады – слишком хорошо знала супруга.


Не поможет.


– Стоило бы… Ох, стоило бы… – ласково погладил жену по щеке Игорь. – Но можешь плясать – убивать не стану. Я для тебя кое-что другое заготовил… В жены я тебя отдам!


– Кому?! – расширились глаза Василисы.


– А вот как раз тому, к кому ты меня на смерть отправила, – ехидно сообщил князь. – Забирай ее, царь, как срядились!


Василиса только теперь сообразила, что в светлице присутствует и еще кое-кто. Она перевела взгляд на выступившего из темноты человека… и почувствовала, как подкашиваются ноги.


К ней протягивал руки Кащей Бессмертный.


– Пророк Давид, защити… – прошептала она, в ужасе глядя на чудовище в железной короне.


– Это вряд ли, – равнодушно ответил Кащей, без малейшего напряжения перебрасывая молодую княгиню через плечо и поднося ей к ноздрям тряпицу, смоченную настоем сон-травы. Прекрасные голубые глаза тут же замутились, тело обмякло. – Благодарствую, князь.


– Забирай и лети домой, пока не передумал, – мрачно отвернулся Игорь, уже начиная жалеть о данном обещании. Несказанная красота Василисы вновь пробудила былые чувства.


Кащей спокойно протиснулся в окно (слюда, ранее в него вставленная, ныне валялась на полу осколками), забросил потерявшую сознание княгиню в воздушную колесницу, но сам забираться не стал. Вместо этого он спустился обратно и спросил:


– Ну что, князь, теперь-то ты веришь, что я не желаю тебе зла?


– Верю, – угрюмо кивнул Игорь. – Не держи гнева на мысли худые – обманули меня, сам знаешь…


– Значит, веришь. Веришь Кащею Бессмертному. Забавно. Хек. Хек. Хек.


– Да верю, верю, сказал же!


– Зря ты мне веришь, – равнодушно бросил Кащей.


С этими словами он одним резким движением сломал Игорю шею.





Глава 4



Солнце уже перевалило за полдень, когда Яромир, позевывая, вышел из избушки. Сын Волха проспал чуть не полные сутки, но зато изувеченное серебряным капканом запястье полностью исцелилось. О былой ране напоминал только округлый изломанный рубец. Он останется навсегда, но это не страшно.


Шрамом больше, шрамом меньше…


Никаких Иванов в поле зрения не оказалось. Правда, сверху доносился постук топора. Яромир поднял голову и обнаружил своего вчерашнего спасителя – тот забрался на старую виловатую сосну и теперь неспешно рубил толстый сук.


Причем как раз тот, на котором сидел сам.


– Ты что делаешь? – приподнял брови Яромир. – Упадешь же!


– А ты почем знаешь? – покосился на него Иван. – Провидец, что ли? Давай-давай, не мешай, ради тебя ж стараюсь – у тебя дров с воробьиный носок осталось…


– А, ну-ну… – усмехнулся оборотень, присаживаясь на завалинку и с интересом следя за движениями топора.


Тюк. Тюк. Тюк. Тюк. Тюк.


Тр-ресь!!! Сук переломился.


Шмяк!!! Иван шлепнулся на землю.


Бам-ц!!! Следом прилетело отрубленное полено, ударив незадачливого дровосека точно по лбу.


Княжич растерянно потер набухающую шишку и удивленно уставился на Яромира.


– Ты что, вправду провидец?! – поразился он. – Как узнал-то?


– Ну и дурак же ты, Иван… – с явным удовольствием фыркнул оборотень.


Тот обиженно засопел, утер нос рукавом и, покряхтывая, поднялся на ноги. По счастью, Иван оказался крепким, как молодой дубок, и все кости остались целы – в основном пострадало самолюбие.


– Собирайся, древолаз, – насмешливо бросил ему тяжелую котому Яромир. – Едем клинок тебе доставать.


– О, дело другое! – обрадованно потер руки Иван. – А это чего тут у тебя?


– Да так, пожитки в дорогу. Чур, потащишь ты – мне с четырьмя лапами неловко.


Сам Яромир прихватил только небольшой кошель, пристегнув его к поясу. Были там не только и не столько монеты, сколько всякие полезные мелочи.


– Ну, помогай, батька Велес… – выдохнул он, перекувыркнувшись через голову.


Иван следил за ним жадным взором. Первой начала преображаться одежда – она словно бы «ушла» под кожу, сменившись серой шерстью. Яромир на глазах менял очертания – рос, раздавался в плечах. Плоские ногти обернулись сабельными когтями, ступни стали лапами, лицо вытянулось, превращаясь в волчью морду. Он принял промежуточную форму, собственно, и называемую «волколаком». В этом обличье Яромир обычно вступал в драку.


Однако на этот раз он не стал задерживаться «посередине». Шерсть становилась все гуще, руки полностью превратились в лапы, позвоночник изогнулся по-другому, морда окончательно стала волчьей, и оборотень опустился на четвереньки – уже полный волк, а не волколак.


– Садись, – хрипло приказал Яромир, чуть опуская голову. – Ты, кстати, кожу свиную в портки зашил, как я велел?


– Ага. Только я не понял, зачем.


– Зачем, зачем… Ты мне на чистую шерсть – да своей задницей сейчас усядешься… А если ты вспотеешь в дороге?.. или еще чего похуже… Ну сам посуди – не седло же на меня навьючивать, я тебе все-таки не лошадь…


Усесться на волка, да еще такого здоровенного… да, для этого нужна немалая храбрость. Однако Иван только утер нос рукавом и без долгих раздумий запрыгнул Яромиру на спину. Оборотень даже не крякнул – он с легкостью мог нести на себе хоть двух таких Иванов.


– Котому с едой взял? – спросил он.


– Взял, взял.


– Точно не забыл?


– Точно, точно.


– Ну смотри – если проголодаюсь, я тебе руку откушу… а то ногу…


– Не откусишь, тебе человечину нельзя! – радостно ответил княжич.


Оборотень повернул шею, косясь на седока. На волчьей морде нарисовалось легкое сожаление – он не думал, что княжич это запомнит.


– Держись лучше, а не болтай… – проворчал он, делая первый прыжок.


У Ивана сразу засвистело в ушах – сын Волха помчался так, что деревья превратились в сплошную стену. Матерый оборотень летел по лесу пушистой молнией, взрывая землю когтищами. На нехоженой дорожке оставались следы – диковинные, невиданные. Вроде бы и волчьи, да только не совсем – пальцев пять, а не четыре. А уж до чего здоровенные!


– Стой, я перчатку обронил! – крикнул Иван.


– Пока ты это говорил, я уж тридцать саженей[22] пробежал! – откликнулся Серый Волк.


– А пока ты мне отвечал, еще, небось, два раза по столько прошло! – огрызнулся Иван. – Трудно остановиться на минуточку, да? Мне эти перчатки матушка подарила!


Яромир пробурчал себе под нос что-то насчет маменькиных сынков, но все-таки соизволил вернуться, подобрать злополучную перчатку. Иван довольно кивнул и спрятал ее за пояс. Оборотень недоуменно посмотрел на него и спросил:


– А вторая где?


– А вторую я еще зимусь в прорубь уронил, – простодушно ответил Иван. – Вот с тех пор и не ношу, а то что ж будет – одна рука обутая, а другая босая? Неладно этак!


– Тьфу, дурак… – ругнулся Яромир.


Через некоторое время он снова остановился – резко, как вкопанный. Волчьи глаза подозрительно прищурились, и оборотень спросил:


– Иван, ты что там сейчас сделал?


– Да у тебя тут репей в шерсти застрял, – весело отозвался княжич. – Ты не волнуйся, я его вытащил.


– И что ты с ним сделал? – насторожился Яромир.


– Выкинул, конечно! Что ж мне его – кушать?


– Ой, дурак… – простонал оборотень. – Да не репей то был, а кошель мой! Одежда у меня после превращения в дополнительные шерстинки превращается, а вещицы малые – в репьи! Слезай давай, ищи, куда закинул!


Иван озадаченно почесал в затылке и поспешно бросился на поиски репья-кошеля. Яромир затрусил в другую сторону, принюхиваясь к воздуху.


– Ну что, нашел? – окликнул он Ивана минут через пять.


– Нет еще! А ты?


– Тоже нет! Ищи дальше!


Еще минут через десять Иван взмолился:


– Да ну его! Приедем к брату, я тебе серебра два таких кошеля отсыплю!


– Смерти моей захотел?! – возмутился Яромир. Его волчий рык раздавался уже с другой стороны. – Засунь себе это серебро в то место, коим на поганую яму смотришь!


– Ну так золота, я не жадный!


– Да на кой бес мне твое золото?! У меня там вещицы лежали такие, каких у тебя нету!


– А ты откуда знаешь – провидец, что ли? Ты спроси – может, есть?


– Перо птицы Гамаюн есть?


Иван сконфуженно замолчал. Такого пера у него не было.


Они пролазили по кустам и буреломам добрый час. Чутье волколака не помогало – репей-кошель ничем не пах.


– Нашел! – наконец прозвучало из зарослей.


Яромир спешно подбежал на крик. Иван аккуратно выковыривал драгоценную колючку из еловой лапы.


– Сувай взад, – хмуро потребовал оборотень. – И не трожь больше.


– В зад?.. – поскреб лоб княжич.


– Туда, где было, – торопливо поправился Яромир, сообразив, что его слова можно истолковать двояко. А с дурака станется! – В шерсть приткни, чтоб держалось… ррра-а-аррр!!! Ты что делаешь, вредитель?! Послал же Сварог на мою шею…


Иван действительно второпях вогнал этот злополучный репей так, что выступила кровь. Яромир зарычал от боли, клацнул зубами, едва не отхватив княжичу руку, и долго еще потом бежал молча, втихомолку вынашивая планы мести.


Лес с каждой минутой густел. Мрачные ели сдвигались теснее, словно срастаясь лапами. Постепенно кроны сомкнулись полностью, стало темно, как поздним вечером – полуденное солнышко едва-едва проникало сквозь крышу из хвои. Земля «омертвела» – трава в такой темени расти не может, и теперь под волчьими лапами поскрипывали только опавшие хвоинки и веточки. В подобных чащобах обычно бродит самая злокозненная нечисть – и лешие здесь царят безраздельно, не допуская в свои владения кого попало.


Однако сын Волха Всеславича – отнюдь не «кто попало».


– А что за меч-то?.. – нарушил молчание Иван, когда стало совсем скучно.


– Из кладенцов, – ответил Яромир. – Имя ему – Самосек. Раньше Еруслану Лазаревичу принадлежал!


– А кто это? – простодушно спросил Иван.


Яромир нахмурил мохнатый лоб. Похоже, он полагал, что произнесенное имя должно быть известно всем и каждому. Однако ж…


– О Уруслане Залазаровиче слышал? – наконец открыл рот он.


– Не-а.


– А о Руслане-хоробре?


– Не-а. Это кто такие все?


– Так, истории родного края мы не знаем… – задумчиво изрек Яромир. – Ладно, расскажу.


– Другое дело! – оживился Иван. Слушанье сказок для него было на третьем месте – сразу после девок и пожрать.


Огромный волк некоторое время собирался с мыслями, рассеянно труся по лесной тропе, а потом начал:


– Значит, случилось это давным-давно, когда здесь еще Горохово Царство было… Про царя Гороха-то ты знаешь?


– Ну-у-у…


– Не знаешь… Охо-хо… Ладно, слушай и про это тоже. Как того царя звали, доподлинно сейчас уже неизвестно – то ли Горох, то ли Грох, то ли Грохот, то ли Гром… Что-то такое, грохочущее. Был он как-то связан с Перуном – не то сын, не то внук, не то племянник, не то он сам и есть в человечьей личине. Скорее всего, все-таки сын. Правил этот царь как раз здесь – где сейчас княжества Тиборское с Владимирским, вот там раньше Горохово Царство лежало. И еще немножко к восходу – столица у него на другом берегу Двины стояла, те земли теперь Кащею принадлежат. Жил он давно – веков восемь назад, а то и девять… меня тогда еще и в задумке не было, так что точно не скажу. Царь был славный, великий… А Горохом его за отцовский подарок прозвали… или не отцовский…


– Ишь… И что ж ему Перун подарил-то?


– Перун.


– Да я понял, что Перун. А подарил-то что?


– Перун и подарил. Перун подарил перун – что неясного? – насмешливо оскалился Яромир. – Оружие божественное, перуном именуемое, молнии мечущее, громом гремящее. К твоему просветлению, «перун» на иных языках как раз и значит «молния». Или «гром».


– А как же он сам-то остался? – раскрыл рот Иван. – Без оружия?!


– Ну, у него, видно, их несколько было, – дернул мохнатым ухом Яромир. – Кто его знает? Я за что купил, за то и продаю – сам не видал, врать не стану… В кумирнях видал идолы Перуна с мечом, с секирой, с луком… с копьем один раз было… а вот этого самого перуна волшебного не случалось – как он выглядит, не знаю… Рассказывали, вроде такой молоточек крестовидный…


Иван озадаченно морщил лоб. Он сам, воспитанный в вере православной, о языческих моленьях знал немного – чай, уж двести лет минуло, как князь Владимир Русь в христову веру обернул. Княжич только то и слышал, что кое-где по лесам еще стоят древние капища, ютятся в отдаленных местах волхвы с ведунами, прячась от церковных костров, живут в некоторых селениях последние приверженцы старой веры… А вот встречаться с ними доселе не доводилось…


Ну вот, теперь довелось.


– А нынче где ж тот перун? – заинтересовался Иван.


– Пожалуй, одни только рожаницы знают… Воды с тех пор много утекло. Курган Гороха за Двиной, в Кащеевом Царстве – а перун Перуна, видно, с ним и похоронили… Да только тебе от него проку не будет – чтоб им владеть, нужно и самому хоть вполовину богом быть… Ладно, не о перуне у нас тут речь. Значит, жил много времени спустя в Гороховом Царстве великий хоробр – Еруслан Лазаревич, сын Лазаря и Епистимии. Он же Уруслан Залазарович. Или попросту Руслан – давно было, никто не помнит, всяк по-своему произносит. Хотя не так уж и давно, если по чести – всего пять веков минуло, как помер. При нем правил царь Картаус… или Киркоус – бес уж его знает, меня там не было… И вот однова напали на его царство кащеевы татаровья во главе с ханом своим – Даниилом Белым. Царство все разорили, многих людей убили, а самого Картауса и Лазаря, отца Еруслана, ослепили и бросили в темницу. Отправился тогда Еруслан искать средство вернуть им зрение…


– Воду живую? – догадался Иван.


– Точно, воду, – кивнул Яромир. – Долго Еруслан странствовал, много всякого повидал, даже добыл себе крылатого коня-раши по прозванию Орощ… Встретил старого ведуна – тот ему рассказал, что родник с живой водой есть в городе Щетин, у вольного лесного царя-колдуна, прозываемого Огненный Щит, Пламенное Копье. На восьминогом коне тот царь разъезжал, в огне не горел, в воде не тонул. Указал старик и путь до его земель. Отправился Еруслан туда – ехал-ехал, выехал на поле боя. Великое побоище на том месте случилось, немало народу полегло. И лежала там среди костей громадная человеческая голова – живая и говорящая. При жизни того великана-богатыря звали Росланей, сын болгарского царя Прохора. Ростом он был десяти сажен с гаком – человека мог двумя пальцами поднять, точно крысу какую. Зато его брат Черномор родился горбатым карликом-уродцем с длиннющей бородой и занимался всякими чародействами. Иные говорят, что он и вовсе человеком не был – горные карлы Каменного Пояса злую шутку сыграли, еще в колыбели царевича своим младенцем подменили. Вместе эти двое добыли на острове Буяне меч-кладенец Самосек, а потом воевали с царем Огненным Щитом – он ихнего отца убил, царя Прохора. На том самом месте, куда Еруслан приехал, их рати и бились – многие тысячи там полегли, с обеих сторон. Но победил все же царь Огненный Щит, убил Росланея, голову ему отсек. А после битвы Черномор голову побратима оживил, и под ней Самосек спрятал – знать, самому не по руке был. Известно, чародеи с таким оружием не в ладах… да и горные карлы тоже. Ну, Росланей Еруслану-то меч и отдал – с уговором, что тот за него отомстит, Огненного Щита убьет.


– О! – оживился Иван. – Наконец-то до самого важного дошел! И хороший меч?


– Хороший, хороший. Надежный. Еруслан тем мечом с Кащеем бился – и жив остался, своими ногами ушел!


– А Кащей?


– И Кащей тоже, конечно. То ли не слышал, что он доселева в своем дворце сидит, над златой горой чахнет? Но знаешь, схватиться с Кащеем Бессмертным вничью… Это немалого стоит – таких хоробров на Руси пальцами считано… Ну и Огненного Щита Еруслан тоже потом победил – Росланей ему рассказал, в чем у этого колдуна секрет. Правда, к тому времени поздно уже было, царь Картаус помереть успел. Еруслан Лазаревич тогда на его дочери-царевне женился, да и стал сам царствовать. Вот такая история.


– А Самосек?..


– А Самосек он незадолго до смерти схоронил в месте заветном – ждать нового хозяина. Мне-то он ни к чему, я этой ржавчиной особо не пользуюсь – а вот тебе, думаю, как раз по руке будет… О, а вот как раз и это место! Слезай, дальше ногами пойдем.


Иван торопливо соскочил на землю. У Яромира явственно заскрипели кости – волк кувыркнулся через голову и поднялся на задние лапы, становясь человеком. Шерсть вновь оборотилась одеждой, вместо колючего репья на поясе закачался тяжелый кошель.


Нетрудно было догадаться, почему оборотень предпочел принять двуногое обличье – в этом месте чаща стала такой густой, что ветви превратились в сплошную колючую стену. Попытавшись продраться в образе волка, он непременно растерял бы добрую толику того роскошного меха, коим так гордился.


– Дай-ка топорик, – протянул руку он.


– Какой?..


– Там, в котоме.


Прорубиться сквозь этот лесной заслон оказалось не так-то легко. Вековые ели словно сопротивлялись непрошеным гостям, явившимся похитить хранимое сокровище.


– Я ноговицы порвал… – виновато сообщил Иван, с трудом отцепляясь от колючей ветки.


– Бывает… – не проявил интереса Яромир.


– И рукав порвал…


– Ну а я тебе что сделаю? Среди волколаков портных нема.


– И плечо оцарапал…


– Мне тебе что – подуть, чтоб не болело? – хмыкнул Яромир, даже не оборачиваясь. – Терпи, уже почти пришли… а вот и он, родимый!


Иван сразу позабыл обо всех невзгодах. Посреди чащи открылась крохотная полянка, заросшая изумрудной травой. Перед деревьями словно бы провели невидимую черту – по такому ровнехонькому кругу они росли.


А в самом центре покоился огромный серый камень – и из него торчала рукоять меча. Легендарный Самосек, оружие одного из величайших хоробров старых времен…


Княжич восхищенно обошел вокруг чудесного клинка. Рукоять выглядела совсем простой – ни единого украшения, только набалдашник в форме петушиного гребня, да тоненькая медная полоска вдоль черена. Перекрестье чуть удлинено, слегка изогнуто на концах.


Сам же клинок… Большую часть скрывал камень, но и то, что оставалось на виду, ясно показывало, что это металл наивысшего качества. Лучший из лучших, способный рубить железо и даже сталь, нисколько не тупясь. Его можно согнуть в кольцо – не сломается. Судя по золотисто-бурому фону и прядям в виде поперечных поясков на характерном волнистом узоре – «коленчатый» булат, самый драгоценный из всех. Когда же Иван обнаружил на доле узор, напоминающий человеческую фигуру, то едва не вскрикнул от восторга – ему досталось настоящее сокровище. Подобные мечи ценятся даже не на вес золота – намного дороже.


– Ну, помогай, святой Егорий! – расплылся в улыбке княжич, благоговейно берясь за черен.


Он потянул меч на себя. Еще раз. Еще. Уперся ногами в камень и принялся тащить изо всех сил, стиснув зубы от напряжения… но все тщетно. Клинок сидел в своих «ножнах», словно врос в них корнями.


– Это что?.. почему?.. – обиженно повернулся к Яромиру Иван.


– Там все написано, – пожал плечами тот.


Княжич только теперь обратил внимание, что на камне вырезаны некие буквы. Он присел на корточки и зашевелил губами, складывая полустертые черты в слоги, а те – в слова.


Точнее, пытаясь складывать.


Читать и писать на Руси умеет едва ли не каждый. С тех пор, как солунские братья, Константин с Мефодием, принесли на эти земли глагольную грамоту, березам приходится несладко – всяк, кому не лень, бересту с них обдирает на свои записки. Да добро бы дельное что писали, так нет – любую глупость, что в голову взбредет.


Иван и сам в иные часы отсылал подружкам грамотки вроде: «Поклон от Ивана ко Ульянке. Пойди вечором на сеновал, бо яз тобе хочю, а ты меня. Да коли завязка на бересте порвана буде, выдери послуху Михальке ухи, штоб не читал княжески рукописания впусту».


Однако эти буквицы Ивану оказались незнакомы. И то сказать – братья солунские всего три с половиной века назад свои резы придумали, а надписи на камне, почитай, все пять исполнилось. Где ж тут разобрать?


– «Я, Еруслан, сын Лазаря, вонзил сей меч», – взялся толмачить Яромир. – «Слово мое твердо и безотворотно – только истинный герой сможет его отсель вытащить».


Иван еще раз взялся за рукоять и потянул – уже робко, нерешительно. Самосек по-прежнему даже не шелохнулся.


– Ладно, пошли… – обиженно шмыгнул носом он.


– Куда собрался? – приподнял брови оборотень.


– Ну как же… Раз только истинный герой может вытащить…


– Ага, только истинный герой, – ехидно ухмыльнулся Яромир. – Или…


– Или?.. – наморщил лоб княжич.


– Или тот, у кого есть зубило.


Оборотень с лукавым видом выудил из котомы тяжелое каменщицкое зубило с молотком и протянул их Ивану.


– Работай, – продемонстрировал волчью улыбку он. – Попотеешь как следует – будет тебе волшебный меч.


Иван обрадованно хлопнул себя по лбу и свирепо вгрызся в проклятый булыжник. Молоток застучал по зубилу с неистовой силой, во все стороны полетела каменная крошка, глаза княжича с каждым ударом восторженно разгорались.


Яромир же отошел в сторону и прилег на свежей травке, подложив под голову котому. Помогать сын Волха не собирался – в конце концов, он свою задачу выполнил, дальше пусть княжич действует сам. Как следует поработать руками – для этого тоже немалый героизм требуется.


Кто его знает – может, Еруслан как раз это и имел в виду?..


– Уф-ф… – смахнул пот со лба Иван. Он раздолбал примерно половину камня, но Самосек по-прежнему сидел, как влитой. – Притомился я что-то…


– А ты передохни, – лениво посоветовал Яромир, даже не открывая глаз. – Я же вот отдыхаю…


– Может, тоже немножко поработаешь, а? – укоризненно посмотрел на него Иван. – Княжичам, вообще-то, молотком стучать невместно!


– Оборотням тоже. Ты не забывай – я тебя полста поприщ на горбятнике вез, а ты, Иван, знаешь, весом не карла горный… И потом – этот длинный ножик нужен мне или тебе, я что-то позабыл? – все-таки чуть приоткрыл один глаз Яромир.


– Да ладно, ладно, уже и не скажи тебе ничего… – вытер нос рукавом Иван. – Эх, а таким мечом, наверное, и змея огненного зарубить можно!


– Еруслан парочку пришиб, да, – подтвердил Яромир. – Хотя на змея с мечом не очень ловко – супротив него копье лучше. Да и вообще змеев на Руси теперь уже не сыщешь… Перевелись.


– Что так? – огорчился Иван.


– А вот то, – хмыкнул оборотень. – Уж не знаю, чего у вас это всегда так свербит – но как кто из богатырей надумает подвиг совершить, так первым делом завсегда змея ищет, хоть самого маленького. Они, врать не буду, и сами не без греха – и скот хитят, и людей, бывает, жрут… Ну так от разбойников вреда даже поболе – а их, как ни старались, перевести не перевели… Да и не переведут, наверное, никогда…


– Что, совсем-совсем змеев не осталось? – насупился княжич, ужасно напоминая ребенка, которого лишают любимой цацки.


– Осталась парочка кой-где… – лениво пожал плечами Яромир. – Раньше-то их много водилось, но очень уж хоробры за ними рьяно охотились. Вот и извели со временем под корень – вода камень точит. Последнюю змеиху-мать уж два века с четвертью, как убили – Добрыня Никитич поработал, ага. С тех пор маток у змеев нету, новым детенышам родиться неоткуда. Все, какие остались – это еще со старых времен. Они живут дюже долго – тыщу лет и больше. Вон, самый громадный в Кащеевом Царстве век коротает – Змеем Горынычем кличут. Необычная зверюга – трехголовая. Даже не знаю, как он такой на свет народился…


– А что такого?


– У обычных змеев голова одна, как положено, – терпеливо объяснил Яромир. – Всегда так было – и у нас, и в чужих землях… Вон, латиняне их «драконами» прозывают… только у них они еще раньше нашего перевелись. Говорят, самого последнего полста лет назад прикончили – да и то какого-то мелкого, дохлого… Но голова тоже всегда одна была…


Иван слушал байки оборотня с интересом, но зубилом работать не переставал. День постепенно шел на убыль, и с каждым часом каменная глыба становилась все меньше и меньше, медленно, но верно превращаясь в осколки.


И вот наконец!..


– Держи его!!! – дико заорал Иван, бросаясь к мечу.


Как только Самосек освободился от каменных тисков, то мгновенно ожил и метнулся по траве, словно булатный уж. Лезвие еле заметно колыхалось из стороны в сторону – меч спешил удрать от соискателя, добывшего драгоценный кладенец обманным способом.


Однако наперерез ему метнулась серая тень. Мирно лежащий и жующий травинку Яромир взметнулся в воздух, словно оттолкнувшись от земли спиной, уже в прыжке совершил кувырок, переметываясь в волка, и за считанные мгновения нагнал убегающий Самосек. Тяжелые лапы обрушились на дол клинка, пригвождая его к земле, и волк с хрустом выпрямился, оборачиваясь волколаком. Широченные плечи вздулись буграми, когтистые пальцы удерживали бешено извивающийся меч, из-под шерсти заструился дымок.


– Хватай!!! – прорычала жуткая морда – не совсем волчья, не совсем человеческая. – Не упусти, дурак!!!


Иван уже летел к рукояти. Он уцепился за черен обеими ладонями, сжимая так, что разодрал ногтями кожу. По набалдашнику заструилась кровь.


– Врешь, не уйдешь!.. – пропыхтел княжич, удерживая бьющийся кладенец за рукоять.


– Охолони, ржавчина! – прорычал Яромир, прижимающий лезвие. – Кузнецу отдам, он тебя на подковы переплавит!


– Что?! – взвизгнул Иван. – Волшебный меч на подковы?!


– Замолкни, дурак!.. – краем губ прошипел оборотень.


– Чего замолкни, чего замолкни?! Ты сам дурак, такой меч нельзя плавить!


Обрадованный кладенец начал вырываться еще яростнее.


– Не слушай дурака, он не понимает ни бельмеса! – рыкнул Яромир. – Обязательно переплавим, если не утихомиришься! Кому ты такой нужен?!


Теперь даже до Ивана начало доходить – обычно гладкий лоб пошел напряженными морщинами. Княжич занимался сложным и непривычным делом – думал.


Самосек еще некоторое время слабо подергивался, но потом устало затих, как постепенно затихает буйный жеребец, спеленатый веревками. Однако Иван и Яромир не ослабляли хватки – чувствовалось, что гнев, кипящий в мече Еруслана, все еще силен, дай малейшую возможность – удерет.


– Хорошо хоть, нападать не стал! – простодушно поделился Иван.


– Это не такой кладенец, – сурово объяснил Яромир. – Ему рука нужна богатырская – сам по себе не сражается. Ну что, охолонул?!


Кладенец под когтистыми лапищами чуть-чуть дрогнул, словно говоря «да». Яромир очень-очень медленно разжал хватку, готовый в любой миг снова прижать пленника всем весом. Но тот не шевелился, полностью покорясь судьбе.


Иван встал с корточек, поднимая отвоеванное сокровище. Рукоять Самосека покоилась в его ладонях, как ребенок на руках матери. На лице княжича начала расплываться счастливая улыбка.


Теперь, когда меч освободился из каменной темницы, обнаружилось, что его кончик закруглен – для колющих ударов практически непригоден. В те далекие времена, когда этот клинок покинул кузницу, мечи были чисто рубящим оружием – заострять наконечники на Руси начали сравнительно недавно.


– Проверь-ка его, – предложил Яромир, незаметно успевший оборотиться человеком.


Ивану не нужно было рассказывать, как положено проверять мечи. В чем-чем, а уж в оружии-то он разбирался – чай, сызмальства обучали железками размахивать.


Первым делом он щелкнул по клинку – Самосек издал чистый и долгий звон, подтверждающий высокое качество металла. Вторым делом Иван положил меч себе на голову и пригнул за оба конца к ушам. Тонкая полоса булата согнулась очень легко… но как только ее отпустили, мгновенно выпрямилась, ничуть не пострадав.


Ну и в последнюю очередь кладенец прошел проверку на самое главное. Иван бросил на лезвие собственный волос и довольно осклабился, глядя, как тот распадается на две половинки – острота превыше всяких похвал. Потом он от души рубанул по гвоздю, положенному на каменную плиту – все, что осталось от огромного валуна. И Самосек превзошел ожидания – он разрубил не только гвоздь, но и саму плиту!


Воистину чудо-оружие, достойное истинного героя.


– Он принял хозяина, – хмуро подытожил Яромир, глядя на княжича, скачущего по поляне, словно мальчишка с деревянным мечом. – Теперь будет верно служить до самой смерти.


– Чьей смерти? – остановился Иван.


– Твоей, наверное. Или его. Мечи тоже порой умирают, и кладенцы в том числе. Ладно, хватит баловаться – заверни лучше в тряпицу, что ли…


– А ножен к нему нету?.. – нахмурился Иван.


– А ты что – их видишь? – усмехнулся Яромир. – Может, по-твоему, тут второй камень стоять должен – с ножнами? Ничего, доедем до города, закажем этой ржавчине чехольчик…


Клинок в руках Ивана замерцал, по нему поплыли яркие разводы.


– Чего это он? – не понял новый владелец.


– Требует не абы какие ножны, а самые дорогие и нарядные, – фыркнул Яромир. – Да еще и грозится сбежать, коли не по его выйдет…


– Ишь, какой! – возмутился Иван.


– А ты думал?.. У него, сам видишь, характерец имеется, не хуже человечьего…


– Ладно, добудем ему ножны… – задумчиво поглядел на меч княжич. – Слушай, а я вот чего-то понять не могу…


– М-м-м?..


– Говоришь, Росланей-великан десяти сажен росту был?


– Ну. И что?


– Да как-то оно не того… – почесал в затылке Иван. – Во мне даже одной-единственной сажени нет, а мне этот меч как раз по руке, будто под меня и делали… Как же им этакая орясина сражалась? Он же у Росланея в руке не больше щепки должен был быть…


Яромир озадаченно нахмурился. Посмотрел на переливающийся радугой Самосек. Перевел взгляд на глупо моргающего Ивана. Снова на Самосек. Снова на Ивана. Действительно, как-то странно – чтоб такой великанище, да вдруг обычным человеческим мечом рукопашничал… Такому впору сосну вместо копья ладить, столетний дуб вместо булавы пользовать…


– Да, не то что-то… – признал он. – Тут, поди, сам Родомысл[23] не додумается – как такое могло быть… Выходит, врет где-то сказание… Только вот поди угадай, где именно, и как у них по правде дело было…


– А ты не знаешь?


– Я – не знаю. Да ладно, бес с ним! Встретим кого-нибудь, кто сам там был – да вот хоть того же Кащея! – так у него и спросим. А пока – чего зря голову ломать?


Солнце уже коснулось небозема краешком, когда огромный серый волк с всадником на спине вновь выбежал на лесную тропу. Трава едва заметно приминалась могучими лапами – он словно бы не бежал, а летел над землей. Всадник бережно баюкал в ладонях булатный клинок, еле заметно мерцающий в вечернем сумраке.


– Слушай, а мы туда едем? – забеспокоился Иван, не узнающий окрестностей. – Ратич отсюда на полуночь лежит!


– А ты зачем к брату? – ответил вопросом на вопрос Яромир. – Просто в гости?


– Не-а! – гордо вытянул подбородок Иван. – Самобрат мой старший, Глебушка, повторно жениться надумал! На носу-то у нас что, а?..


– Грязь у тебя на носу, – рассеянно ответил волколак, повертывая голову к седоку. – В земле измазался, что ли?


– Да я не про то! – обиделся Иван, утираясь рукавом. – Осенний мясоед у нас на носу – самое время невесту под венец вести. Хочет, чтоб мы с Игорем ему сватами были – батька-то наш уж помер, дядья с крестными тоже все… Я сначала до брата, потом обратно в Тиборск, а оттуда со свадебным поездом, со свахами да дружками – во Владимир…


– У князя Всеволода дочку сосватать решили? – сразу догадался Яромир. – Думаешь, отдаст?


– А чего б ему не отдать-то?! – возмутился Иван. – Все уж давно обговорено! Чай, не золотарь деревенский сватается – великий князь тиборский! Наш Тиборск, может, и победнее их Владимира будет, да только у Всеволода этих дочек четыре штуки! Да сынов аж восемь!


– И еще двое в младенчестве померли, – лениво добавил Яромир.


– Во-во! Куда ему столько – с кашей съесть? Чем наш Глеб его дочке не жених?


– До Покрова дня свадьбы не играют, – задумчиво заметил оборотень. – Еще почти три седмицы.


– Ну так куда торопиться-то? Игорь вот тоже недавно женился – в летний мясоед, аккурат после Петрова дня… Погощу у них с Василисой седмицу-полторы, а там уж двинемся, благословясь…


– Понятно… Ну, раз уж ты никуда не торопишься – сослужи-ка мне, Иван, еще одну службишку… Из принады подлой ты меня вызволил – ну так доведи дело до конца, а я уж тебе век благодарен буду, сполна за помощь отплачу, не сомневайся. Надо же меч твой новый в деле опробовать, а?


– Конечно, надо! – согласился княжич, поглаживая рукоять. – Что за службишка?


– Да пустячок… – усмехнулся Яромир. – Ножичек один возвернуть… украденный… Как раз для Самосека работенка…


Деревья впереди расступились, открывая еще одну поляну. С одного конца примыкает травяное болото, с другой – сплошной угрюмый ельник.


А в самой середке возвышается удивительное и жутковатое строение – почерневшая ветхая изба на огромных куриных лапах.





Глава 5



Ночь выдалась прохладная и ветреная. Весь Ратич сладко спал. Над кремлем разлилось дремлющее умиротворение, в княжеском тереме царила тишина и спокойствие.


Два пожилых гридня, сторожащие княжеские хоромы, сонно клевали носами. Тяжелые остроконечные шеломы лежали на полу – и так уже плеши из-за них, окаянных! Конечно, окажись здесь князь или воевода – досталось бы стражам на орехи, да только воевода сейчас третьи сны видит, а князь вовсе незнамо где. Может, и помер уже…


Дружина у князя Игоря не самая большая – двести гридней всего. Ну так он князь младший, подколенный – вот у брата его, Глеба Берендеича, сила так сила! В великокняжеской дружине Тиборска одних только гридней тысяча двести, да еще отроки, да мечники, да детские, да тиуны! А еще ведь малые дружины боярские, да ополчение земское и городское, да наемники чужеземные…


Силища!


И ничего не попишешь – Кащеево Царство под боком, в любой день вороги напасть могут. Ну и другие соседи тоже, конечно, не лаптем щи хлебают – и от владимирцев набеги бывали не раз, и от новгородцев, и чудь заволочская вечно нос не в свое дело сует… Да и свои же тиборчане тоже порой могут ежа подложить – вон, три года назад Кладень с чего-то взбунтовался, пришлось им по шапке дать…


– А что это батюшка архиерей все домой не едет? – от скуки спросил один из гридней.


– Да пес его знает… – пожал плечами другой. – Видать, в храме дела какие…


– А какие?..


– Пойди к нему, да спроси… Может, ответит.


Гридень только гыгыкнул, показывая, что понимает шутку. Отца Онуфрия, архиерея Тиборской епархии без нужды старались не беспокоить. Несмотря на высокий сан, он не любил официального обращения «Ваше Преосвященство», предпочитая короткое «владыко». Однако общение с ним было делом трудным – святой старец отличался тяжелым характером, а в качестве аргументов в споре любил использовать березовый посох.


– Вот кабы вместо отца Онуфрия боярин Бречислав приехал – может, тады князь бы дома остался, не попер бы сломя голову куда глаза глядят… – задумчиво предположил один из гридней.


– Может… – согласился второй. – Да только не приехал же он?


– Не приехал.


– Ну так и нечего жалеть попусту – молоко пролито, крынка разбита. Все.


– А все ж жалко…


Да, боярин Бречислав, муж многомудрый, прославился умением всегда подать нужный совет, принять правильное решение. Князь Берендей его в оба уха слушал, так ни разу не прогадал. И сын его, Глеб, тоже слушает – сам-то великий князь молод еще, горяч без меры, вспыльчив, даже буен иногда. А Бречислав-боярин всегда умеет его охладить, убедить не бежать вперед лошади. Умный он мужик, степенный, рассудительный.


Неожиданно в дверь постучали. После возвращения княгини воевода распорядился запирать ее хоромы на ночь не только изнутри, но и снаружи. Пожилой гридень взялся за тяжелый брус, но перед тем как отодвинуть его, все же спросил для порядку:


– Это кто там? Ты, Маланья?..


– Нет. Я Кащей Бессмертный, – приглушенно раздалось из хором.


– Шутница… – усмехнулся кустодий, отворяя дверь.


Створки резко распахнулись, словно в них ударили тараном. Две тощие костлявые руки вылетели брошенными копьями, большие пальцы ударили точно в глаза гридням, вдавливая их до самого затылка, ладони круто повернулись, ломая черепные кости, и к ногам старика в короне упали два трупа.


Стражники даже не вскрикнули.


Кащей Бессмертный переступил через мертвецов и огляделся по сторонам. Тьму, царящую в коридоре, рассеивали лишь свечи на хоросах,[24] висящих под потолком. Старик с мертвыми глазами коснулся стены, прислушался к чему-то и медленно зашагал вперед.


Стража терема – четверо гридней, греющихся в сенях, – тоже не успела ничего сообразить. Из полутемного коридора вылетела расплывчатая фигура, и в воздухе замелькали тонкие пальцы, расшвыривая несчастных кустодиев. Первым же ударом Кащей убил сразу двоих – одному свернул шею, второму отломил нижнюю челюсть. В следующий миг он схватил за грудки третьего, ударяя о стену так, что оставил огромное кровавое пятно, и резко саданул ладонью по лицу второму, попросту снося голову с плеч.


Выйдя на мощеный двор, бессмертный царь сразу же выделил взглядом главный очаг сопротивления – гридницу. Княжеский терем, людские избы, погреба, медуши, беретьяницы, скотницы – все это не представляло серьезной угрозы. А вот из гридницы отчетливо доносился смех и выкрики – по меньшей мере полсотни человек.


Кащей накинул капюшон и бесшумно растворился в ночи – к гриднице скользнула еле различимая черная тень. Приблизившись к скупо освещенному строению, он присел, согнул колени, сгруппировался и резко оттолкнулся от земли, прыгая прямо на стену. Пальцы цеплялись за еле заметные выемки и неровности в старом дереве, и темная фигура огромным пауком в единый миг вскарабкалась на крышу.


Оказавшись там, Кащей сдвинул пальцы и резко саданул самыми кончиками в толстую доску, проламывая ее, словно берестяной листок. Костлявые ладони рванули в стороны, ломая крышу, и в пролом устремилась тощая фигура…


Появление незваного гостя прозвучало громом средь ясного неба. Гридни, полуночничающие за хмельным медом, первое мгновение смотрели на Кащея выпученными глазами, не понимая, кто это такой и чего ему надо. Но уже в следующий миг явившийся через крышу откинул капюшон… и помещение мгновенно наполнилось гулом и криками, воины похватали мечи, топоры, палицы, клевцы, кистени…


Кащея всегда узнают с первого взгляда.


Однако пришлеца ничуть не смутило такое явное превосходство противника в численности и вооружении. Кащей совершил головокружительный прыжок, сигая сразу на десяток сажен, и приземлился у дверей, перекрывая гридням выход. Одной рукой он схватил тяжеленную дубовую скамью и швырнул ее с той легкостью, с какой мальчишка бросает камешек. Сразу двух пирующих пригвоздило к стене, раздробив ребра.


Гридни устремились в атаку. Но их встретил бушующий самум, расшвыривающий вооруженных дружинников, точно сухие листья. Причем безо всякого оружия. Каждый раз Кащей убивал с первого же удара – он сворачивал шеи, разбивал кадыки, сносил головы… Одному гридню вырвал срамный уд, другому проткнул ладонью живот, переломив хребет, третьего разорвал надвое голыми руками…


Нечеловеческая сила, ловкость и скорость делали его воистину ужасающим противником.


Княжеская дружина тоже не зря ела свой хлеб. Будь перед ними смертный человек, вся его чудо-мощь не устояла бы перед таким количеством отточенного железа. Кащею уже нанесли десяток смертельных ударов, ему несколько раз отрубали руки и ноги, дважды сносили голову… но бессмертное чудовище всякий раз возрождалось в мгновение ока и вновь убивало, убивало, убивало, с каждым ударом уменьшая число противников. Жуткий старик словно бы даже не замечал этих жалких потуг – на лице-черепе по-прежнему царило лишь беспощадное равнодушие.


В сердца оставшихся все настойчивее вползал холодный липкий страх. Как можно биться с тем, кого невозможно убить?! Все чаще раздавались крики, мольбы о пощаде, звериный вой ужаса… Кое-кто уже бросил оружие и попрятался под столами и лавками, некоторые пытались спастись бегством через окна, иные кинулись искать спасения в молитве. Все тщетно – Кащей убивал с безжалостностью мясника, режущего скот.


– Хек. Хек. Хек.


Ледяной бездушный смех прозвучал одновременно с гибелью последнего из княжьих дружинников. Кащей резко распахнул двери и вышел наружу – к зарождающейся суматохе. Подворье, перебуженное криками и звоном оружия, повыскакивало из постелей, кто-то уже бил в набат.


Часть оставшейся дружины спешила в гридницу, на помощь соратникам, но остальные торопились к городским вратам – там творилось что-то несусветное, даже отсюда слышны были вопли и грохот.


Кащей равнодушно двинулся туда же.


Ворота княжеского двора были распахнуты настежь. Правда, подле них стояли на страже несколько отроков. Один из них, узрев Кащея, бросился с мечом, дико вопя и бешено вращая глазами. Но старик с легкостью увернулся от удара, швырнул парня через плечо, вырвал у него меч, безучастно хватаясь прямо за лезвие, и воткнул отобранное оружие в живот его хозяину.


Так же играючи он разобрался и с остальными. Последний бросился бежать, но Кащей швырнул в него шлем убитого соратника. Этот необычный снаряд просвистел в воздухе и саданул в спину удирающему с силой разъяренного тура – паренек упал как подкошенный, обливаясь кровью.


Глаза Кащея по-прежнему оставались холодными и безразличными.


Жуткий старик с нечеловеческой скоростью пронесся от княжьего подворья до главных ворот детинца. Ратич – не самый крупный город на Руси, едва десять тысяч жителей наберется. Остановить его не пытались – по пути Кащей между делом убил нескольких человек, одним-единственным движением ломая кости, вырывая из тел огромные куски мяса, швыряя несчастных с такой силой, что трескались стены.


Вот на пути попалась женщина с младенцем на руках. Кащей приостановился, выбросил руку и между делом схватил ребенка, подняв его за лодыжку. Мать зашлась криками, бросилась на похитителя с кулаками – старик в ответ легонько хлопнул ее раскрытой ладонью, и бедная женщина отлетела назад, упав бесформенной грудой. Один-единственный удар Кащея Бессмертного переломал несчастной ребра и хребет.


Младенец захныкал – ему не понравилось висеть вниз головой. Он потянулся к железной короне, висящей перед глазами, даже уцепился за один из зубцов. Кащей еще раз посмотрел на дитя в руке, а потом равнодушно саданул им о каменный столб, отшвырнул прочь и устремился дальше, даже не оглядываясь на крохотный трупик.


– Забавно, – безучастно сказал он самому себе, воззрившись на столпотворение у городских ворот. – Хек. Хек. Хек.


Куча воев еле-еле сдерживала страшный напор с другой стороны. Казалось, будто за воротами собрался десяток великанов, молотящих таранами. Воевода хрипло выкрикивал приказы, но его никто не слышал – на лицах гридней выступил красноватый пот, с каждым ударом они осыпались со стен, словно яблоки с дерева.


Кащей пошарил глазами и подхватил оброненный кем-то щит. Старик подобрал его, ухватил подобно метательному диску и закрутился вокруг своей оси. Воевода обернулся на шум, открыл рот, в ужасе узнавая дискомета, но в следующий миг его просто снесло бешено крутящимся снарядом. Край щита ударил военачальнику в челюсть, вышибая зубы и ломая хребет, тот упал наземь, и княжья дружина осталась без предводителя.


– Уймитесь, – холодно и ровно приказал Кащей. – Бросьте оружие и склонитесь перед истинным царем сих земель. Ваша смерть неизбежна.


Однако гридни с ним не согласились. Сначала костлявую фигуру накрыло ливнем стрел из луков и самострелов, кто-то бросился схватиться врукопашную… но с другой стороны ворот вновь раздался таранный удар, и воины с криками ужаса вернулись к прежним постам.


Кащей равнодушно пожал плечами, подобрал меч воеводы и закрутился диким смерчем, сметая все на своем пути. Клинок почти сразу же сломался, не выдержав ударов такой силы, и главный кошмар Руси вновь принялся крушить противников голыми руками. Снова летели наземь изуродованные трупы, снова Кащея рубили, резали, рассекали и лишали конечностей – но он каждый раз возрождался в мгновение ока, продолжая истреблять все и вся.


Лучший гридень Ратича, молодой боярин Судислав Ольгердович врезался в Кащея снарядом камнемета. Тощий старик отлетел назад с переломанными ребрами и ногой, но тут же вновь взметнулся в воздух – целый и невредимый. Судислав ошалело открыл рот, но немедленно опомнился, перехватил поудобнее сулицу и с силой метнул ее во врага. Легонькое копьецо просвистело в воздухе и прошло сквозь Кащея, будто раскаленный нож – сквозь масло. Во все стороны брызнули черные капли – ядовитая кровь царя нежити.


Однако бессмертный царь, казалось, даже не заметил такой мелочи, как дыра в груди – скелетоподобная фигура лишь на миг замерла и вихрем понеслась к противнику. Судислав невольно вздрогнул, но удержался, не попятился, не побежал.


Нет, вместо этого он нанес еще один страшный удар. Тяжеленная булава молодого хоробра шарахнула Кащея по щеке, снося голову, словно пустую тыкву – но из плеч тут же выскочила новая, точно такая же, что и прежняя.


Кошмарный старик подпрыгнул на три сажени, приземляясь позади Судислава, нанес резкий удар в плечо, выбивая булаву, и с силой саданул в спину ладонью, скрюченной подобно птичьей лапе. Тонкие пальцы-костяшки прошили насквозь кольчугу, кожу и ребра, выметаясь обратно с окровавленным куском мяса и оставляя за собой жуткую дыру с рваными краями.


– Хочешь посмотреть, как бьется твое сердце? – равнодушно спросил Кащей, поднимая добычу над головой.


Судислав медленно обернулся, растерянно взглянул на то, что еще миг назад покоилось в его груди, и начал медленно падать. Молодой великан обрушился, точно подрубленный дуб, хлеща во все стороны кровью. В рядах защитников Ратича раздались панические вопли – погиб лучший из лучших…


Когда число противников поубавилось, Кащей с силой ударил кулаком, прошибая толстенные ворота насквозь. Руку мгновенно обдало горячим паром – старик отпрыгнул назад, и громадные створы наконец-то обрушились. А из-за них появились три жуткие клыкастые хари на длинных чешуйчатых шеях…


– ЦАРЬ НАШ, МЫ ПРИШЛИ!!! – оглушительно проревел на три голоса Змей Горыныч, поджаривая оставшихся гридней прицельными огненными струями. – КОГО НАМ УБИТЬ?!!


– Ты неразумно действовал, – вынес ему порицание Кащей. – Тебе следовало спалить защиту города с воздуха, а затем уж ломиться в ворота. Так было бы эффективнее.


– Прости, мы не подумали!.. – ответил правой головой чудовищный ящер, покаянно опуская две другие. – Позволь нам исправиться!


– Ступай, – сухо кивнул Кащей, бросая ему все еще слабо подрагивающий ком мяса. – На вот, угостись.


– Благодарствую!.. – проревела средняя пасть Горыныча, ловя и проглатывая сердце Судислава. – Сладко мясо богатырское… Хорош ли был его хозяин в битве?


– Довольно хорош. А теперь ступай и убей всех людей в городе.


За воротами словно поднялся буран – такой ветер вздули огромные перепончатые крылья. Змей Горыныч, последний дракон Руси, сделал несколько кругов, беря первоначальный разбег, и медленно поднялся в воздух. Его брюхо раздулось от горячего газа, лапы плотно прижались к животу, хвост работал из стороны в сторону, помогая рулить, а в груди что-то трубно бухтело, исходя жарким холодом…


Три шеи вытянулись по направлению к княжескому двору, где еще виднелись остатки дружины, три пасти раскрылись на всю ширь, три ревущих пламенных столба исторглись в город, испепеляя все на своем пути. Хоромы бояр и избы смердов – Змей Горыныч жег их с одинаковым неистовством. Глаза исполинского ящера горели злобой и гневом – он люто ненавидел весь человеческий род, и охотно истреблял любых его представителей.


А к Кащею подбежал запыхавшийся хан татаровьев – Калин. Высокая шапка сбилась набок, обнажая бритую голову и то, что отличало хана от обычных людей.


– Светлый царь, мои батуры стоят пред твоими очами! – торопливо поправил шапку он. – Взять ли нам этот город?


– Возьмите, – подтвердил Кащей. – Отдаю вам Ратич на поток и разграбление.


– Ай-я-я-а-а-асс-а-а-а!!! – завизжал хан, взмахивая саблей.


В ворота хлынул поток косоглазых плосколицых воинов – на спине Змея Горыныча прилетела целая полусотня татаровьев. Лучшие из лучших, сильнейшие батуры Калина. Они мгновенно рассыпались по улицам, умело зачищая городские концы от тех, кто еще мог оказать сопротивление, и загодя намечая места, где можно будет взять добычу.


Грабить и убивать татаровьины умеют превосходно.


– Привез? – окликнул Калина Кащей.


– А как же, конечно! – продемонстрировал щербатую улыбку хан, протягивая царю нечто продолговатое, завернутое в материю. – То, что велено, доставил.


Кащей принял подарочек. Тонкие пальцы коснулись ткани, ощупывая предмет, и полупрозрачные веки чуть опустились – Калин ничего не перепутал, привез как раз то, что нужно. Кащей чуть шевельнул дланью, опуская татаровьина, подобрал железную корону, валяющуюся там, куда упала голова, снесенная Судиславом, и широким шагом двинулся к воротам – в самом городе ему больше делать было нечего.


Ратич пылал. Смерть и разрушение неслись по его улицам в обличье татаровьев, по земле стелился сизый дым, за ревом многочисленных пожаров не было слышно людских голосов. Батуры Калина весело гикали и перекликались, потроша лабазы и приканчивая их хозяев. В мерцающем свете горящих домов блистали сабли, свистели бичи нагаек, звенели тетивы, отправляя точно в цель смертоносные клювы стрел…


Да, сегодня смерть собрала богатую жатву.


На княжьем подворье ворочался огромный чешуйчатый зверь. Хвост-бревно уже разрушил два сарая, одна из голов пролезла в большой терем и выковыривала челядь, вторая отлавливала убегающих, а третья любовно поливала сверху пламенем. Время от времени Змей Горыныч сыто взревывал – у него давно не было такого обильного обеда.


– ГОРИ-ГОРИ ЯСНО, ЧТОБЫ НЕ ПОГАСЛО… – на три глотки распевал чудовищный ящер, исторгая огненные ливни.


Вот правая голова усмотрела за сараем юную девицу, сжавшуюся в комочек и дрожащую от ужаса. Чешуйчатая шея устремилась вниз, из пасти выметнулся длиннющий раздвоенный язык, хлестнув несчастную по спине и сдирая кожу. Та дико завизжала от боли и страха, бросилась было прочь, но в следующий миг ее обхватил частокол клыков. Огромная пасть резко вскинулась к небесам, подбрасывая добычу в воздух, и наперерез бросилась средняя голова.


Два ненасытных драконьих зева схватили уже мертвую девушку почти одновременно, разрывая ее пополам, жадно сглотнули и выпустили из ноздрей по голубоватой струйке пламени. Мясо оказалось нежным и мягким, не то что у воев – те обычно жесткие, как подошва.


Кащей Бессмертный стоял на колеснице, удерживая одной рукой вожжи. Крылатый змий мерно взмахивал крыльями, описывая круги вокруг горящего города. Ледяные глаза возницы пристально следили за происходящим внизу.


Вот какой-то паренек выскочил из ворот, дав деру к близлежащему леску. Кащей тут же вскинул предмет, привезенный Калином, и несчастного… шибануло молнией. Царь нежити убил его выстрелом из перуна.


Это оружие, не так давно найденное в древнем кургане, обладало по-настоящему разрушительной силой. Молнии, исторгаемые перуном Перуна, превращали любое живое существо в горстку пепла, сжигали деревья, поджаривали тяжеловооруженных богатырей, закованных в железо.


И пользоваться им мог исключительно Кащей – в других руках оружие богов становилось не более чем бесформенной железиной с причудливыми выступами в, казалось бы, совершенно случайных местах.


Порой же оно отказывалось служить и Кащею – в самые неожиданные моменты. Иных людей перун отчего-то наотрез отказывался сжигать – причем даже сам Кащей пока что не обнаружил хоть какой-нибудь закономерности. Особенно часто таковые попадались среди воинов, но иногда и смерд мог стоять перед перуном, не боясь превратиться в золу. Потому в серьезных битвах Кащей Бессмертный предпочитал не полагаться на капризный громобой, а работать другим оружием, более верным.


Но пока еще его время не пришло…


С этой высоты открывался замечательный обзор – все как на ладони. Кащей все чаще поглядывал в сторону городского собора – там пока еще тлело сопротивление. Последние защитники Ратича объединились вокруг святых стен, из последних сил удерживая единственную оставшуюся твердыню. Даже отсюда слышались оглушительные крики какого-то обезумевшего старика: «Не пропущу!!!»


Но эти крики с каждой минутой все слабели, а потом вдруг резко оборвались…


На восходе заалела заря, когда побоище окончилось. Ратич превратился в дымящиеся развалины – Змей Горыныч повеселился от души. Пленных татаровьины не брали – обратно предстояло добираться так же, как сюда, а трехголовый ящер не собирался рвать перепонки ради десятка полонянок. Ему и без того придется сделать две ходки – добычу взяли богатую, злата-серебра награбили вволю.


– Княжеская казна! – гордо провозгласил Калин, когда два дюжих батура, отдуваясь, подтащили к Кащею тяжелый сундук. – Тебе, царь!


Крышка откинулась, обнажая мерцающую золотую груду. Тонкие бледные пальцы поворошили монеты, просеивая тусклые желтые кружочки. Затем крышка вновь захлопнулась, а Кащей равнодушно шевельнул одной лишь бровью – еле заметно. Батуры, однако, превосходно поняли приказ – драгоценное беремя поволокли к Горынычу. На чешуйчатой спине уже закрепляли прочную ременную сбрую, дабы наездники не попадали в полете.


– Приведите пленных, – холодно повелел Кащей.


Татаровьины подтащили к нему несколько десятков человек – все, что осталось после кровавой сечи. Этих вытащили из храма Сретения Господня, где они тщетно пытались найти защиты у алтаря.


– Вострый нож, да лук тугой, ночь глухая, конь гнедой… – напевал Калин, оглядывая избитых русичей и с удовольствием похлопывая по ладони рукоятью нагайки. – Эх, батюшка, а хорошо же поозорничали все-таки!


– Да, неплохо, – согласился Кащей.


Среди пленных были женщины, дети, старики. Были священнослужители – старенький трясущийся попик, худощавый дьякон с выпученными глазами, трое певчих. Но особенно выделялся рослый старик в черной рясе – длиннобородый, со сломанным носом, окровавленным лицом и гневно горящими глазами.


Этот священник доставил татаровьям немало хлопот – именно он защищал храмовые врата до последнего, сражаясь с яростью бешеной росомахи, собственным телом закрывая женщин и детей. Вживе он остался лишь чудом – сабельный удар пришелся вскользь, сорвав широкий лоскут кожи с виска и отрубив ухо. И он единственный из всех стоял прямо, каким-то образом умудряясь глядеть сверху вниз даже на Змея Горыныча.


Отец Онуфрий, архиерей Тиборский не сгибался и перед великими князьями.


– Гореть тебе в геенне огненной, Антихрист!!! – исступленно прохрипел он, напирая на Кащея. – Что ты сотворил?! Что сотворил?!! Да как ты посмел, зелье бесовское?!!


– На колени перед царем, собака! – бешено хлестнул его нагайкой Калин.


– Не будет по-твоему, басурман!!! – ожег его гневным взглядом отец Онуфрий, вздрагивая от удара, но продолжая стоять. На черной рясе расплылась кровавая полоса. – Защити меня, Господь, силою Честного и Животворящего Твоего Креста, и сохрани меня от всякого зла!!!


– Храбришься?! – фыркнул хан. – Ничего, не таких видали, да и тех ломали! Склонись!


Два батура навалились священнику на плечи, пытаясь опустить его на колени. Но в отце Онуфрии обнаружилась нешуточная сила, совсем не вяжущаяся с его внешностью немощного старика.


– Сказано в Писании – кого убоюсь, если Господь со мной?!! – яростно прокричал архиерей, резко разводя руки в стороны. Могучие татаровьины разлетелись, как сухие листья. – Иисусе Христе, Сын Божий, простри длань Твою, огради раба Твоего от козней Нечистого!!! Сам Господь надо мной защита, и нет страха в душе моей!!!


– Ну что ж, христианский пес, готовься тогда к смерти… – скрипнул зубами Калин. – Ну-ка, батуры мои, выведите-ка его в поле, да потренируйтесь в стрельбе – посеките его стрелами калеными!


– Нет, – послышался замогильный голос. – Оставьте его… пока что.


Татаровьины послушно отступили, низко кланяясь бессмертному царю.


Кащей смерил гордого архиерея ледяным взглядом и сухо произнес:


– Забавно. Так значит, ты и меня не боишься?


– Тебя ли мне бояться?! – презрительно процедил, чуть ли не сплюнул отец Онуфрий. – Я – слуга Господа, и нет силы превыше Его!!! Что ты можешь мне сделать, нехристь сатанинская?!


– Убить.


– И всего-то?! – едва не расхохотался архиерей. – Пугай сим татарву свою поганую – истинно верующему смерть не страшна!


– Забавно, – проявил легкую заинтересованность Кащей. – А что насчет пыток? Я могу заставить тебя молить о смерти, поп. Хочешь?


– Тело мое ты волен истерзать, ибо сила за тобой, – не стал спорить отец Онуфрий. – Но тело – это лишь грешная тленная оболочка. Муки плоти – ничто! А дух мой крепче стены каменной!


– Не слишком удачная аналогия, – указал на развалины Ратича Кащей. – Как видишь, каменные стены передо мной не устояли.


– Но дух мой – устоит!


– Может, проверить? – задумался Кащей. – Хек. Хек. Хек.


Старик в короне взвесил на руке перун-громобой, нацелился в отца Онуфрия… но в последний миг перевел прицел чуть правее, испепелив какого-то мальчишку. Тот только вскрикнул и упал почерневшей головешкой. В воздухе запахло жареным мясом.


Лицо священника резко осунулось и заострилось. Только чудовищным усилием воли он удержал себя в руках – гнев, клокочущий в душе, требовал броситься и задушить проклятого палача голыми руками. Однако разумом отец Онуфрий прекрасно понимал, что ни малейшего проку от этого не будет – так просто Кащея не убьешь…


Тот некоторое время смотрел на священника, а потом пожал плечами, и перун ударил еще одной молнией. Теперь погибла юная девушка.


– Да воскреснет Бог, да расточатся враги Его!!! – все-таки не выдержал отец Онуфрий.


Архиерей выставил перед собой тяжелый медный крест и бросился на Кащея, лелея нешуточную надежду, что символ святой веры заставит это отродье Сатаны рассыпаться на месте. Однако бессмертный царь одним быстрым движением вырвал крест, а другим – швырнул наземь его владельца.


– Забавный предмет, – посмотрел на взятую добычу Кащей. – Полагаю, он должен был как-то мне повредить?


– Ты… ты…


– Сожалею, что разочаровал, – отбросил прочь крест Кащей. На ладони у него остался белый след, точно от ожога, но тут же исчез. – Боюсь, я не имею отношения к тому, кого казнил Понтий Пилат. Символ Распятого мне не страшен.


Отец Онуфрий с трудом поднялся на ноги, отряхнул рясу и глянул на Кащея исподлобья, с неутолимой злобой. Старческие пальцы мелко дрожали от бессильного бешенства.


– Теперь нам убить его? – нетерпеливо спросил Калин.


– Нет, – отстранил его Кащей. – Не нужно. Я оставлю тебя вживе, поп. Но ты выполнишь одно мое поручение.


– Никогда!!! – мгновенно вспылил отец Онуфрий. – Диавольское отродье, да я даже ради спасения души не стану тебе служить!!!


– Дослушай вначале. Мне нужно, чтобы ты отправился к великому князю Глебу и в подробностях рассказал ему обо всем, что здесь произошло.


Архиерей несколько смутился. Он почесал переносицу, помялся, а потом крайне неохотно ответил:


– Это я сделаю. Но не потому, что ты так велел!.. – торопливо выкрикнул он. – Потому, что я это и так бы сделал, и без тебя!


– Само собой, – безразлично согласился бессмертный царь.


– Можешь не сомневаться, князь узнает о том непотребстве, что ты учинил! – зло прошипел архиерей. – Десять тысяч невинных душ!.. десять тысяч!..


– Невинных душ не бывает, – холодно возразил Кащей. – Впрочем, это не имеет значения. Надеюсь, у тебя хорошая память, поп? Мне бы не хотелось, чтобы ты что-либо позабыл.


– Будь надежен – ничего не позабуду! – прохрипел отец Онуфрий. – Ответь, Антихрист, зачем тебе это понадобилось?! Зачем?!! Ты разграбил город, ты взял богатую добычу – для чего нужно было столько бессмысленных смертей?! Господь Вседержитель, да что ты за Сатана такой?!! Для чего ты не взял людей в полон?! Для чего превратил Ратич в руины?!!


– Мне так захотелось, – равнодушно ответил Кащей. – Это недостаточно веская причина для тебя?


– Недостаточно!!!


– Что ж, изволь, я объясню. Вы, русичи, расселяетесь все шире, становитесь все многочисленнее. Ваши земли уже вплотную граничат с моими. И наше соседство не назовешь добрым. Вы боитесь и ненавидите меня – но против этого я ничего не имею, бойтесь и ненавидьте сколько угодно, мне это даже приятно. Но вы еще и смеетесь надо мной – и вот это меня нисколько не радует. Ваши сказочники и кощунники рассказывают про меня глупые истории, выставляют юродивым, скоморохом, жалким кукольным злодейчиком. Но я был здесь царем, когда ни вас, ни вашей Руси не было даже в задумке. Я терпел вас очень долго. Однако сегодня мое терпение закончилось.


Кащей ненадолго замолчал – в холодных змеиных глазах отразился слабый, еле заметный блик страстей. У него это было равнозначно высшей степени бешенства.


– Теперь вы узнаете, каков на самом деле Кащей Бессмертный, – чуть погодя продолжил кошмарный старик. – Можете считать это, – он указал на разрушенный Ратич, – объявлением войны. Я пришел заявить о своих правах – и покарать своих врагов. Я сотру в порошок все ваше княжество, и все вы отправитесь в Навье Царство. Я бессмертен – ибо не может умереть тот, кто сам есть Смерть. Аз есмь Кащей. Аз есмь Смерть Человеческая.


– Господь тебя покарает… – еле слышно прошептал отец Онуфрий, бессильно опуская руки. Его взгляд потух, на лице не осталось ничего, кроме боли и скорби.


Кащей даже не ответил. Он подозвал к себе хана Калина и коротко приказал:


– Попа не трогайте. А всех остальных скормите Горынычу.


Огромный ящер жадно облизнулся сразу тремя языками.





Глава 6



Избушка на курьих ножках выглядела мрачно и зловеще. Она легонько поскрипывала на ветру, столбы-коряги, врытые в землю и действительно очень похожие на птичьи лапы, еле заметно подрагивали, как будто изба в любой момент могла выкопаться и пойти гулять.


Вокруг нее возвышался частокол. И на некоторых кольях торчали человеческие черепа – Иван начал считать, досчитал до одиннадцати и сбился. Пальцы закончились.


– Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом! – приказал княжич. – Нам в тебя лезти, хлеба-соли ести!


Та даже не шевельнулась. Яромир насмешливо приподнял брови и спросил:


– Иван, ты что – окончательно подурел?


– Чего это? – обиделся тот, утирая нос рукавом.


– Да с избой разговариваешь. Ты еще с деревом поговори – авось ответит.


– Здравствуй, дерево! – послушно обратился к ближайшей ели Иван. – Не-а, не отвечает чего-то…


– Тьфу, дурак! – раздраженно сплюнул оборотень. – Над тобой даже издеваться неинтересно…


Яромир прислушался к происходящему в избе, принюхался к воздуху, а потом удовлетворенно усмехнулся:


– Нету карги дома… Ну, Иван, давай…


– Чего?


– Обойди с другой стороны – там вход. Зайдешь – садись и жди. Явится старуха – ты ее не бойся, веди себя понаглее… ну, как обычно. Предложит есть – ешь. Предложит пить – пей. Жди, что будет. И не засыпай ни в коем случае. Да Самосек ей, смотри, раньше времени не показывай!


– А ты?


– А я здесь подожду, в кустах, – хмуро ответил Яромир. – Мне туда лучше не ходить – сбежит старуха, если меня увидит… Она ж думает, что я сейчас в капкане подыхаю…


Иван нерешительно потоптался на месте. Встречаться один на один с бабой-ягой ему не хотелось. Ладно бы еще Овдотья Кузьминишна – та баба-яга добрая. Жена Игоря, Василиса, вон, лет десять у нее в служанках ходила, премудростям всяким обучалась. А здесь, должно, Яга Ягишна живет – эта куда злее. Говорят, даже человечиной питается… да и то сказать – черепа на кольях не с неба же к ней свалились?


– А чего мне там делать-то? – насупился Иван. – Ты что – обиделся, что она тебя в капкан заманила?


– Ну, это тоже есть, конечно… – не стал спорить оборотень. – Но главное – вымани у нее нож мой! Очень надо!


– Нож? А зачем тебе нож? Ты ж говорил, что…


– Заветный нож! Чародейский! У нас у всех трех братьев такой есть – без них мы силы теряем, вторая личина слабеет, разум теряет, превращаться труднее… Нам эти ножи от батьки достались…


– А-а-а… – нахмурил чело Иван. – Ну, так бы сразу и сказал… А где ж я его возьму – нож-то? В сундуках, что ль, пошарить?..


– Должно, яга его при себе держит… – проворчал Яромир. – Хотя мара ее знает… Ты с плеча не руби – сами мы не найдем ни шиша. Лучше подожди, пока она сама тебе этот нож покажет…


– Ага, покажет… – замялся Иван. – А ежели она меня там съест?..


– Иди-иди, не трусь, – подтолкнул его в спину Яромир. – А если совсем худо придется – вопи погромче, выручу…


– Чтоб княжеский сын, да на помощь звал?! – возмутился Иван, храбро устремляясь к избе. – Ну-ка, где там эта яга?!


Оборотень удовлетворенно усмехнулся и растворился в чаще. Теперь следовало ждать, что будет дальше…


Дверь избушки оказалась ветхой, рассохшейся. Петли завизжали хуже молодого поросенка – Иван едва удержался, чтобы не зажать уши. Он прошел внутрь, и сзади раздался резкий стук – дверь захлопнулась за спиной, словно живая. Княжич вздрогнул, но бежать не пустился. Рукоять кладенца, завернутого в тряпицу, успокаивающе грела ладонь.


Внутри было темно и ужасно тесно. Одно-единственное окошко, затянутое кожей, почти не пропускающее свет. Две трети избы занимает огромная печь. Упечь[25] отделена рваненькой занавеской, на полу – грязненький половик, прикрывающий западню[26]


Иван постоял, огляделся, а потом уселся на коник[27], предварительно отряхнув пыль. К этой скамье никто не прикасался уже несколько дней.


– Эгей?.. – нерешительно позвал он, чувствуя, как по спине бегают мурашки. – Есть кто?..


В темной и пустой избе бабы-яги было страшновато. Где-то за печкой еле слышно стрекотал сверчок, за окном время от времени ухала сова, да по спине продолжали бегать мурашки. Княжич терпеливо ждал, время от времени поглядывая в окошко – туда, где, возможно, притаился в кустах Яромир.


Так Иван прождал довольно долго. Уже перевалило за полночь, когда снаружи послышался свист, шум, а в довершение – гулкий удар, будто на землю сбросили что-то тяжелое. Двери растворились (на сей раз петли даже не скрипнули!), и на пороге появилась жуткая всклокоченная старуха с метлой.


– Фу, фу, фу! – сипло каркнула баба-яга. – Прежде русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нонче русский дух воочью проявляется, в уста бросается!


– Поздорову тебе, бабушка! – отвесил земной поклон Иван. – Прости уж, что без спросу зашел!


Старая ведьма поставила метлу в угол и встала напротив незваного гостя, упря руки в бока. Росточку она оказалась невеликого, Ивану не доставала и до плеча. Нос крючком, глаза желтые, огнем горят, зубы кривые, редкие, но острые, седые волосы космами, одета в бесформенную рванину – не поймешь, что это вообще за платье такое.


Но на плечах и верно – яга,[28] как по чину подобает.


– Фу, как русска кость воня! – прошамкала бабка, потянув воздух волосатыми ноздрями. – Ну, гость непрошеный, отвечай – зачем пришел? Чего надобно?!


– А ты, бабушка, погоди кричать! – возмутился Иван. – Я, чай, не побирушка какой – я самого князя Берендея сын! Ты меня сначала накорми, напои, в байну своди, а потом уж и спрашивай!


– Хе! – сморщилась Яга Ягишна. – И то сказать – дура я, стала у голодного да холодного выспрашивать… Берендея, говоришь, сын?.. Хм-м-м… а ты какой же по счету будешь? Для старшого, пожалуй, молодехонек… да и середульний вроде малость постарше будет… меньшой, так?


– Так! Иваном кличут!


– Ну, и то ладно. Ступай, Иван, в истопку, парься, мойся, а я пока на стол соберу… – проворчала старуха. – Байна парит, байна правит, байна все поправит… На вот, держи хлебушек.


Парная горница в избушке оказалась крошечная – едва человеку уместиться. Все освещение – тлеющая каменка, да лучина, кое-как приткнутая в щели. Топилась печь «по-черному» – дым выходил через дымволок в стене.


Однако Иван с удовольствием забрался на полок и начал нахлестывать себя веником – последний раз он парился еще в Тиборске, целую седмицу назад. А как русскому человеку без бани обойтись? Никак не можно.


Гайтан с нательным крестом княжич, само собой, снял еще загодя, оставил в предбаннике. С крестом в баню нельзя. А хлеб, данный хозяйкой, густо посыпал солью и положил у печи – для банника. Известное дело – этого супостата не подмаслишь, так непременно пакость подстроит. Камнем кинет, кипятком плеснет, банную притку нашлет… а то и вовсю кожу сдерет, с него станется.


За стеной поскреблись. Из дымволока послышался приглушенный сиплый голос:


– Иван, ты там?


– Ага! – откликнулся княжич, работая веником. – Парюсь!


– Ты там пока ничего в рот не брал?


– Не-а, ничего пока!


– Я тебе сказать забыл – ешь-пей что хочешь, только брагу с киселем не трогай!


– А что так? – огорчился Иван. Он очень любил и кисель, и брагу.


– Брага отравлена! Яга туда сонное зелье сыпет! Она у меня так этот нож и стащила – хорошо, сам спастись исхитрился… Ты только притворись, что пьешь, а сам незаметно под стол выплесни!


– У, ведьма старая! – выпучились глаза княжича. – А кисель тоже отравлен?


– Нет, просто на вкус – как помои. Старуха его из плесени варит.


– Фу-ты! Вот ведьма…


– Ладно, мойся дальше… и осторожнее там! – прорычал напоследок Яромир. – Не засыпай ни в коем случае! А если что – вопи погромче…


– Ладно…


– И это… подмышки вымыть не забудь. А то ты их давно уже не мыл…


– Ты-то откуда знаешь?! – обиделся Иван. – Чай, не провидец!


– Не провидец. Но и нос пока что не отвалился.


Оборотень растворился так же бесшумно, как и подкрался. Иван почесал в затылке, думая, что надо было сказать что-то еще… только вот что?..


Закончив париться, княжич, само собой, оставил в кадушках немного воды, а в углу – веник. Для банника – он тоже попариться любит, но моется только грязной водой, что стекла с людских тел. Пренебрегать этим обычаем не годится – баенна нечисть при случае много всякого вреда сделать может, с ней ухо держи востро…


Когда Иван, чистый и распаренный, вышел из байны в избу, Яга Ягишна возилась в стряпном куте. От печи вились ароматные дымки, в чугунке что-то аппетитно шкворчало, на столе громоздились чашки-плошки.


Сама старуха ничего есть не стала. Только уселась напротив Ивана и сверлила его глазами, провожая каждый проглоченный кусок. Впрочем, княжич не обращал внимания – знай наворачивал. Чай, с самого утра ничего не ел – живот уже начало подводить. На миг нахлынули угрызения совести – Иван вспомнил, что Яромир тоже с утра не ел… но эта мысль тут же отступила. И то сказать – кто ж ему мешает тоже в избу зайти? Сам и виноват, что голодный.


– Вот еще шанежка… – приговаривала яга, – а вот ватрушечки… сбитень с медом… взвар клюквенный… квасок кленовый… кисель сладенький…


– Не, не, не! – отказался от киселя Иван. – Прости, бабушка, кисель не люблю с детства.


– Что ж так? Не обижай бабушку! Не хочешь киселя, так вот бражки выпей – сама варила, сама настаивала… Чисто изюм заморский!


– Да нет, бабушка, благодарствую…


– Нехорошо от угошшенья отказываться… – злобненько загорелись глаза бабуси.


Иван посмотрел на постукивающие по столу пальцы, кривую ухмылку старой ведьмы… смущенно утер нос рукавом и поднес чару к губам. Баба-яга проводила это движение торжествующим взглядом… Иван сделал первый глоток… и вскрикнул:


– Ой, что это там?!


– Где, где?! – обернулась Яга Ягишна.


Разумеется, в углу за печкой, куда показывал Иван, ничего не было. Но пока старуха туда таращилась, силясь разглядеть что-нибудь подслеповатыми глазками, княжич успел выплеснуть отраву под лавку.


– Увидел что?.. – подозрительно повернулась обратно ведьма. – Не домовой ли?..


– Да может и домовой… – пожал плечами Иван. – Так, промелькнуло что-то…


– Показалось, может?..


– Может и показалось… Ух, скусная у тебя бражка, бабушка!.. только в сон что-то клонит…


– А ты ложись, ложись, милок! – обрадованно захлопотала старуха. – Прям здесь, на лавке – ложись спокойно, не помешаешь!


Иван притворно зевнул, закрывая рот рукавом. Впрочем, особенно притворяться не пришлось – спать ему действительно хотелось не на шутку. Час-то уже поздний…


Яга Ягишна присела на рундук, вперила в Ивана немигающий взор и достала откуда-то из-за спины старенькие гусли. Костлявые морщинистые пальцы забегали по струнам, по избе поплыла тихая убаюкивающая мелодия. Княжич невольно зевнул – глаза слипались сами собой, без всякого сонного зелья… Он изо всех сил боролся со сном, но с трудом, с трудом…


Не в силах противостоять мороку, Иван опустил голову на лавку. Там откуда-то уже объявилась пышная пуховая подушка, словно подложенная руками заботливого невидимки. Младой княжич сонно зачмокал губами, уже не пытаясь сопротивляться. В голове помутилось, хотелось только спать… спать… спать…


Однако дремота оказалась все же не настолько крепкой, как было бы, хлебни Иван отравленной браги. Он слышал, как затихла мелодия гуслей, видел сквозь полузакрытые глаза шаркающие ступни старухи… Отметил, что бабка изрядно прихрамывает на левую ногу… а приглядевшись, понял, что эта нога у нее искусственная, тщательно вырезанная из кости… То-то она так неуклюже ковыляет…


В печи по-прежнему горел огонь. Но теперь баба-яга топила уже чем-то другим – дым шел сладковатый, терпкий… мельком Иван заметил, что она подкидывает в топку человеческие кости…


– Фу, фу, фу… – проворчала Яга Ягишна, глядя на дремлющего княжича. – Ишь, худушшый какой! Хоть шаньгами покормила, все потолшше стал… Ау, Иван, спишь ли?..


– Не сплю, бабушка, живу…


Баба-яга еще некоторое время побродила по избе, постукивая по полу костяной ногой. Выждав подольше, снова прошамкала:


– Ау, Иван, теперь-то спишь?


– Сплю, бабушка, сплю… – сонно пробормотал княжич.


– И то ладно. Фу-ты, ну-ты, покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мясца поевши… Да только жирен ли, вкусен ли?.. Надобно на зуб попробовать…


Иван сквозь дремоту отлично слышал произносимые слова, но смысл их от него ускользал. Княжич лежал колода колодой, и только рука вяло шарила под лавкой, пытаясь отыскать что-то ценное… нужное…


Старуха подбиралась все ближе… ближе… ближе… Иван заметил в свете затухающей лучины металлический отблеск… что-то сверкнуло… понеслось вниз…


…а потом ладонь пронзило чудовищной болью!!!


– А-а-а-аа!!! – дико заорал Иван, спрыгивая с лавки и нанося удар вслепую.


Из кисти хлестала кровь, на полу валялся выбитый у яги нож, а в зубах старухи виднелась обагренная колбаска – отрубленный мизинец. Ее глаза жадно горели, седые волосы растрепались, а по нижней губе сочилась кровянистая слюна.


– Вкусен, жирен!!! – прорычала ведьма, со свистом проглатывая отрубленный перст и протягивая к Ивану скрюченные пальцы. Кривые ногти больше напоминали вороньи когти. – Сладко мясо человечье!.. Ну иди, иди сюда, мой поросеночек!..


– Яроми-и-и-ир!!! – взвыл княжич, прижимаясь к стене.


Ветхая дверь слетела с петель, и в избу ворвался серый мохнатый вихрь. Матерый волколак проревел что-то нечленораздельное, бешено сверкая глазами, а потом увидел на полу свой нож. Яромир одним рывком метнулся к нему, на миг опередив бабу-ягу, и торопливо запихнул его куда-то в шерсть – выглядело это так, будто он всунул клинок себе в живот.


– Я же говорил – не спи!!! – рыкнул Яромир, перекрывая ведьме выход. – Ну что, бабушка, снова встретились?!


– Волхов сын?! – поразилась баба-яга. – Да откуда ж ты тут взялся, оборотень проклятый?!!


Крючковатые пальцы сделали резкое движение, словно толкая что-то перед собой, и Яромир вылетел из избушки, как будто им выстрелили из самострела. Огромный волколак пронесся добрый десяток саженей и со всего маху врезался в старую ель. Осыпалась хвоя, попадали шишки – человек-волк с трудом выпрямился, помотал мохнатой головой, злобно взрыкнул и вновь ринулся к избе. В лунном свете сверкнули зубы-сабли, когтистые пальцы бешено сжимались и разжимались, могучие плечи вздулись буграми, желтые глаза горели огнем…


– Мало тебе капкана, Серый Волк?! – остервенело каркнула баба-яга. – Ну так получай же!..


Она выхватила из-за пазухи длинный тонкий прут и выставила перед собой. Старческая рука мелко дрожала, загадочная веточка ходила ходуном – однако Яромир, несущийся к избе, замер, словно натолкнулся на невидимую стену, и резко попятился. В волчьих глазах промелькнул нешуточный страх.


– Самосек!!! Дурак, Самосек!!! – жалобно заскулил он, отступая назад и прикрываясь лапами. – Быстрее!!!


Иван, все еще держащийся за окровавленную ладонь, воспрянул духом. Он резко наклонился, нащупывая драгоценную рукоять, и в воздухе блеснул меч-кладенец! Баба-яга обернулась, что-то крикнула, но Иван нанес короткий быстрый удар. Чудесный меч сам докончил дело – он едва не вырвался из руки хозяина, вонзаясь в живот кошмарной старухе. Несмотря на закругленный кончик, Самосек пронзил бабу-ягу с легкостью, пришпилив ее к стене, словно муху.


Загадочный прутик вывалился из руки старой ведьмы. Яромир немедленно влетел в избу, торопливо придавил эту хворостину кадкой, и рыкнул:


– В топку ее, Иван, живо!!! В топку!!!


Яга Ягишна завыла, царапая клинок. Несмотря на ужасную рану, крови не вытекло ни капли – да и вопила старуха вовсе не от боли, а от злобы. Самосек ощутимо извивался, мерцая во тьме, – будь на его месте другой меч, обычный, баба-яга давно бы уже освободилась.


– Выдергивай!!! – приказал Яромир, хватая старуху за плечи. Волчьи когти разодрали лохмотья и кожу, но крови опять-таки не вытекло ни капли. Словно и вовсе ее не было в бабе-яге…


Иван одним резким рывком выдернул кладенец, а оборотень резко поднял бабу-ягу на весу, едва не стукнув ее головой об потолок, и швырнул в гостеприимно распахнутую печь. Места там оказалось вполне достаточно – чай, бабушка не одни только караваи пекла…


Совместными усилиями волколак и княжич прижали заслонку, с трудом перебарывая бьющуюся в агонии старуху. Боль и огонь придали старой людоедке сил – она ратовала так, что Иван с Яромиром справлялись еле-еле.


– Задвижку!.. – рявкнул оборотень.


Иван повернул голову – и верно, заслонка была снабжена толстой железной задвижкой. Он торопливо всунул ее в паз и устало выдохнул – теперь можно было и отпустить. Крики и вой поджаривающейся ведьмы слегка поутихли.


– Бесова бабка!.. – едва не расплакался он. – Палец мне отрубила!..


– Ну-ка, дай посмотрю… – взял его за запястье Яромир, незаметно успевший кувыркнуться через голову и оборотиться человеком.


Да, мизинец было уже не спасти. От него осталось всего полфаланги, а остальное сейчас преспокойно лежало в брюхе бабы-яги. Теперь, когда пыл битвы поутих, сменившись воплями и стуком горящей старухи, боль нахлынула пуще прежнего – руку обжигало, словно огнем.


Яромир сыпанул на культяпку белого порошка из кисета и поспешно забормотал скороговоркой:


– На море, на Океане, на острове на Буяне, лежит бел-горюч камень Алатырь. На том камне, Алатыре, сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, руду желтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю я Ивана Берендеева от порезу. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань.


Иван чуть не взвыл – в первый момент ему показалось, что проклятый оборотень присыпал рану мелкой солью. Но уже в следующий миг боль бесследно улетучилась, сменившись нудным зудом и покалыванием. В голове что-то ритмично застучало, как будто там угнездился выводок дятлов, а кровавый поток резко остановился, точно зачарованный… впрочем, именно так оно и было.


Княжич болезненно закусил губу, заматывая обрубок тряпицей, и спросил, едва не плача от жалости к самому себе:


– А снова не отрастет, да?..


– Ты ж не оборотень, – усмехнулся Яромир. – Не отрастет. Ничего, не горюй! Мизинец – не ладонь, и без него прожить можно. Да еще на левой руке… Вот кабы старуха тебе уд срамный отрубила…


Иван в ужасе схватился между ног – при одной мысли о таком непотребстве по тулову пробежала морозная дрожь.


– У-у-у, ведьма!.. – шарахнул в печь кулаком он.


Печь ощутимо вздрогнула. Из топки вырвался язык огня и одновременно с ним – дикий вой:


– Выпусти бабушку, кожедер проклятый!!! Язвы Моровой на тебя нет, лишай гнойный!!! Выпусти бабушку-у-у-у-у!!!


– Жарься молча, старая, не ори! – прикрикнул на нее Яромир. – Все, Иван, пошли отсюда…


– А ну, изба, поворотись!!! По старому присловию, по мамкину сословию – шугани гостей незваных!!! – озлобленно прорычала баба-яга из печи.


Избушка затряслась. Яромир с Иваном выкатились из нее кубарем, пораженно глядя, как толстые столбы, действительно заканчивающиеся своего рода лапами, выкапываются из земли, как изба отряхивается курицей… а затем делает первый шаг. И второй. И третий.


Дом Яги Ягишны и в самом деле оказался очень даже живым.


– Прыгай, Иван, удирать надо!.. – кувыркнулся через голову, принимая звериное обличье, Яромир.


Княжич с ходу взметнулся на спину оборотню, и тот пустился бежать что есть мочи. Изба испустила громогласный рев, подобный клекоту исполинской выпи, бросилась следом, но довольно скоро завязла меж вековыми стволами. Бегать взапуски по этакой чаще столь громоздкое чудище не могло…


А изнутри доносился безумный вой поджаривающейся старухи:


– Спалили бабушку, спалили!!! Призываю Лихорадок, Лихоманок, на вас, на ваши головы!!! Приидите, сестры, возьмите их, наведите порчу, наведите муки!!! Смерть, смерть, смерть!!!


Эти крики и проклятья преследовали Ивана с Яромиром еще очень долго…


– Хорошо хоть, нож вернул… – пробурчал Серый Волк, огибая разлапистые ели. – Мне без этого ножа худо было бы…


– Нож… – шмыгнул носом Иван. – Я из-за твоего ножа пальца лишился! Как я теперь без мизинца-то?


– А на кой тебе мизинец? Да еще левый? Что с него проку?


– А-а-а! А в носу ковырять знаешь как ловко?.. было… Эх, такой палец был…


Княжич еще очень долго смотрел на свою четырехпалую ладонь и обиженно шмыгал носом.


– Не расстраивайся, Иван, и без пальца люди живут! – весело крикнул Яромир. – Главное, чтоб девки любили!


– Ну, это, конечно, да… – согласился Иван. – А что это там за деревьями полыхает?.. Эвона как красиво!..


– Заря, вестимо. Погоди чуток – еще полпоприща, и выйдем на открытое место, а там уж и Ратич твой, как на ладони…


Однако Яромир ошибся. Полыхала отнюдь не заря. Точнее, не только она…


То догорал Ратич.





Глава 7



Яга Ягишна, средняя из трех сестер-ведьм, все еще стучала и вопила. Однако уже совсем слабо – несмотря на сверхъестественную живучесть, даже баба-яга вполне способна умереть. Дым ел глаза, становилось все жарче…


Силы оставляли поедучую ведьму. Старуха-людоедка уже только бессильно шипела и корчилась, тщетно пытаясь хоть что-нибудь наколдовать – проклятая печь, которую она сама же и зачаровала никого не выпускать на волю, теперь обернулась против хозяйки…


– Проклинаю… – еле слышно прохрипела она.


– Кого? – послышался холодный равнодушный голос.


И в следующий миг заслонка отлетела, словно ее рванул сам Святогор, – задвижка сломалась, петли вылезли из пазов с мясом. У бабы-яги тотчас открылось второе дыхание – она выметнулась из печи, готовая убить, разорвать, сокрушить того, кто так необдуманно ее освободил… но тут же резко остановилась.


Посреди избы стоял тощий старик в железной короне, безучастно глядящий на беснующуюся ведьму.


– Кащеюшка, ты ли?.. – облегченно прошамкала баба-яга. – Да как же вовремя-то!..


– Я всегда вовремя, – безразлично ответил Кащей Бессмертный, отбрасывая печную заслонку и разворачиваясь к выходу.


Обожженная, обгоревшая, полузадохшаяся баба-яга семенила рядом, искательно заглядывая в глаза кошмарному старику. За дверью ее лицо исказилось в блаженной улыбке, волосатые ноздри шумно втянули свежий воздух.


Изба, перехваченная Кащеем, настороженно стояла меж деревьями, переминаясь с лапы на лапу. За ней виднелся вытоптанный след-бурелом – будто десяток лосей прошел единым строем.


– Ох, Кащеюшка, я уж не чаяла живой-то выбраться, думала – все, конец бабушке пришел… – ухмыльнулась редкими зубами она. – Ты каким часом здесь-то, а?..


– Так, мимо пролетал, – пожал плечами Кащей, вступая в колесницу, запряженную летучим змием. – Решил вот заскочить, показать тебе новую невесту. Взгляни – хороша ли?


– Ой, хороша!.. – одобрительно кивнула старуха, глядя на сладко спящую красавицу. – Часом, не боярина ли Патрикея дочка?.. та, что за Игоря-князя замуж вышла?.. та, что еще у сестрицы моей младшенькой ведовству обучалась?..


– Она самая.


– Ну, Кащеюшка, ты ходок! – хихикнула баба-яга. – У живого мужа жену выкрал?!


– Уже не живого. Князя Игоря я убил.


– И правильно! – скрипнула зубами старуха. – Я ж тебе не сказала – это братец его младшенький меня в печку законопатил! Братец! Да еще Волха сынок с ним был – середульний, шерсть песья!..


– Сын Волха? – проявил легкий интерес Кащей. – Забавно. Хек. Хек. Хек. И куда же эти двое направились?


– Да куда?.. Известно, куда! К братцу небось, в Ратич!.. Фу, фу, фу! Не найдут уже братца-то, а?.. – хихикнула Яга Ягишна, подталкивая Кащея локтем. – Как раз на похороны успеют!


– Да, похороны будут большие, – равнодушно кивнул старик. – Я разрушил весь Ратич. Змей Горыныч сейчас везет домой ратников и добычу.


Баба-яга разинула рот. Желтые глазищи пораженно выпучились, она растерянно глядела на Кащея, а потом прошептала:


– Дак ведь это… дак ведь князь Глеб-то… он же мстить полезет!.. Он же войска соберет – войной на тебя пойдет!..


– Именно, – согласился Кащей. – И я буду его ждать. Хек. Хек. Хек.


– Ах вот оно как… – задумчиво оскалилась старуха. – Ой, ладно придумал, ой, ладно!.. Давно пора!.. Давно!.. Ой, а меня ли не примешь к себе, а?.. В компанию-то?.. Силушки больше нет терпеть, так уж охота намстить им всем!.. Не пожалеешь, Кащеюшка, я уж для тебя так расстараюсь, так расстараюсь!..


– Тогда собирай манатки, старая, и перебирайся к моей столице, – равнодушно приказал Кащей. – Я сейчас как раз созываю всех наших. Уже очень скоро Русь падет перед моими ордами.


– Да я мигом, Кащеюшка, мигом! За мной не заржавеет! – встрепенулась бабка.


Кащей хлестнул крылатого змия вожжами и тот начал разбегаться – подняться в воздух с лесной поляны было для него нешуточной задачей. Однако он с ней справился.


Через несколько минут сзади послышался свист и рев. Кащей обернулся – его нагоняла огромная железная ступа для толчения льна. Старуха, сидящая в ней, изо всех сил загребала воздух железным же пестом, набирая все большую скорость. Сзади оставался бурлящий воздушный кокон, словно пронесся ураган или грозовая туча.


Поравнявшись с Кащеем, бабка бросила пест на дно ступы и схватила метлу – это орудие она использовала для торможения. Прутья завихрились деревянным водоворотом, и ступа начала замедлять ход, подстраиваясь под более медленного змия. Тот яростно зашипел, выдыхая клубы пара, – неожиданный соперник ему не понравился.


– Ну что, Кащеюшка, наперегонки?! – весело прошамкала Яга Ягишна, скалясь заостренными зубами.


– А где изба? – спросил старик.


– Догоняет, куроногая! – отмахнулась старуха. – Вон, вона, глянь-ко – видишь, деревья валит?..


Кащей замедлил ход и обернулся – действительно, в чаще уже виднелась свежая просека. Избушка на курьих ножках перла напролом, снося стенами молоденькие елочки и огибая более старые. А выбравшись на равнину, она разогналась по-настоящему, безуспешно стараясь догнать хозяйку.


Деревянные лапы-ходули так и мелькали в воздухе. В земле оставались глубокие следы, ветхая крыша подпрыгивала в такт бегу, ставни дребезжали, выстукивая бешеный ритм. Слепое деревянное чудовище неслось, не разбирая дороги, – любой встречный будет безжалостно раздавлен.


– Лети себе, Кащеюшка, я нагоню! – крикнула бабка, неожиданно сворачивая и снижаясь к лесу. – Перемолвлюсь-ка с Хозяином Лесным словечком…



Вернувшись домой, в Костяной Дворец, Кащей Бессмертный первым делом отправился в святая святых – в казну. Там, только там он чувствовал себя по-настоящему живым, только над грудой золота он еще мог испытать какие-то человеческие чувства… да, среди них безраздельно господствовала алчность, но это все-таки тоже чувство…


– Злато мое… – шептали сухие обескровленные губы в каком-то безумном экстазе. – Злато… Мое… только мое… Сокровище… Мое сокровище…


Костлявые пальцы перебирали монеты в полном одиночестве – никто больше не допускается сюда, в эту святыню. Два самых древних и могучих дивия вечно стоят на страже у входа – любого зарубят, кто сунется без спроса. Свежую добычу складывают здесь, и Кащей уже сам, своими руками затаскивает ее внутрь и раскладывает по ларцам и скрыням.


– Мое… мое злато…


Никто, кроме него самого, не знал точно, насколько богат властелин этих земель. Собственно, он и сам уже точно не знал – чтобы пересчитать эту гору, не хватит и целой жизни.


Огромная зала – в ней легко может разместиться целый княжеский терем…


…и огромная гора монет, слитков, украшений, каменьев, драгоценного оружия. Неисчислимое множество сундуков – взгляд теряется среди них, не в силах отличить одного от другого…


Порой Кащей что-то тратил – даже у него иногда бывали расходы… но редко, редко… За тысячи лет он собрал неисчислимые богатства, и не собирался без серьезной нужды расставаться ни с единой монеткой.


– Никому… никому… никогда… только мое… только мое…


Ауреусы, дебены, денарии, динары, дирхемы, драхмы, дукаты, златники, милиарисии, номисмы, рупии, сестерции, сикли, силиквы, солиды, сребреники, статеры… Здесь были монеты всех стран и эпох. Одни – новехонькие, недавно отчеканенные, другие – совсем старые, полустертые. Были даже такие монеты, о которых и сам Кащей не мог сказать с уверенностью, где и когда они появились на свет.


А уж самоцветы!.. Агаты, аквамарины, алмазы, аметисты, бериллы, бирюза, гранаты, диопсид, жадеит, изумруды, кварц, лазурит, лунные и солнечные камни, малахит, нефрит, опалы черные, белые и огненные, родонит, рубины, сапфиры, топазы, турмалины, хризолиты, хризопразы, цирконы, шпинель, янтарь, яшма… Самые крупные и дорогие лежат на отдельных подставках, поменьше – в шкатулках и сундуках, мелочь вовсе свалена вперемешку, огромной переливающейся грудой.


Золотые и серебряные диски капали меж пальцев, как вода. Холодные змеиные глаза неотрывно смотрели на них, едва ли не светясь от алчности. Сундук за сундуком, ларец за ларцом, скрыня за скрыней… Княжеская казна, взятая в разоренном Ратиче, мгновенно потерялась здесь, как теряется корец воды, вылитый в озеро.


Из тьмы на пересчитывающего накопленные сокровища Кащея глядели восемь неподвижных глаз. Своего рода «казначей» – чудовищный мизгирь, уже несколько веков неотлучно пребывающий при царском золоте. Те редкие тати, что каким-то чудом ухитрялись пробраться сквозь железную кустодию, неизбежно попадали в пасть этому ожившему кошмару.


Перебирание монет продолжалось довольно долго. Но в конце концов Кащей Бессмертный все же нехотя оставил их в покое и покинул сокровищницу. Алчный золотой огонь в глазах погас, они снова стали тусклыми и безжизненными.


Старик в железной короне без малейшего усилия захлопнул тяжеленную каменную дверь, повернул в замке ключ и резко зашагал прочь, оставляя за спиной двух дивиев, закованных в железо. Безмолвные истуканы даже не шевельнулись – их не заботило ничто, кроме сохранности хозяйской казны.


– Все прошло, как планировалось? – пробасили сзади. – Не было ли непредвиденных препон?


Это был необычный голос – громогласный полушип-полурык. Почти так же разговаривает Змей Горыныч, только гораздо громче, с таким рокотом и гулом, словно вдруг обрел речь водопад.


– Ратич уничтожен, – равнодушно ответил Кащей. – Можем постепенно начинать переброску войск – если князь Глеб отреагирует, как я предполагаю, он помчится на нас быстрее бешеного тура.


Раздался удовлетворенный злорадный хохоток. Его обладатель чуть ускорил шаг, и теперь над левым плечом Кащея замаячил остроконечный шлем в виде луковицы.


А под шлемом… под шлемом начинался людоящер ростом в косую сажень[29] – широкоплечий, покрытый темно-бурой, почти черной мелкой чешуей, с огромной пастью, маленькими остроконечными зубами, парой узких вертикальных ноздрей помимо всякого носа, большими миндалевидными глазами и двумя крошечными дырочками вместо ушей. Облаченный в роскошный атласный кафтан с длинными рукавами и воротником-козырем, он все равно оставался чудовищем. Не помогали даже пуговицы из чистого золота, обнизанные жемчугом.


Сам Тугарин Змиуланович, каган людоящеров и старший воевода Кащея.


– Сколько у нас времени? – прорычал он.


– Достаточно, – сухо ответил Кащей. – Пока в Тиборске узнают о произошедшем, а великий князь соберет силы, пройдет не один день. Нам некуда торопиться.


– Особенно если учесть, что мы уже почти готовы… – оскалился Тугарин.


Да, это и в самом деле было так. Кащеева рать уже больше года непрестанно стягивалась к Костяному Дворцу – неслышно, неприметно. На Руси об этом никто даже не подозревал – ни один из русских князей не держит в Кащеевом Царстве подсылов и подглядчиков. Слишком уж быстро эти храбрецы исчезают в никуда…


Это «никуда» чаще всего означает чрево Змея Горыныча.


Скорее всего, провокация с уничтожением какого-нибудь приграничного города состоялась бы только через два месяца, когда землю покроет зимний снежок. Но тут в Костяном Дворце совершенно неожиданно объявился князь Игорь, разыскивающий похищенную жену… и Кащей просто не смог устоять перед таким подарком судьбы.


В результате все произошло так, как произошло.


Сопровождаемый верным соратником и помощником, Кащей прошел по длинной анфиладе и спустился в огромное подвальное помещение. Здесь располагались кузнечные цехи – в них ковали доспехи, оружие… и дивиев.


Да, именно так. Прямо сейчас на каменном полу скакали и прыгали десятки «незавершенных» – уродливых скрюченных карликов с безумными взглядами и тонюсенькими хилыми конечностями. Причем у каждого имелась всего одна рука, одна нога и один глаз.


Именно такими дивии рождаются первоначально – до «перековки» их называют оплетаями или половайниками. Эти уродцы не способны передвигаться нормально – им приходится складываться надвое, чтобы хоть как-то переползать с места на место.


А в глубине цеха прямо сейчас шла работа. Кащей прошел под каменными сводами, не обращая внимания на жар, пышущий со всех сторон, и искры, сыплющиеся прямо за шиворот, и остановился у огромной плавильной печи. Там орудовали клещами крохотные, но чрезвычайно сильные мужички – горные карлы из великого Каменного Пояса. Едва ли в локоть[30] ростом, с бородищами до пояса, они с легкостью перетаскивали тяжеленные слитки металла, вращали шестерни, ворочали рычаги…


– Для чего посторонний в цеху?! – раздался трубный грохочущий бас. Однако он тут же стал на полтона ниже: – Охти мне… Не серчай, хозяин, не признал тебя…


– Не забывайся, карла! – рыкнул на него Тугарин.


Сам-с-Ноготь, старшина горных карлов угрюмо засопел, сдвинув густые брови.


– Не тебя меня учить, ящерица… – фыркнул он. – Я таких, как ты, с кашей ел, клещами плющил…


– Да ну?! – продемонстрировал мелкие зубки людоящер. – Проверим?


– Прекратить перебранку, – холодно приказал Кащей. – Ну что, как движется работа? Долго мне еще ждать?


– А вот сам посмотри, хозяин! – махнул рукой Сам-с-Ноготь.


По цеху неспешно двигались хитроумные машины, управляемые карлами. Одна из них, самодвижущаяся телега на восьми колесах, подвезла к печи доспех дивия – полный комплект брони, раскрытый посередине подобно ужасной Железной Деве. То, что находилось внутри, также напоминало ее нутро – сплошь иглы, шипы, крючья, шестеренки, какие-то трубки, каплющие вонючей слизью…


– Желающий есть?! – прогремел Сам-с-Ноготь.


Десяток оплетаев мгновенно метнулись к нему, что-то пискливо крича. Старшина карлов схватил за плечо подоспевшего первым, а остальных брезгливо отогнал. Обделенные уродцы наперебой зашипели, запротестовали, но все же неохотно вернулись к прежним прыжкам и ужимкам в дальнем конце цеха.


Оплетай-счастливчик выглядел особенно изуродованным. Единственная нога кривая и бесформенная, рука тощая и закрученная поросячьим хвостом, голова приплюснутая. Крохотное чудовище отвратительно скалилось, рассматривая Кащея и Тугарина. Людоящер что-то негромко рыкнул.


Сам-с-Ноготь задвигал руками, подавая знаки подручным. В цеху вечно стоял такой шум, что горные карлы разработали свою «молчаливую» азбуку. Бородатые коротышки понимают друг друга без слов, по одним лишь жестам.


Несколько мастеровых подхватили оплетая и принялись укладывать его в нутро доспеха. Тот по-прежнему лишь глупо скалился.


Он не перестал скалиться, даже когда в его тело впились десятки игл, а половинки брони начали закрываться. Медленно, очень-очень медленно. Несколько минут прошло, прежде чем они окончательно схлопнулись, испустив еле слышное шипение. Из щелей выступила дурно пахнущая кровянистая слизь.


Карлы заработали рычагами, и доспех принял вертикальное положение, подпираемый сзади хитрым устройством. Выдвинулись две пары огромных клещей, удерживая железного истукана за грудь и пояс, и он неторопливо поехал к печи, из которой поднимался зеленоватый дым. Во все стороны разносился визг заключенного внутри оплетая.


– Клепки заканчиваются! – тревожно воскликнул один из карлов.


– Так пойди накуй!!! – гаркнул на него Сам-с-Ноготь, управляя сложной системой. – Вот, батюшка, готово, принимай нового ратника!


Визг и вопли стихли. И из печи, лязгая и погромыхивая, вышел свежий дивий – уже полностью «собранный», заключенный в железный самодвижущийся гроб. Теперь наружу ему не выбраться уже никак – живое мясо оплетая перемешалось с металлом, сотворив Кащею нового безгласного воина. Могучего, бронированного, безжалостного, не знающего сна и усталости, не нуждающегося в пище, не способного на страх и сомнения…


Узкие прорези в шлеме горели тусклым огнем – истукан смотрел на своих прежних сородичей без малейшей приязни. Он перестал быть одним из них, из оплетая став дивием. Теперь у него не осталось собственной воли, собственных мыслей, собственных желаний – все это успешно заменят приказы Кащея Бессмертного.


Каждый «незавершенный» мечтает о такой судьбе.


Кащей равнодушно кивнул, по-хозяйски осматривая остальных оплетаев. При желании он мог бы «перековать» их всех за одну седмицу – нет на свете лучших ковалей, чем горные карлы Каменного Пояса, да и железа у Кащея пока что вдосталь. Но тогда эти воины станут последними – облачившись в «железную кожу», дивии перестают плодить себе подобных. Новых больше не появится. А они и так множатся медленней, чем равлик ползет по ветке: дети у этих уродцев рождаются на удивление редко.


Поэтому Кащей «перековывает» их уже на закате жизни, когда подступает старость, и становится ясно, что избранный уродец в продолжении рода не поможет больше ничем. Все оплетаи в этом подвале – дряхлые старики.


А вот в железных телах они могут жить веками – пока не проржавеет хитрый внутренний механизм, пока не иссякнут темные чары, оживляющие всю эту механицию.


Тугарин Змиуланович что-то неразборчиво рявкнул, простукивая безмолвного дивия, словно пустой котелок. Тот не сопротивлялся – стоял равнодушным истуканом, не шевелился, не двигал ни единым членом. Каган людоящеров не слишком одобрял эти ожившие механизмусы – ценил за высокие боевые качества, но все равно не одобрял.


Холодная кровь рептилий не мешает людоящерам следовать древнему кодексу чести – в битвах они всегда придерживаются определенных правил. Возможно, именно поэтому люди уничтожили их так легко – ныне от народа ящеров осталась жалкая горстка, вытесненная в холодные полночные земли. Теплолюбивый народ кое-как приспособился к суровым условиям… но только кое-как.


С каждым годом их остается все меньше.


В Кащеевом Царстве есть и люди – те же татаровьины. Однако куда больше народов нечеловеческих – дивии, псоглавцы, людоящеры, навьи, горные карлы, черные мурии, самоядь… Русы, не разбирающиеся в таких тонкостях, зовут их всех скопом – дивьими народами, людьми дивия. Зачастую в это наименование включают и тех, кто Кащею вовсе неподвластен – леших, водяных, русалок, полуденниц… Эти природные духи пока еще обитают достаточно широко – при желании они даже могут жить бок о бок с людьми, ухитряясь оставаться незамеченными.


– Превосходно, – развернулся к выходу Кащей Бессмертный. – Продолжайте работу – ваши труды очень скоро нам пригодятся.


Сам-с-Ноготь угрюмо кивнул, вытирая закопченное лицо рукавицей.


– Не забудь, коротышка – на закате в тронный зал! – рыкнул Тугарин, на секунду обернувшись. – К царю на совет!


– Сам не забудь, ящерица… – мрачно буркнул карла.


Действительно, на сегодня Кащей запланировал большой совет. А завтра… завтра он отбывает на переговоры с возможными союзниками. На полудень, на восход, на полуночь – всюду, где еще остались древние создания и народы, последние осколки былых времен и эпох…


Но это будет завтра.


– Не зайти ли нам в сераль? – предупредительно спросил Тугарин. – Я слышал, мой царь обзавелся новой супругой? Теперь число вновь выровнялось?


– Да, теперь их снова ровно пятьдесят, – равнодушно ответил Кащей. – Очень недурной экземпляр, нужно сказать.


– Так мы…


– Нет. Вначале – еще ниже. К капищу Кумарби.


Даже Тугарин слегка вздрогнул. Кащей действительно взялся за дело всерьез – вот уже много веков он не будил этого древнего демона…


Костлявый старик в царском одеянии и огромный людоящер в кафтане воеводы спускались очень долго. Ступень за ступенью, все ниже, ниже, ниже, ниже… Этот ход вел в такие глубины, в какие не совались даже храбрейшие из кащеевых слуг – говорят, по нему можно добраться до самой Нави…


Но так далеко Кащей опускаться не стал. Он остановился несколько раньше – на площадке, переходящей в длинную темную галерею. По ней древний царь-колдун двинулся уже в одиночестве – Тугарин остался ждать его у лестницы. Прозрачные роговые веки медленно сомкнулись, каган уселся на нижнюю ступень и погрузился в глубокий сон ящера…


Галерея не освещалась ни единым лучиком. Но Кащею Бессмертному не нужен свет, чтобы различать очертания предметов – он шел уверенно, ни разу не оступившись. И дошел до огромного зала – посреди него рос исполинский дуб, упираясь корнями в потолок.


Как это огромное дерево могло жить здесь, в подземелье, без света и воды – загадка. Его листья почернели, но не опадали, корни шевелились, будто живые, а в самом центре красовалась огромное черное дупло.


Но Кащея интересовало не дупло. Его интересовала щель меж корнями – совсем крохотная по отношению к дубу, но огромная – рядом с человеком. Добрых пяти саженей шириной. Оттуда веяло могильным холодом, пахло гнилью и разложением.


Кащей остановился у этой жуткой расщелины и спокойно изрек:

Кощный боже, змиев отче,

Навий владыка зимний полнощный,

В подгорных норах хранящий клады,

В глубоких водах зарод творящий,

В подземных ходах иное зрящий,

Очами грозный, хладный-морозный,

Копьем грозящий, мару водящий,

Кощный боже, навий владыка.

Слово мое услыши, Кумарби.

На зов мой прииде, Отец Богов.



Ужасные чары подействовали немедля. Из трещины задул ужасный ветер, ветви подземного дуба закачались, в зале стало стремительно холодать, на стенах застыл мертвящий иней…


А вслед за ветром из трещины показалась огромная кровать – выкованная из чистого железа, совсем не подходящая для сна. Улечься на подобное ложе было бы верхом безрассудства – от него явственно веяло смертью.


С ложа очень медленно спустились две толстые заскорузлые ножищи. Следом за ними поднялся и их хозяин – леденящее кровь чудище, похожее на помесь медведя и большой обезьяны. Вместо одежды тварь покрывали толстые слои черной земли, каким-то чудом не сваливающейся с кожи. Когти на руках и ногах такие длинные, словно их не стригли веками, плечи широченные, покрытые крохотными роговыми пластинками. Лицо – неописуемо кошмарная харя. По счастью, нижняя его половина прикрывалась железной личиной, закрепленной на висках гвоздями, вбитыми прямо в живую плоть. Веки доходили едва ли не до подбородка – ужасный пришелец был слеп.


Из-под личины раздался гулкий нечеловеческий бас:


– Не называй меня Отцом Богов… Я перестал им быть многие тысячи лет назад… Я пал давным-давно… Я больше не Кумарби… Я даже не помню, когда и кто называл меня так… Теперь у меня другое имя… Совсем другое…


– Тем не менее, ты по-прежнему мой отец, – холодно ответил Кащей. – Я очень давно не призывал тебя. Но сегодня мне нужна твоя помощь.


– Что ж, я помогу… Тем, чем еще могу помочь… Но я очень ослаб с прежних времен… и продолжаю слабеть… Уже недалек час… недалек час, когда я просто лягу и умру… Теперь я Старый Старик… и время мое на исходе…


– Но еще не окончилось.


– Нет… Кое-что еще осталось… сохранилось… Я помогу, чем смогу… – выдохнуло чудовище. – Говори же, чем я могу помочь своему сыну?


– Многим. Для начала – ты должен послать клич, подчинить мне лембоев и выпустить на волю всю прочую нечисть.


– Хорошо, я сделаю это… Сделаю… Я больше не Кумарби… не Кумарби… но я все еще Вий…





Глава 8



В первый миг Иван стоял не дыша, не в силах вымолвить ни единого слова. Он то открывал, то закрывал рот, глядя на все еще пылающие развалины. Чистые голубые глаза, не замутненные даже крохотным признаком мысли, непонимающе взирали на то, что еще вчера было мирным городом.


– М-да… Кто-то успел раньше нас… – задумчиво выпятил губу Яромир. – Татаровья, что ли, набег сделали?.. Больше вроде некому…


– И-и-и-иго-о-о-о-орь!!! – истошно завопил Иван, приложив ладони ко рту.


– Да тише ты, дурак!.. – аж присел Яромир. – Глотка бычачья… и умишко такой же! Чего ты орешь?!


– Брата зову! – возмущенно нахмурился княжич.


– Брата… Головой сначала подумай! А если те, что город пожгли, еще там?..


– Посеку!!! – схватился за рукоять Самосека Иван.


– А если они тебя?


– Княжича?!! – выпучил глаза Иван. – Не посмеют!!!


– Если это тот, о ком я думаю… еще как посмеют. Пошли лучше, посмотрим…


Впрочем, смотреть там оказалось особо не на что. Почти все деревянные здания погибли от пожара, порожденного драконьим пламенем. Каменных хоромин в Ратиче было не так уж много, но они тоже изрядно пострадали. Крепостная стена в двух местах обрушилась, от ворот остались обломки, а на улицах валялись трупы.


Многие сотни трупов.


Сразу стало ясно, кто именно здесь побывал – кроме русичей встречались и татаровьины. По сравнению с русичами потери Калина были ничтожны, но все же несколько косоглазых батуров таки остались лежать мертвыми на улицах Ратича.


От княжьего подворья тянуло дымом и доносились вопли. Горестный вой уцелевших – тех, кто сумел-таки схорониться от супостата в погребах, сараях, а то и просто сундуках. Таковых набралось три сотни с небольшим – в основном женщины, дети, старики.


Руководил ими осунувшийся отец Онуфрий – под его началом были разведены погребальные костры, куда стаскивали многочисленных мертвецов. Святой старец выглядел сломленным и раздавленным – куда только подевалась обычная суровость во взоре? Голова перевязана, на месте левого уха ужасная рана.


– Искони бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово, – тихо шептал архиерей, глядя на мертвых и умирающих. – Со святыми упокой, Христе, души рабов Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная… Взыщи, Господи, погибшие души сии, аще возможно есть, помилуй… Неисследимы судьбы Твои… Не постави мне во грех сей молитвы моей, но да будет святая воля Твоя… Все в руце Твоей, Господи…


– Владыко! – раздался оклик. – Владыко!


– Иванушка! – бросился к княжичу отец Онуфрий, прервав молитву. – Ох, слава Господу, живой!


– Прости, владыко, опоздал я… – пробормотал Иван, по-детски кривя губы. – В пути задержался…


– И хорошо! И хорошо, что задержался! – замахал на него архиерей. – Кащей бы тебя не пощадил! Как брата бы…


– Брата?.. – сразу уловил главное Иван, отодвигая отца Онуфрия в сторону.


Игорь Берендеич лежал в домовине мирно и спокойно, словно просто прилег отдохнуть. Однако Иван сразу же заметил неестественное положение головы – брату сломали шею.


– Кто?.. – с трудом выговорил он.


– Не руби сплеча, сыне, не нужно сразу…


– Кто?!! – тряхнул его за плечи Иван. – КТО?!!!


– Кащей Бессмертный, – мрачно ответил отец Онуфрий. – Кащей все это сотворил, Иванушка, Кащей…


– Ага, точно, – подтвердил Яромир, принюхиваясь к воздуху. – Был здесь Виевич, совсем недавно был… Вон, доселева могилой попахивает… Да еще дерьмищем змеиным… это, к слову, не Горыныч ли так нагадил?..


– Он, паскудина, – сухо кивнул отец Онуфрий.


Действительно, от дальнего конца двора, где раньше располагалась главная беретьяница, все старались держаться подальше. Теперь на том месте кружились тучи мух – обожравшийся дракон тут же и справил большую нужду. До самой крепостной стены прослеживался широченный пролом – Змей Горыныч не сумел взлететь без большого разбега. Смердело так, что все морщились, а кое-кто даже выметал харч себе под ноги.


Впрочем, большинству собравшихся было как-то не до того…


– Беда пришла на Русь, Иванушка! – грозно нахмурился архиерей.


– Да уж вижу… – безучастно ответил княжич, все еще глядящий на мертвого брата.


– Не то! Не о том говорю! Мертвые уже у престола Господня, их не вернуть, им не помочь! А вот…


– …отмстить?! – догадался Иван. – Верно, владыко, отмстить нужно!


– Опять не о том мыслишь, сущеглупый!


– Не о том?!! – горестно простонал княжич, опуская очи долу. – Опять не о том?!! Да о чем же тогда мне мыслить, владыко?!


– На меня смотри, неслух! – гневно ударил его посохом по плечу архиерей. – Что тебе даст месть?! Разве воскресит она твоего брата?! Разве поднимет Ратич из руин?! До времени не о мести думать надобно – о защите! О том, чтоб невинных оборонить! Кащей с Ратича только начал – он дале пойдет, все княжество Тиборское пожечь хочет! А там и еще дале, пустоумный! Сам Антихрист идет с восхода – Гог и Магог наступают!


Иван шмыгнул носом и напряженно наморщил лоб, безуспешно пытаясь уразуметь сказанное – говорит-то батюшка красиво, правильно, только вот понять бы еще, что именно…


– Все исполню, владыко, что повелишь, все сделаю… только делать-то что?.. – робко спросил он. – Вразуми!


– До князя поспешать надобно, Иванушка! – строго сказал архиерей. – Рассказать ему! Чтоб в готовности пребывал!


– Рассказать?.. – задумчиво усмехнулся Яромир. – То есть – сделать именно то, что нужно Кащею?..


Отец Онуфрий только теперь обратил внимание, что княжич Иван явился не один. Он окинул Яромира придирчивым взглядом и промолвил:


– Здрав будь, православный. Кем будешь? Как звать-величать? Какого рода?


– И тебе привет… православный, – продемонстрировал волчий оскал оборотень. – Зовусь я Яромиром, родителей своих помню плохо – сиротинкой горемычным рос. Живу в лесу бобылем, охочусь помаленьку, рыбку ловлю…


– Яромир, ты что… – удивленно обернулся Иван, но тут же получил локтем в живот и зашелся кашлем.


– Ох, прости, княже, не зашиб?.. – с деланной озабоченностью начал отряхивать его Яромир. – И как же это я так неудачно-то?..


– Имечко славное… – задумчиво кивнул архиерей. – Видно, хорошего роду-племени, раз такое носишь… А не скажешь ли мне, как ты с княжичем-то нашим знакомство свел?


– Из беды меня княжич выручил, – вновь улыбнулся Яромир. – Загиб бы без него. Деревом меня придавило – три дня лежал, выбраться не мог…


– Яромир, да каким еще дере… уп-бубух!.. кха!.. кха!..


– Эхма, что же я неуклюжий-то какой сегодня?! – схватился за голову оборотень. – Княже, ты лучше присядь, отдохни, а мы тут со святым отцом побалакаем, обговорим все ладком… Так что, владыко, говоришь, Кащей всех порешил, кроме тебя одного?..


– Ну еще вон сколько-то христиан по погребам попряталось… – проворчал отец Онуфрий. – Сам не видишь?..


– Вижу… А в полон, значит, никого брать не стал… Да, примета недобрая… – задумался Яромир.


– Да… а ведь нет, вру, одного полоняника все ж взял! – вспомнил архиерей. – Точней, не полоняника – полоняницу. Сам зрел – была у него в телеге летучей молодка, ликом пригожая… хм-м-м, погодь-ка, православный, дай Господь памяти… да, точно! Не просто молодка, а женка княжеская! Василиса, боярина Патрикея дочка!


– Не та ли, что у Овдотьи Кузьминишны в служанках ходила? – вспомнил Яромир.


– У нее, у ведьмы старой… – сварливо буркнул отец Онуфрий. – И сама, небось, ведьмой стала – только молодой… Я ж, сыне, затем в Ратич и приехал – последить за этой княгиней скороспелой…


– Ясненько…


– Ну да. А ты, православный, сейчас не в Тиборск ли?..


– Скорее всего. Куда ж еще-то, владыко?


– Это хорошо. Удачно, что вы с Иванушкой тут оказались – службу мне малую сослужите, – благожелательно посмотрел на оборотня отец Онуфрий. В его голосе не было слышно ни вопроса, ни просьбы – архиерею даже в голову не пришло, что кто-то может его ослушаться. – Передашь князю все, что здесь видел. А я тут на некое время задержусь – людям помочь надобно… Кони-то у вас есть?..


– Найдутся, владыко.


– Хорошо. А то, может, моего Фараона возьмете? Добрый конь! Хоть и черен, аки вороново крыло, а только развей его, почитай, на всей Руси не сыщешь – я его еще жеребенком взял, самолично взрастил! Глянь-ка!


Яромир бросил взгляд в указанную сторону. Там действительно стоял могучий угольно-черный жеребец – без всякой привязи, спокойно глядя на святого отца. В отличие от прочих коней, распуганных татаровьями, Фараон почти сразу же вернулся к хозяину.


– Нет, не нужно, у нас свои, – отказался волколак.


– Ну, было бы предложено…


Иван тем временем уселся на край колодезного сруба, непонимающе глядя на негромко беседующих Яромира с отцом Онуфрием. Он растерянно почесал в затылке, безуспешно силясь сообразить – с чего это Серый Волк вдруг брехать начал?.. Да еще дерется! Почему бы не рассказать батюшке все как есть – что Яромир некрещеный и вообще оборотень?..


– Ах ты!!! – хлопнул себя по лбу княжич, запоздало сообразив, с кем именно его свела судьба. – Ну, хитер, волчара!..


– Ась?.. – обернулся архиерей, о чем-то препиравшийся с волколаком.


– Да это он не тебе, владыко, – торопливо дернул его за плечо Яромир.


Теперь Иван смотрел на него уже со счастливой улыбкой – так гордился собственной смекалистостью. Догадался же все-таки! Сам, безо всяких подсказок!


Такое с княжичем случалось довольно редко.


– Все, пошли, коней наших заберем! – окликнул его Яромир.


– Каких еще ко… уй-еее!!!


– Ты б, паря, поосторожнее, что ли! – недовольно пробасил отец Онуфрий, подозрительно косясь на Серого Волка. – Третий раз уже локтищем своим…


– Ненароком, владыко, Бог видит – ненароком! – насмешливо прищурился оборотень.


Зайдя в лес, Яромир сунул Ивану котому с харчами и длинный промасленный сверток, смародеренный в Ратиче, а затем одним резким кувырком перекинулся в волка. Княжич уже привычно вскарабкался ему на спину – на поверку ездить на волколаке оказалось даже удобнее, чем на лошади. Да и быстрее раза в три-четыре – Яромир и в самом деле почти не уставал, бежал полным ходом по любому бездорожью.


В свертке оказались ножны для Самосека – оборотень все-таки нашел время заглянуть в княжью оружейную. Самое ценное оттуда забрали татаровьины, но осталось вполне достаточно. Мечей эти косоглазые вообще не трогали – в кащеевом войске мечников не так уж много, у них другое оружие в ходу.


– А чего ты батюшке такое сказал? – полюбопытствовал Иван. – Про коней?..


– Сказал, что у нас в лесу два коня остались – быстрые-пребыстрые.


– Соврал, что ли?.. – удивился княжич. – А зачем?


– А ты что хотел? Чтоб я ему выложил, на чем ты действительно ездишь? А если он меня святой водой обольет?


– А что будет? Сдохнешь, что ли?


– Нет, с чего бы вдруг? – удивился Яромир. – Промокну просто. А тебе что, нравится, когда тебя водой обливают?


Оборотень некоторое время угрюмо молчал, а потом неохотно добавил:


– Не люблю я попов ваших. Уж больно они к нам… необычным… ну, не любят они нас… тоже…


– Ну так! – кивнул Иван, ковыряя в ременной петле ножен новую дырочку, чтобы удобнее носить на бедре. – А как же? Вот, о прошлом годе в Любимовке волкодлак дитя малое утащил – и сожрал!


– И что? – огрызнулся Яромир. – А о позапрошлом годе на ту же самую Любимовку разбойники налетели – шесть дворов пожгли, двенадцать человек убили, да всех девок пригожих снасильничали! Так что ж после этого – всех русских людей поголовно на костер отправлять, раз среди них такая сволота попадается?


– А еще вы некрещеные ходите, – простодушно добавил Иван.


– Потому и ходим. Я если и захочу вдруг окреститься – кто ж мне позволит?


– А ты что – хочешь?


– Сдурел? На кой бес мне ваш мужик на кресте? Мне и Перуна с Велесом хватит.


– Ты про нашего Христа так не говори! – обиделся Иван. – Не забывай, в чьем княжестве живешь!


– А ты не забывай, на чьей спине едешь. Щас вот сброшу – пешком в свой Тиборск попрешься…


– В Тиборск? А мы что – в Тиборск?


– А ты как думал? Брата старшого предупреждать… – усмехнулся оборотень. – Хоть и не по сердцу мне, что мы как раз Кащею на руку играем… Ему это, ясное дело, нужно зачем-то…


– А отец Онуфрий как же? – обернулся Иван.


– Тоже помаленьку следом тронется. Ему там запряжку троечную собирают. Дело небыстрое, татаровья всех лошадей из конюшен повыгнали, а Горыныч еще и огнем вслед дунул – теперь их разве только сам Велес соберет… Ну ничего, может, хоть одноконную снарядят – а то верхом этому святому отцу сейчас неудобно… Ему же брата твоего везти – на похороны… Но мы по-всякому быстрей доберемся – меня еще ни одна тварь о четырех копытах не обгоняла…


Меж Ратичем и Тиборском около двухсот верст. Пешему – добрая седмица ходу, конному – три-четыре дня. Но чаще все-таки четыре – это в поле всаднику раздолье. А Тиборское княжество на три четверти – дремучий лес, поэтому дорог хороших и в помине нет, одни только направления. По лесным тропам путешествовать опасно – и разбойники пошаливают, и звери дикие, да и нечисть порой еще кой-где встречается… Тот же леший запросто может каверзу подстроить – а осенью они как раз особенно злы. Опять же Царство Кащеево под боком – оттуда тоже порой забредает… всякое.


Яромир Серый Волк отлично знал дорогу – борзолапый оборотень неоднократно бывал и в Ратиче, и в Тиборске. Он запросто мог преодолеть это расстояние за один-единственный день. Но в этот раз что-то шло не так…


Волколак не узнавал мест, по которым бежал. Тропинки странным образом исказились. Вот, казалось бы, знакомая тропка – ан нет, прошел немного, оканчивается буреломом непролазным. Он то и дело замечал, что движется по одним и тем же местам, словно ходит кругами. Не помогал и нюх – запахи путались, переплетались, да и знакомых среди них отчего-то не попадалось…


Час шел за часом. Солнышко перевалило за полудень, а толку по-прежнему не было. Княжич с оборотнем окончательно заблудились. Яромир все больше супил шерстнатые брови.


– Все, слезай! – наконец остановился он.


– Обедаем? – догадался Иван, с готовностью расстегивая котому.


– Это само собой, – кивнул Яромир, оборачиваясь человеком и вонзая зубы в кулебяку с творогом. – Заблудились мы чего-то, Иван… Леший нас водит.


– Как?.. Тебя?.. Так ты ж оборотень!


– Оборотень, оборотень… – угрюмо отмахнулся Яромир, оглядываясь по сторонам.


Место, где они устроили привал, выглядело совершенно незнакомо. Деревья мрачно шевелились, точно живые, трава под ногами выглядела какой-то чужой, а за рядами стволов виднелось озерцо – и Яромир понятия не имел, что это за озерцо такое, как называется.


Не слышно было даже птичьего щебета.


– Ау-у-у, меня кто-нибудь слышит? – негромко крикнул Яромир.


– Я слышу, – простодушно откликнулся Иван.


Оборотень только криво усмехнулся и принялся расхаживать взад-вперед, настороженно прислушиваясь к звукам и запахам.


– Господи, куда же ты нас завел? – благочинно осенил себя крестным знамением княжич.


Этот простой жест кому-то, похоже, не понравился. Деревья вокруг явственно вздрогнули, колыхнулись. Вдали послышался тихий злорадный хохот – но в нем чувствовался и испуг.


– Хм-м-м… – задумчиво прищурился Яромир, втягивая воздух ноздрями. – А ну-ка, Иван, раздевайся!


– Это зачем?! – набычился княжич, невольно хватаясь за шапку.


– Сымай платье, говорю! – поморщился оборотень, в свою очередь стягивая рубаху и ноговицы. – Делай как я!


И то, и другое он сначала от души отряхнул о ближайшее дерево, а затем вывернул наизнанку и надел уже так. Иван, все еще недоуменно морща лоб, неохотно последовал его примеру. С изнанки дорогая свита оказалась даже более приглядной, чем снаружи – очень уж изгваздал Иван одежу за время путешествия.


– А шапку? – спросил он.


– Тоже выверни. И сапоги местами перемени.


Самому Яромиру было легче – он-то босой. А вот Ивану оказалось неудобно – правый сапог на левой ноге и наоборот ужасно жали.


– Ах ты, граб поганый, мать твою[31] раз по девяти, бабку в темя, деда в плешь, а тебе, сукину сыну, сунуть жеребячий в спину и потихоньку вынимать, чтоб ты мог понимать, как[32] твою мать, сволочь! – холодно, даже отстраненно произнес Яромир.


– Ты это чего вдруг? – покосился на него Иван.


– Лешие матюгов сильно не любят, – хмуро объяснил оборотень. – И молитв ваших, христианских, тоже – ты попробуй, может, выйдет что…


Иван почесал в затылке, потом припомнил старую молитву-заклиналку, которой научила еще старая нянька Пелагея, и послушно повторил:


– Избавь, моя молитва, от того, на кого я думаю: на шута, пусть шут погибнет, на всех врагов, пусть все враги погибнут. Как подкова разгибается, пусть так все враги, все шуты разорвутся!


– Еще вот это съешь, – протянул ему древесную щепку Яромир.


– Это чего?


– Лутовка. Липы кусочек. Съешь, съешь – помогает.


Иван заметил, что Яромир и сам грызет такой же, и неохотно взял щепку в рот. Чувствовал он себя при этом ужасно глупо – будто бобер на вечерней трапезе.


То ли помогло вывертывание платья наизнанку, то ли матюги Яромира, то ли молитва Ивана, то ли съеденные лутовки, но оборотень постепенно начал смекать, где они находятся. Среди запахов проявились знакомые, на глазах объявилась тропка, доселе словно бы притаившаяся за деревьями… да и само солнце на небе повернулось будто бы иначе.


– Вот ведь! – едва ли не сплюнул Яромир. – Бесов полисун, завел же таки! Глянь-ка на небо! Нам на полудень нужно было идти, а мы на полуночь пошли, да и топтались кругами, едва-едва в болото не забрели! Воду видишь?.. Это мы к самой Сухоне вышли!


– Так Тиборск-то совсем в другую сторону! – возмутился Иван.


– Я знаю! – развел руками оборотень. – Тьфу, и чем я этого граба прогневил? Не иначе, за бабу-ягу обиделся…


– А может, он с Кащеем в сговоре?


– Да вроде не должон… – засомневался Яромир. – Кащей со здешними полисунами особо не ватажится… С тутошним хозяином они уж годов десять, как рассорились…


– А может, помирился?


– Ну я-то откуда знаю?.. Чего ты привязался?


– Я к тебе ничем не привязывался! – обиделся Иван. Немного подумал и добавил: – Хотя надо бы. Уж больно ты шибко несешься – того и гляди, грохнусь…


Лесной хозяин упорно не оставлял княжича с оборотнем в покое. Тропы извивались змеями, в глазах мерцало, ветер постоянно менял направление. Молитвы и матюги помогали… на время.


А потом все начиналось сызнова.


Яромир бежал, плотно сжав челюсти. Мохнатые уши стояли торчком, чутко вслушиваясь в происходящее вокруг, мокрый нос шевелился и морщился – запахи продолжали путаться и колебаться, не давая нормальной ориентировки.


Впрочем, теперь, в вывернутой наизнанку одежде, козни лешего все же порядком ослабли. Да и съеденные лутовки давали себя знать. Медленно, но верно двое путников продвигались на полудень, к Тиборску.


Однако все же скорее медленно, чем верно. Солнце клонилось к закату, а до города все еще оставалась добрая сотня верст. К этому времени притомился даже матерый оборотень – мохнатые лапы едва шевелились, язык вывалился набок, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Несмотря на то, что добросердечный Иван давно слез и шел своим ходом, огромный волчара все равно плелся еле-еле, через силу.


– Ф-фух-х… – наконец шлепнулся на пузо он. – Бесов полисун… Завести не удалось, так он дурманом меня опутывает, вялость насылает…


Волк с трудом приподнялся на передних лапах и перекатился набок, с явственным хрустом оборачиваясь человеком. Далось ему это нелегко – глаза помутнели, пальцы мелко дрожали, на босых ступнях вздулись синюшные вены. Сейчас Яромир в самом деле выглядел на свой истинный возраст – семьдесят семь лет.


Оборотень с трудом достал из-за пояса волшебный нож, отобранный у бабы-яги, приложил лезвие к губам плоской стороной, и начал глубоко дышать, словно чахоточный больной над лекарственным паром. Постепенно посеревшая кожа вновь начала наливаться румянцем…


– Ветер подымается… – выдохнул оборотень, поднимая голову. – Ночью ураган будет – с грозой, с ливнем… Нужно где-то переждать…


– Ты полежи пока, отдохни, а я тут пошарю, поищу, – предложил Иван, касаясь плеча одурманенного товарища.


– Далеко не уходи… – вяло приказал Яромир. – Если что – кричи… И про кладенец не забывай…


Про кладенец Иван забывать уж точно не собирался. Он передвинул перевязь с ножнами поудобнее, чтоб, если что, выхватить одним движением, проверил стрелы в туле и осторожно двинулся на разведку.


Солнышко пока еще не село, хотя и виднелось уже где-то совсем рядом с небоземом. Лес наполнили вечерние сумерки, деревья качались на ветру – он действительно все усиливался. Отовсюду полз сизый туман, и из него тянулись еловые лапы. Иван запахнулся в роскошный плащ, поднял повыше воротник, но все равно дрожал – эх, кабы кожух[33] сюда, тулупчик хоть какой-нибудь!


Между елями вдруг замерцал огонек. Иван пригляделся – и различил чьи-то очертания. По лесу кто-то шел. Неспешно, неторопливо.


– Эй! – крикнул княжич. – Эгей, обожди!


Незнакомец даже не замедлил шагу. Он продолжал спокойно идти по лесной тропинке, удерживая в руке… Ивану показалось, что это горящая лучина.


– Дожидай! – крикнул княжич, устремляясь следом. – Эгей, дожидай!


Спина по-прежнему маячила впереди, не замедляясь и не ускоряясь. Иван припустил что есть духу, но расстояние до лесного путника даже не думало сокращаться.


– Да стой же ты!!! – гневно воскликнул Иван. – Стой, говорю, а не то стрелу в спину пущу!


Незнакомец продолжал невозмутимо двигаться.


– Я не шучу! – обиженно крикнул ему вслед княжич. – Что, не хочешь по-хорошему?! Ну так не кляни меня потом, коли убью ненароком!


Иван решительно выдернул лук из налучья, наложил стрелу – с округлым наконечником-шариком, чтоб действительно не порешить упрямца, – натянул тетиву до самого уха, прищурил правый глаз, беря точный прицел, немного наклонил лук влево и… разжал пальцы.


Стрела унеслась вдаль с оглушительным свистом. Не подвел молодого богатыря глазомер – угодил Иван упрямому незнакомцу аккурат посередь спины.


И тот сей же миг… растаял в воздухе.


– Ах, чтоб тебя!!! – взвыл Иван, с ужасом обнаруживая прямо перед собой топкое болото.


Вот еще буквально только что его и в помине не было. Продолжай княжич догонять наваждение, безусловно также подосланное лешим, так угодил бы прямо в трясину. Твердой земли впереди оставалось с дюжину шагов, не больше.


– Яроми-и-и-и-ир!!! – приложил ладони ко рту Иван, озираясь по сторонам и с запозданием соображая, что понятия не имеет, с какой стороны пришел. – Яроми-и-и-ир, ау-у-у-у!!!


– Ну чего орешь, чего ты опять орешь? – бесшумно выскользнул из-за дерева оборотень. – Тут я, тут… Пошли, я там избушку нашел охотничью… Развалюшка, но ночку переждать сгодится.


– Как нашел-то? – обрадовался Иван.


– Вестимо как – по запаху… Леший тебя за собой увел, а от меня отвязался – сразу и нюх вернулся, и блукать перестал… А силы я и так ножом восстановил…


– Не зря, значит, я за этот нож палец-то потерял? – невольно коснулся обрубка на руке княжич.


– Не зря. Это, Иван, нож особенный – силы восстанавливает, супротив порчи помогает, от колдовства дурного защищает…


– Волшебный, значит? А это все, или еще чего могет?


– Ну, если им человека пырнуть, так кровь потечет, а может и смерть приключиться… – рассеянно ответил Яромир. – Тоже полезно иногда. Колбасу, опять же, резать можно при случае… Отцовское наследство, не заяц чихнул… Чай, помнишь, кто у меня батька-то?..


– А я зато Рюрикович, – обиделся Иван. – Где там твоя избушка?


На небольшой поляне, притулившись под елью-великаншей, и в самом деле стояла крохотная промысловая избушка – вероятно, охотники из близлежащей веси срубили себе домик для зимней охоты. Беличьи, куньи, лисьи меха особенно хороши в снежную пору, после линьки – именно в эту годину их и нужно добывать.


Но зимнее время еще не пришло. Птичьи стаи уже собираются в теплые края, все чаще в небе слышно прощальное курлыканье, листья на деревьях пожелтели, но до первого снега пока что далеко.


В стылой избе было холодно. Яромир остановился на пороге, постучал по косяку и хмуро сказал:


– Дедушка-соседушка, пусти переночевать на одну ночь, сделай такую милость…


Возражений не последовало. То ли домовой ничего не имел против, то ли вовсе его не было в этой развалюхе.


В любом случае традиции были соблюдены, и путники вошли внутрь. Оборотень плотно запер дверь, проверил петли, прошелся пальцами по мху, утепляющему потолок, и устало выдохнул:


– Ночуем здесь. Ты таганом займись, а я выйду ненадолго…


– Зачем? – нахмурился Иван, вытаскивая несколько полешек из груды в углу.


– По нужде! – огрызнулся оборотень, исчезая за дверью.


Вернулся он довольно скоро. Княжич уже развел костер и теперь лениво грыз печеное яблоко. Яромир уселся рядом, порылся в котоме и принялся за нехитрую ужину – вяленого карпа с репой.


– Сыр будешь? – предложил Иван. – Хороший.


Оборотень что-то пробурчал, но отказываться не стал.


Каменка в лесной хижине отличалась приличными размерами. Дров требовалось мало, и нагрелась изба довольно быстро. Вместе с потуханием углей исчез и угар. Яромир закрыл дымоход в стене, и стало тише. Снаружи по-прежнему бушевали ветер и дождь, но здесь, внутри, было тепло и уютно.


– Спасибо тому, кто эту избу строил… – добродушно сказал Иван, укладываясь на нары. – Да, постеля, конечно, не княжеская, ну да ладно, мы не гордые…


Яромир его примеру не последовал. Он уселся за столом и настороженно глядел на дверь, время от времени шевеля ушами. Иван завороженно глядел, как он это проделывает – он и сам одно время пытался научиться ими шевелить, но так и не преуспел. А у оборотня это выходило лихо – фись!.. фись!..


– Меня научишь?.. – с надеждой попросил княжич.


– Не-а, – лениво ответил Яромир. – Спи давай.


– А ты чего? Так и будешь всю ночь куковать?


– Так я ж оборотень, – пожал плечами Яромир.


Иван задумался. Потом осторожно спросил:


– И?..


– То ли не знаешь?.. У оборотня тела как бы два. Пока я волк – человек спит. Пока человек – волк отдыхает. Весь день на четырех лапах бегал, человечья личина отдохнула вволю, вот спать и не хочется. Ночку человеком посижу – а к утру опять волк бодрый, беги куда хочешь. А человек – снова спи-отдыхай.


– Ишь как мудрено-то все… – наморщил лоб Иван. – Это ты чего, выходит, вроде как двоедушник?


– Вроде того… только все наоборот. У двоедушника две души в одном теле. А у оборотня – два тела при одной душе. У меня и раны потому быстро заживают – раненая личина из здоровой силу черпает, через нее лечится. Давай, спи уже…


А княжич и без того храпел вовсю. Да громко так, залихватски, от души! Рев водопада?.. Громовые раскаты?.. Горный обвал?.. Нет уж – если вы не слышали храпа Ивана, сына Берендеева, вам неведомо, что такое настоящий шум!


Оборотень с усмешкой глянул на этого здоровенного парнягу, вместо погремушки прижимающего к груди кладенец, и вновь упер взгляд в дверь. Звериное чутье услужливо сообщало, что этой ночью обязательно пожалуют гости…


И они пожаловали.


В шуме ветра и ливня постепенно начали появляться новые звуки – тяжелые шаги и скрип, словно перетаскивали старую корягу. Яромир потянул носом – но нет, новых запахов не появлялось, по-прежнему только хвоя и еловая смола.


Дождь продолжал заливать лес. Оборотень протер крохотное слюдяное оконце – но это помогло мало, снаружи оно было испачкано еще сильнее. До ушей по-прежнему доносились неспешные скрипучие шаги – теперь уже с противоположной стороны. Незваный гость бродил кругами, с каждым разом подходя чуть-чуть ближе.


– А-вой!.. – раздалось снаружи. – А-вой!..


Яромир бросил взгляд в сторону спящего княжича – тот продолжал дрыхнуть как ни в чем не бывало. Здоровый сон молодого русича вряд ли потревожили бы и громовые раскаты. Кстати, они тоже имели место быть – но, по счастью, очень далеко, едва слышно. Молнии полыхали на самом горизонте – едва видные, как искорки в ночи.


– А-вой, а-вой, а-вой! – звучало все громче. – А-вой!!!


Задвижка, благоразумно задвинутая оборотнем, щелкнула, словно отодвинутая невидимой рукой. Дверь распахнулась настежь, едва не сорвавшись с петель.


И на пороге выросла огромная фигура.





Глава 9



– Пробудись, княгинюшка… – донеслось до Василисы сквозь сон. – Пробудись…


Красавица широко зевнула, потянулась и попыталась открыть глаза. Удалось это не сразу – веки упорно не желали подниматься. Под ними чесалось, словно сыпанули песком. Но в конце концов Василиса Премудрая все же сумела разомкнуть очи и кое-как приподнялась на подушках.


Она лежала на роскошном ложе. Кругом резьба и позолота, великолепный балдахин сделан в виде восточного шатра и украшен султанами из перьев, ножки из чистого золота, подушки пуховые, одеяла из черных соболей, покрывало атласное…


Вокруг, низко склонив головы, стояли челядинки – судя по лицам, чудинки и мордвинки. Ни одна не смела даже поднять глаз… хотя нет, одна все-таки смотрела на Василису, как на равную.


И Василиса сразу же сердито прищурилась. Она привыкла всегда и везде чувствовать себя прекраснейшей из прекрасных… но эта особа вполне могла поспорить с ней на равных. Белокурая, румяная, черноокая, с длинными вычерненными ресницами, идеальными телесными пропорциями, одетая в пеструю накидку, усеянную драгоценными камнями.


– Ты кто? – придирчиво осмотрела ее с головы до ног Василиса.


– Можешь звать меня Зоей, варварка, – снисходительно усмехнулась красавица. – Или как меня называл жених – Каллипигой…


Василиса немедленно залилась звонким смехом. Усмешка тут же сбежала с лица Зои – она поморщилась и неохотно констатировала:


– Ты знаешь греческий.


– Конечно!.. – продолжала смеяться Василиса Премудрая. – Каллипига… Каллипига, ну просто умри – нарочно не придумаешь!.. Как это по-нашему будет… Прекраснозадая?..


– Мне больше нравится Прекраснобедрая, – сухо ответила Зоя. – Вставай, сестра, скоро сюда пожалует наш муж…


А вот эти слова подействовали на Василису ведром ледяной воды. Она мгновенно замолчала, выпучила глаза и спросила, слегка заикаясь:


– К… какой м… муж?.. Игорь?.. П… почему вдруг с… сестра?..


– О, да ты же еще ничего не знаешь! – вернулось веселое настроение к Зое. – Ну-ну-ну… Сразу запомни, варварка: ты – самая младшая жена! Я над тобой главная!


– То есть как?..


– То есть так! – радостно показала язык ехидная красавица. – Оденьте-ка ее!


Прислужницы немедленно принялись сновать вокруг Василисы, заворачивая ее в дорогие ткани, пудря, румяня, делая прическу и усеивая украшениями. Княгиня не обращала на них внимания – это и без того было для нее привычным. Голова полнилась совсем другим – мысли сумбурно сновали туда-сюда, пытаясь осознать, что с ней случилось и куда она попала.


Зоя явно поняла, о чем думает растерянная княгиня. Она жалостливо обняла подругу по несчастью за плечи и участливо сказала:


– Ну… ну… не все так плохо.


– То есть еще хуже? – насторожилась Василиса.


– Да нет… вставай, дурочка, пошли. Уже скоро господин наш пожалует – плохо будет, коли опоздаем… Я тебе в пути все обскажу в подробностях…


Покинув горницу, Василиса оказалась в дивном саду. Здесь цвели великолепные цветы, зрели чудесные плоды, на ветвях пели удивительные птицы. На миг показалось, что ее перенесли далеко на полудень, куда-нибудь в Персию или Индийское Царство.


Однако на деле она по-прежнему находилась в Костяном Дворце. В серале Кащея круглый год стоит лето, нет снега, дождей и ветра, а в воздухе всегда разлито несказанное благоухание. Царь нежити хранит своих наложниц так же бережно, как золото и самоцветы в сундуках.


Но это Василису не обрадовало. Наоборот, она почти мгновенно начала наливаться дурной желчью. Дело в том, что кроме нее и Зои у Кащея оказалось еще сорок восемь жен.


И все – ничуть не менее красивые.


– А у старичка губа не дура… – с трудом выговорила она. – Где он их столько набрал?!


– Со всех концов света… – рассеянно ответила Зоя. – Вон, вон, смотри – это Мнесарет. Она самая старшая жена, большуха наша. От нее держись подальше. Почти такая же злющая, как сам Кащей. И лет ей уже полторы тысячи…


Василиса недоверчиво осмотрела великолепную златокудрую красавицу, скучающую у фонтана.


– Она такая СТАРАЯ?!!


– Да мне ведь тоже уже под сорок… – жалобно задрожали губы Зои. – А я самая младшая жена… хотя теперь уже нет, теперь ты – самая младшая. Мы ведь здесь не стареем совсем, сестрица…


У Василисы отвалилась челюсть, а глаза округлились так, что княгиня стала похожа на сову. Она некоторое время молчала, а потом решительно потребовала рассказать ей все по порядку, ничего не скрывая.


И Зоя рассказала. Причем очень охотно – чувствовалось, что младшая жена Кащея любит потрепать языком.


Оказалось, что сераль Кащея Бессмертного существует столько же, сколько и сам Костяной Дворец. А сколько это в пересчете на обычные годы – никто толком не знает. Однако красавица Мнесарет, наистарейшая здешняя обитательница, была самой дорогой гетерой в Сиракузах времен правления тирана Гиерона. И по ее рассказам – тоже когда-то была здесь самой младшей женой.


Впрочем, на рассказы этой «молодой старухи» как раз полагаться не следовало – несмотря на чары сераля, голова у нее давным-давно пришла в полнейшее расстройство. Порой она впадала в безумную истерику, начинала пороть несусветную чушь, бросалась на товарок с кулаками. И среди самых старших жен подобное поведение не было редкостью – попробуй-ка, проживи тысячу лет в этом чудесном саду на положении живой игрушки царя-колдуна…


Рано или поздно непременно сойдешь с ума.


Выяснилось, что сбежать из сераля – дело почти безнадежное. Собственно, охраны и вовсе нет, но зато есть одна маленькая проблема – чары вечной молодости действуют только здесь. Выйди за порог – и станешь такой, какой должна быть. Зоя это даже продемонстрировала – делала шаг, переступая невидимую черту, и резко менялась, становясь на двадцать лет старше. Возвращалась обратно – снова юная красавица. Она повторила этот трюк несколько раз, весело смеясь при виде ужаса и отвращения на лице Василисы.


Соответственно – большинство жен вообще не могут покинуть сераль. Попросту упадут мертвыми, а то и рассыплются в прах. Однако порой они все-таки это проделывают – когда окончательно надоедает жить. Именно поэтому Кащею время от времени приходится подыскивать новых супружниц – этот педантичный старик любит порядок и круглые числа.


Так что сбежать можно только в самом начале – пока еще ты молода на самом деле, а не благодаря темным чарам. Зоя, к примеру, уже даже не пыталась – привыкла к безмятежному спокойствию и роскоши сераля и откровенно боялась окружающего мира. Да и резко стареть не хотелось…


Василиса проверила, шагнула за порог – ничего не случилось, она ничуть не изменилась. То есть – самая младшая жена может расхаживать по Костяному Дворцу свободно… а то и покинуть его вовсе… Однако Зоя тут же ее разочаровала – своя кустодия в серале все же имеется, просто стоит она чуть подальше. И выпустить не выпустят, как ни проси, как ни уговаривай. Это дивии – они неподкупны и неумолимы. Даже разговаривать не умеют, истуканы железные…


Сама Зоя родилась в Царьграде. Как и Василиса, она с младых ногтей искала себе лучшей судьбы, мечтая повторить историю императрицы Феодоры, сумевшей выбиться на самый верх из простой актрисы. Как и она, Зоя прекрасно понимала, что красота – страшная сила… если уметь ее применять. Поэтому своей внешности она уделяла огромное внимание – много спала, принимала молочные и фруктовые ванны, пользовалась всевозможными средствами для макияжа…


Правда, проведя двадцать лет в серале Кащея, она перестала заботиться об этом так, как когда-то. Ради чего, спрашивается?.. Но вот раньше, раньше… В высшем свете Царьграда Зоя славилась своей красотой, как никто другой. Волосы она красила в голубоватый цвет и посыпала золотой пудрой, на ресницах всегда была дорогая арабская тушь, ногти рук и ног – размалеваны розовым лаком… А как роскошно она в свое время одевалась!..


Однако теперь Зоя вспоминала об этом уже без удовольствия. Именно этот блеск и пышность привели к тому, что однажды ночью в ее окне показалась чешуйчатая морда, а костлявые руки сунули в лицо тряпку с настоем сон-травы… В коллекции Кащея Бессмертного стало на одну игрушку больше.


Хотя, может оно и к лучшему?.. Ведь два года назад дивный Константинополь захватили и разграбили немецкие витязи, в очередной раз пошедшие воевать Гроб Господень… И как им только не надоело доселева?..


Пока не прибыл сам господин, Зоя познакомила Василису с прочими наложницами. Все без исключения – удивительной красоты и благородного происхождения. Не меньше чем боярышни, а то и княжны. Имелись даже королевские дочки. Кащей оказался женишком разборчивым, кого попало в свой гарем не брал…


Василиса только и успевала поворачиваться – Зоя то и дело тыкала пальцем в очередную красавицу:


– Скандрасвати, из Полночного Декана… Иоанна, племянница короля Вильгельма… Зейнаб, дочка имама… Тхиеу Тиен, из Вансуана, младшая сестра императора Ли-куанг-Фука… Тегканбе, дочь асантехене… Валерия, патрицианка, из Рима… А вон Ольга, дочь вашего князя Владимира!


– Какого из?.. Мономаха, что ли?..


– Нет. Того, который на сестре басилевса женился, Анне.


– Красное Солнышко?! – округлились глаза Василисы.


Она пораженно посмотрела на апатично жующую персик женщину. Ей по меньшей мере двести лет! И она дочь Владимира Святого!


– А…


– Тихо!.. – испуганно вздрогнула Зоя, хватая Василису за руку. – Бежим, Кащей идет!


– А…


– Что, звона не слышишь?!


И в самом деле – где-то в отдалении монотонно звякал колокольчик. Прочие жены крайне неохотно потянулись на зов – некоторых, самых ленивых, подталкивали дивии, вынырнувшие словно из ниоткуда.


Василиса сочла за лучшее пойти самой.


Так вот он какой – ее новый супруг… Там-то, в тереме, она его как следует не разглядела, времени не было. А здесь… Сердце сразу испуганно провалилось в пятки – Василиса впервые пожалела о том, что вообще затеяла всю эту интригу. Теперь-то она прекрасно видела, какой глупостью было вмешивать в свои игры Кащея Бессмертного!


– Ты чего?.. – подтолкнула ее локтем Зоя. – Стой ровно!


Василиса едва удерживалась, чтобы не упасть в обморок. Ее поставили в самом конце длинной шеренги красавиц, возглавляемой Мнесарет. Кащей медленно шествовал вдоль нее, на несколько секунд задерживаясь у каждой супруги, пристально рассматривая ее с ног до головы, словно желая убедиться, не подменили ли на другую.


Однако в ледяных глазах сквозило лишь равнодушие.


Оправившись от первого испуга, Василиса начала жадно рассматривать это бессмертное чудовище, силясь уловить хотя бы каплю человеческой слабости, на которой можно будет сыграть. Конечно, Кащей стар и уродлив, но ради важного дела можно и перетерпеть… А там уж она найдет способ заставить похитителя играть по ее правилам…


Только вот Кащей совсем не выглядел влюбчивым мальчишкой, вроде того же Игоря. Чем-чем, а легкой добычей его не назовешь, соблазнить такого будет трудненько… Даже железные истуканы-дивии, казалось, проявляли больше сладострастия, нежели этот ходячий скелет.


– Да, поработать придется немало… – поджала губы Василиса.


– Что? – повернулась Зоя.


Но княгиня лишь отмахнулась. Она торопливо вспоминала всевозможные способы бросить мужчину к своим ногам. Какую тактику избрать здесь?.. Притвориться недотрогой?.. Или, наоборот, безумно влюбленной?.. Показать Кащею, за что ее прозвали Премудрой?.. Или лучше сыграть наивную дурочку?.. А может, просто подсыпать любовного настоя?.. Этот рецепт Василиса вызнала у бабы-яги едва ли не первым, хотя пока что ни разу не применяла – нужды не было, своими силами отлично справлялась.


– А, новенькая, – послышался равнодушный голос.


Василиса вздрогнула – за раздумьями она пропустила момент, когда очередь дошла до нее. И все мысли сразу улетучились – взамен пришло оцепенение и ужас. Неподвижное лицо-череп, испещренное мерзкими струпьями, нависло над ней ликом самой Смерти, змеиные глаза смотрели пристально, не моргая, как будто ощупывая без пальцев. На миг у княгини появилось странное желание сдернуть железную корону с плешивой макушки… но она тут же его подавила.


– Неплохо, годится, – сухо кивнул Кащей, закончив осмотр приобретения. – Как ты думаешь?


– Я не разбираюсь в человеческих женщинах, – прогудел Тугарин, угрюмо глядящий на кащеевых жен из-под сомкнутых век – будучи прозрачными, они не представляли взору преграды. – По мне – ничего особенного. Кожа тонковата. Бледная. Волосы какие-то… желтые. Нездоровый цвет. Может, лучше обрить ее наголо? А заодно и всех остальных?


– Нет, этого мы делать не будем, – невозмутимо ответил Кащей.


– Мое дело предложить… – буркнул людоящер.


Кащей лишь пожал плечами и скомандовал:


– Начинайте свадебный ритуал.


Василиса еще очень хорошо помнила свою свадьбу с князем Игорем – времени прошло не так уж много. Вот уж где было торжество, вот где великолепие! Три дня нескончаемого пира, поезд свадебный, обручение, молебен, венчание… всего и не перечислишь. Архиерей венчал, все бояре на свадьбу собрались, великий князь Глеб в гости приезжал, сам первую здравицу за молодых молвил…


Однако здесь… здесь Василиса даже толком не сообразила, что свадьба уже закончилась. Ее просто подтолкнули к Кащею, тот равнодушно произнес несколько слов на непонятном языке… и все. Все – только что была вдова, а теперь снова новобрачная.


Кащей безразлично пихнул новую супругу обратно и отошел подальше. Он оглядел строй красавиц и начал неторопливо считать, переводя перст с одной на другую:


– Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать одна. Двадцать две. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать одна. Тридцать две. Тридцать три. Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сорок одна. Сорок две. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять. Сорок шесть. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. Пятьдесят.


– Все на месте! – прогудел Тугарин.


Пока он считал, Василиса наклонила голову к Зое и шепотом спросила:


– А подклет этой ночью будет или следующей?


– Что-что? – не поняла та.


– Ну, ночь брачная! Мне ведь с этим уродом в постель ложиться придется!.. или нет?..


Зоя удивленно расширила глаза, а потом прыснула, с трудом удерживаясь от хохота.


– Не придется… – с трудом выговорила она. – Кащею лет тыщи две, не менее – у него, небось, уж давно чресла высохли, да сморщились. Сама на него посмотри – ну чисто базилевс египтянский, которые в саркофагасах лежат! Где уж такому о сластях любовных думать!


– А зачем же ему столько жен?! – возмутилась Василиса.


– А так просто. Для красоты. Вот в саду у него цветы цветут, птички поют… и мы тоже навроде цветов да птичек. Может, перед другими чудищами хвастаться – кто больше красавиц наворовал…


Василиса ошеломленно замолчала, раздираемая двумя чувствами. С одной стороны – облегчение. То, что домогаться ее тела Кащей не будет, конечно, утешало. Уж очень неказисто старик выглядит – все равно что с высохшим трупом в постелю ложиться.


С другой же стороны… какое-то странное разочарование. Это что же – она, Василиса Прекрасная, да не сможет какого-то замшелого колдуна соблазнить?! И быть ей многие века в этом саду заместо птички заморской – чтоб Кащей гостей водил, похвастаться?!


Вот уж не бывать тому!


– Ну уж нет, не бывать по сему… – повторила вслух она, сверля глазами спину Кащея. – Посмотрим еще, кто кого, старый хрыч…


Служанки облекли Василису в какую-то сложную систему тканей и украшений, но сорочицу, по счастью, оставили старую. Ту самую, в которой она была во время похищения. Княгиня незаметно извлекла из потайного отделения пузырек с настоем люби-меня-не-покинь и торопливо брызнула немного на шею, запястья, локтевые изгибы и грудь. Рецепту этих духов княгиню научила баба-яга – мускус полночного оленя, восточная амбра, бобровая струя, немного пачули, розовое и сандаловое масла, несколько капель молока с медом и самое главное – трава ночница.


При точном соблюдении всех пропорций не устоит даже мертвый!


– О великий царь, позволь спросить тебя о некоторой малости! – окликнула Кащея Василиса.


Она придала голосу максимум теплоты и мягкости, сделав его музыкальным, «улыбающимся», наполнив каждое слово бархатом и нежностью. Даже бесчувственные дивии невольно вздрогнули – такой жар исходил от Василисы в этот миг.


Кащей молча обернулся. Выражение его глаз ничуть не изменилось – все то же ледяное равнодушие.


– Я слушаю, – спокойно ответил он.


Василиса улыбнулась, хлопнула ресницами и подошла к своему новому мужу. Двигалась она столь грациозно и красиво, что все невольно опустили глаза к ее прекрасным ножкам. Бедра плавно покачивались, ступни оставались на одной линии, создавая впечатление легкой скованности и стесненности.


Лишь Кащей по-прежнему смотрел ей в лицо.


Подойдя вплотную, Василиса еще раз улыбнулась, глядя Кащею в глаза, удержала взгляд немного дольше обычного, но потом все же отвела его чуть в сторону. Она приоткрыла рот, медленно проведя языком по верхней губе, и заговорила. Очень-очень тихо, еле слышным шепотом с придыханием.


Говорила она, собственно, ни о чем. О всяких пустяках. Упрекнула Кащея за такое бесцеремонное похищение из мужнего дома, интонацией, однако, показывая, что на самом деле нисколько не сердится. Задала несколько ни к чему не обязывающих вопросов, получив краткие сухие ответы.


Но самое главное – изо всех сил удерживала внимание Кащея, показывая ему себя так, как опытный купец показывает дорогой товар. Несколько раз медленно и страстно откинула волосы с лица, изредка поглаживала цепочку на шее, серьги, постоянно демонстрировала Кащею ладони и запястья, время от времени чуть наклонялась, чтобы в вырезе можно было разглядеть ложбинку меж грудей…


Но время шло, и Василиса все больше терялась. Пожалуй, проще и в самом деле соблазнить хладный труп – Кащей не проявлял ни малейшего интереса. Что же касается чудесной люби-меня-не-покинь, то даже страхолюдина Тугарин уже начал потягивать ноздрями аромат, взирая на Василису с некоторой симпатией, а у Кащея и нос-то ни разу не дернулся.


Да и способен ли он вообще обонять запахи?..


– А если покороче? – наконец перебил это мелодичное журчание Кащей. – Что ты от меня хочешь, Василиса?


– Я?..


– Да, ты. Теперь ты моя супруга, всякое твое желание будет исполнено, лишь попроси. И для этого вовсе не нужно стелиться половиком – я же знаю, что на деле вызываю у тебя лишь отвращение. Как и у остальных моих жен. И не думай, что меня это огорчает.


Красавица замерла с раскрытым ртом. Почему-то она почувствовала себя оплеванной.


– Я…


– Смирись со своим новым положением и не пытайся его изменить, – равнодушно посоветовал Кащей, разворачиваясь к выходу.


За плечами бессмертного царя взметнулся черный плащ, и скелетоподобная фигура зашагала прочь из сераля. Тугарин Змиуланович двинулся следом – хотя несколько медленнее, пару раз обернувшись в сторону Василисы. На чешуйчатой морде появилось странное выражение. Даже холодная нечеловеческая кровь ящера слегка разгорячилась от чар ратичской княгини… но только не та черная ядовитая слизь, что сочится в венах Кащея Бессмертного.


Василиса проводила старика в короне глазами взбешенной рыси. Из полуоткрытых губ явственно доносилось тихое шипение. Кулаки крепко сжались – ногти, накрашенные розовым лаком, впились в ладони, едва не прокалывая их насквозь.


– Охо-хо, сестрица, да неужто думаешь, ты первая? – тихо окликнула ее сзади Зоя. – Да тут, почитай, каждая, как появляется, так попервоначалу думает, что будет Кащеем вертеть, будто флюгером. Что старый и страшный, так на это тьфу, я и сама, помнится, когда-то одному деду песни пела, что влюблена безумно… Богатей был страшный, ростовщик…


– Замолкни, дура, – прошипела Василиса. – Я не какая-то царьградская куртизанка!


– Ну да. Ты у нас ратичская боярышня, конечно… – обиженно фыркнула Зоя.


– Я – Василиса Премудрая! – сквозь зубы процедила княгиня. – И я всегда добиваюсь того, чего хочу! Запомни! Всегда!


– Нет уж, сестрица, на сей раз не обломится тебе…


– А вот посмотрим! Скажи-ка, Кащей правду сказал? Если мне что понадобится… достаточно попросить?


– Да, конечно. Вон, любой служанке скажи – все доставят… Хоть каменьев самоцветных, хоть фруктов заморских, хоть шелков персидских… Кащей нас в роскоши содержит.


– В роскоши, говоришь… Ну что ж, посмотрим тогда… Добудь-ка мне блюдо подносное, каравайницу, ночву берестяную, сито лубяное, опару, воды теплой, закваски, муки белой, масла коровьего, яиц голубиных, сок ягодный, меда туес, вина красного, гвоздику, имбирь, корку померанцевую, малину сухую, да еще двух белых голубей. Обязательно белых!


Зоя с недоумением выслушала этот перечень, но не сдвинулась с места.


– Ну?! Ступай! – топнула ногой Василиса.


– Девочка моя, я пока еще не твоя чернавка, по поручениям твоим бегать не намерена, – подпустила холодка в голос Зоя. – Это во-первых. А во-вторых – почему бы тебе просто не пойти на нашу поварню, да самой не прихватить, что потребно? Или ноги уже не ходят? Что, притомилась вокруг Кащея задом вертеть?


– А, так тут есть поварня?.. – смутилась Василиса.


– Конечно. Думаешь, нас той же дрянью потчуют, что слуг да воев кащеевых?


Поварня в серале действительно отыскалась. Правда, не очень крупная – кащеевы жены по большей части не отличались аппетитом.


Молодая княгиня сразу развила бурную деятельность. Что-что, а по хозяйству она управляться умела – походи-ка десять лет у бабы-яги в служанках, так не такому научишься! Старая ведьма своим чернавкам присесть не давала – с темна и до темна на ногах, по горло в работе!


Печь была мгновенно истоплена, тесто замешено, все необходимые добавки заняли свои места, и Василиса медленно и осторожно приступила к самой сложной части действа. Здесь приходилось соблюдать величайшую осторожностью – ошибись чуть-чуть, и весь труд насмарку.


– А что это будет?.. – заглядывала ей через плечо Зоя.


– Пряник.


– Просто пряник?


– Да. Просто пряник, – закусила губу Василиса, разрезая голубиную тушку.


Она извлекла два птичьих сердца и замешала их в тесто наравне с прочим. Зоя вздрогнула – ей на щеку брызнула кровь.


В серале Кащея нет окон. Кажется, будто этот роскошный сад находится под открытым небом, но на деле над ним все же нависает каменный свод. Впрочем, совершенно незаметный – Кащей навел здесь очень сложные чары. Когда снаружи наступает утро – и в серале тоже наступает утро. Когда же снаружи наступает ночь… и в серале тоже наступает ночь.


И вот сейчас она как раз наступила. Василиса выглянула в сад, пошевелила губами, что-то подсчитывая, а потом вернулась обратно, последний раз посыпала тесто разными пряностями и смазала слоем меда.


Печь, разогретая за день выпеканием хлеба, все еще распространяла удушливый жар. Василиса приблизилась вплотную и некоторое время стояла неподвижно. Взопрев так, что на лбу выступил пот, она отерла его чистой тряпицей, провела ей же под мышками и выжала на пряник.


Зоя поморщилась – она-то уж начала было облизываться. Пряник выглядел довольно аппетитно… минуту назад. Василиса насмешливо улыбнулась и зашептала на свое печево, поводя глазами и хищно расширяя ноздри:

На море

на Окиане,

на острове на Буяне,

стояло древо;

на том древе

сидело

семьдесят,

как одна птица;

эти птицы щипали вети,

эти вети бросали на землю,

эти вети подбирали бесы

и приносили к Сатане Сатановичу.

Уж ты худ бес!

Кланяюсь я тебе и поклоняюсь, —

сослужи мне службу и сделай дружбу;

зажги сердце Кащея по мне Василисе

и зажги все печенья и легкое,

и все суставы по мне Василисе,

буди мое слово крепко,

крепче трех булатов во веки!



Дочитав присуху, Василиса поставила каравайницу в печь.


– Пусть постоит до утра, – устало сказала она. – А утром… утром надо как-то заставить Кащея это съесть…


– Это как же ты его заставишь?


– Ну… попотчую, когда в следующий раз придет.


– Так он, может, еще месяц не придет! Думаешь, он сюда каждый день является? У-у-у!..


– М-м-м… – сердито причмокнула Василиса. – А сам-то он где же столуется?.. и чем угощаться любит?..


– Да мне-то почем знать? Может, и вовсе ничего не ест – видела ж, какой он тощий?


– Надо узнать доподлинно, – решительно заявила княгиня.


– Это как же?


– А вот сама схожу, да и гляну…


– Дивии тебя не пропустят.


– А я их и спрашивать не стану, – улыбнулась Василиса.


Она порылась в потайном кармане сорочицы, и извлекла на свет божий округлую шапочку. Крохотную, сшитую из лучшего персидского шелка, почти прозрачную. Спереди торчала пуговичка, искусно выточенная из кости.


– Кошачья косточка! – похвасталась Василиса. – Я двадцать ночей вываривала!


– Кого? Кошку?!


– Конечно. А ты как думала? Думаешь, все так просто? Нужно взять черную кошку без единого иноцветного волоска, а потом по полуночам варить в чугунном котле, пока не истают все кости, опричь одной. И вот эта оставшаяся и есть…


– Что?


Василиса лукаво усмехнулась, надела шапочку на голову и… растворилась в воздухе.


– Невидимка, – послышался голос из пустоты.





Глава 10



Из окон, забранных чугунными решетками, потоками лилась вода. Снаружи бушевал ливень. Ветер ярился, продувая коридоры насквозь. Прямо над Костяным дворцом висели черные тучи, раздираемые ослепительными когтями молний. В самый длинный шпиль грозовое копье ударяло уже дважды.


Кащей очень любил такую погоду.


Сейчас в тронном зале собрался весь цвет нечисти. Вий, судья мертвых Нави. Яга Ягишна, средняя из сестер-ведьм, именуемых бабами-ягами. Калин Калинович, хан татаровьев. Тугарин Змиуланович, каган людоящеров. Репрев, вожак псоглавцев. Соловей Рахманович, прозванный Разбойником. Карачун, злой демон зимы и смертного оцепенения. Моровая Дева, старшая из сестер Лихорадок. Сам-с-Ноготь, старшина горных карлов.


Кащей стягивал к Костяному Дворцу все силы. Татаровьины, псоглавцы, людоящеры, дивии, навьи, горные карлы, шуликуны, черные мурии, самоядь – все народы, подчиненные бессмертному царю, выступили в поход по зову своего господина.


Прямо сейчас в окнах виднелась вереница огоньков – по раскисшей земле шли крошечные уродцы с раскаленными крюками. Все до единого в остроконечных шапках и белых самотканых кафтанах с кушаками, но уродливы донельзя – ноги конские, голова заостренная, изо рта огонь пышет. Это шуликуны – мелкие, но опасные демоны, порождения бушующих стихий. Хотя некоторые считают их духами проклятых или погубленных матерями младенцев.


– Все ли в сборе? – холодно осведомился Кащей.


– Пущевика недостает – у леших своя сходка, тоже думу думают, решение принимают, – сообщил Калин. – И кот Баюн не явился – хотя обещал быть…


– Он, милок, все ж таки кот, – осклабилась Яга Ягишна. – Мало ли что он кому обещал? Кота в стаде бежать не заставишь – как ни бейся, а все одно сам по себе будет… Ничего, нагуляется – воротится…


– Пусть так, – равнодушно кивнул Кащей, начиная свою речь. – Я собрал вас здесь для того, чтобы сообщить радостную весть. То, чего мы так долго ожидали и о чем так долго говорили, наконец свершилось. Война Руси объявлена. В качестве такового объявления я избрал разрушение их приграничного города и убиение всех жителей – что и было сделано. Итак, свой первый удар мы нанесли, теперь ожидаем ответного шага русичей. Хек. Хек. Хек.


За столом наметилось оживление. Конечно, те, кто уже знал о произошедшем в Ратиче, отреагировали спокойнее, но и они смотрели с немалым воодушевлением.


– Хорошая новость! – грохнул пудовым кулачищем Соловей. – Царь наш светлый, Кащеюшка, стар я уже, недолго мне осталось по земле ходить, да зелено вино пить… Хочется напоследок еще разочек по бранному полю погулять…


Соловей Рахманович не прибеднялся. Не так давно старому разбойнику исполнилось триста лет – волосы поседели, лицо избороздили морщины, правая нога почти отсохла, и ковылял он еле-еле. Глаз, в незапамятные времена выбитый каленой стрелой Ильи Муромца, закрывала повязка, но и второе око за прошедшие годы изрядно помутнело и служило с трудом. Правда, сила в руках осталась немереная – как-никак, по крови Соловей наполовину велет, потому и протянул так долго…


Однако даже чистокровные велеты отнюдь не бессмертны. А уж тем более полукровки.


– Взгляните сюда, – велел Кащей, ставя посреди стола чародейское блюдо. В нем стремительно пробегали тени и картинки, словно отражение в глазу мчащейся птицы. – Наш мир стоит на пороге пропасти. Отец?


– Да… – глухо ответил Вий, обводя присутствующих слепыми очами. – Мир изменился… Я чувствую это в воде… Я чувствую это в земле… Теперь, поднявшись на поверхность, я чувствую это и в воздухе… Наш конец уже не за горами, времени осталось мало… Старые боги Руси ушли… ушли… Нет больше Перуна со Сварогом… нет и Чернобога с Мораной… Они ушли… ушли далеко… они больше не вернутся… никогда не вернутся… Новый бог, распятый на кресте, занял их место… занял мир, когда-то принадлежащий старым богам… И в этом мире нет места и нам… нет… нет…


– Именно так, – вновь взял слово Кащей. – Я сказал архиерею Тиборскому, что разгневан глупыми сказками, которые рассказывают про меня их кощунники. Надеюсь, что он поверил. Разумеется, на самом деле это всего лишь удобный повод. Мне нет дела до этих ничтожеств – пусть треплют языками сколько угодно. Нет, меня тревожит совершенно иное. Мы вымираем. Носителей разума, отличных от человека, остается все меньше и меньше. Многоплеменной огонь угасает, поглощаемый одним-единственным племенем – человеческим. Люди – вот источник всех зол и напастей. Мое царство – последний оплот против этой заразы, распространившейся по всему миру. Многие века мы – другие, отличные, несхожие – терпели их присутствие рядом, закрывали глаза на потери наших земель и гибель наших сородичей. Но всякому терпению есть предел. Мое – иссякло. Я не испытываю ненависти к людям – но мне придется уничтожить их всех. Иначе они уничтожат нас.


– Так, Кащей! – прорычал Тугарин, опрокидывая в пасть чару вина. – Именно так! Когда-то мой народ, ящеры, был многочислен, как песок в пустыне, как вода в море! Мы жили на восходе и на закате, на полудне и на полуночи! А что теперь?! Где былое величие?! Где честь ящеров?! Гладкокожие заполонили все, застроили мир своими городами! Но мы – Древний Народ! Кровь погибших предков взывает к отмщению!


– Успокойся, – холодно посмотрел на него Кащей. – Прибереги эти речи для выступления перед армией – здесь такая горячность совсем ни к чему.


Тугарин смущенно кашлянул. Когтистые пальцы невольно сжались, без малейшего затруднения сминая медную чару в бесформенный комок.


– Ящеры еще остались в этом мире, – заговорил Кащей, проводя тонкими пальцами по блюду. – Но их немного, очень немного. Вот, взгляните.


В блюде отразились колышущиеся зеленые кроны. Здесь, на Руси, таких деревьев не встретишь. Чувствовалось, как там жарко, на той стороне древнего фарфора.


По лесной тропке бежали несколько фигур. Трое – высокие, смуглые, черноволосые, почти обнаженные, раскрашенные красной глиной. И один – пониже, желтоглазый, покрытый ярко-голубой чешуей, с ярким гребнем вдоль макушки. Такой же людоящер, как Тугарин, только другого цвета и куда более хрупкий на вид.


Его догнали прямо на глазах кащеевых соратников. В воздухе мелькнула дубинка, раздался тонкий вскрик, похожий на птичий… Людоящер упал на землю, его обступили, кто-то исступленно пнул поверженного в лицо, а потом взметнулось копье…


Влажная трава окрасилась буровато-красным.


– Трое на одного… – горестно покачал головой Тугарин. – Вооруженные на безоружного… Позор… Позор… Честь ящера навеки была бы запятнана такой победой… А эти гладкокожие…


– Это были люди из народа арауканов, – безразлично поведал Кащей. – Эта земля находится очень далеко отсюда, за многими морями. Там расположена Тауантинсуйю, империя Инков, и правит в ней сейчас Манко Капак. К восходу же от нее на многие тысячи поприщ простираются вечнозеленые леса и течет большая полноводная река. На ее берегах обитают последние из твоих сородичей. Несколько разрозненных племен. И осталось им уже очень недолго – пройдет еще два-три века, и память людская вычеркнет их навсегда. Никто не будет даже помнить, что ящеры вообще когда-то ходили по тем берегам.


– Здесь не должно произойти того же, – тихо сказал Тугарин. – Мой народ не заслужил такой судьбы.


– И здесь этого не произойдет, – пообещал Кащей. – Человек слишком долго теснил всех прочих к небытию и забвению. Пришло время воздать ему той же монетой. Взгляните на этот мир. Где все? Что осталось от многоцветья народов, когда-то населявших эти земли? Вот, смотрите.


В колдовском блюде вновь поплыли видения и образы. Картина сменялась картиной, на чудесном фарфоре мелькали горы и пустыни, поля и леса, реки и моря. Каждую из картинок Кащей сопровождал кратким пояснением.


– Вот земля индийская. Там неспокойно, там воюют. До недавнего времени Мухаммед Гури насаждал там слово Магомета – сейчас же там мутит воду Кутб-ад-Дин. Наги, когда-то жившие в горах Гималайских, якши, бродившие по лесам Декана, ракшасы, населявшие Ланку, – все они давно исчезли с лица земли. Остались одни только люди. А вот желтые воды Хуанхэ. В Чайном Царстве войн нет, там пока что спокойно. Корё и Бохай, Ляо и Си Ся, Цзинь и Хоушу, Чу и Хань, У и Минь, Уюэ и Ень: у всех у них сравнительно тихо. Правда, им неизвестно, что спокойной жизни осталось уже недолго – на полуночь от их земель зреет новая грозная сила. Темучин, избранный Чингисханом, уже скоро извергнет в мир свои орды. Но нам это малоинтересно. Берега Наньхая и Хуанхая тоже давно заселяют одни лишь люди. Последние тэнгу еще ютятся в дремучих лесах – но и им осталось совсем недолго. Их время на исходе.


Кащей помолчал, глядя на блюдо. В бесчувственных глазах на миг промелькнула какая-то тень – бессмертный царь не на шутку рассвирепел.


– Крхм! Аррм! Аррм! – откашлялся Репрев, поднимаясь из глубокого кресла. Его голос больше напоминал собачий лай. – Царь! Аррм! Аррм! Рразреши! Аррм! Рразреши задать вопрос! Вопрос! Вопрос! Когда! Аррм! Когда! Когда мы выступаем? Аррм! Аррм!


Кащей Бессмертный медленно повернулся, внимательно глядя на одного из своих воевод. Мохнатые уши Репрева встали торчком, в крохотных черных глазках застыло ожидание.


Среди войск Кащея псоглавцы занимают третье место по численности, уступая лишь навьям и татаровьинам. Невысокие, сутулые, покрытые шерстью. Холода им нипочем, но они тем не менее тепло одеваются, носят вяленые сапоги, кольчуги, округлые шлемы, украшенные разноцветными перьями. И в сражении псоглавцы хороши. Но вот на людских языках говорят с превеликим трудом – морды у них действительно скорее песьи, чем человеческие. Репрев один из всех умеет говорить по-настоящему чисто, да и то все время сбивается на гавканье и рык.


– Мы никуда не выступаем, – коротко ответил Кащей. – Хек. Хек. Хек.


– Но! Но, царь! Аррм! Аррм! Как же так? Аррм! Зачем! Зачем же тогда! Зачем ты ррр… рразоррил Ррратич?! Аррм!


– Именно для того и разорил, – спокойно объяснил старик в короне. – Чтобы не нужно было никуда выступать. Оттого и дожидался смерти князя Берендея.


– Ну, не то чтобы дожидался… – злобно хихикнул Карачун.


Кащей смерил морозного демона равнодушным взглядом, и тот оконфуженно замолк, растирая вечно ледяные ладони. Бессмертный царь не любил, когда его посланцы понапрасну болтали о выполненных заданиях.


Пусть и очень умело выполненных.


– Великий князь Глеб еще сравнительно молод, – снова заговорил он. – И как и его братья, он отличается горячностью – зачастую действует прежде чем подумать. Узнав о разоренном Ратиче и смерти князя Игоря, он соберет все войска, до которых дотянется в кратчайший срок, и бросится мстить. Бросится сюда, в мое царство, под стены Костяного Дворца. А здесь я неодолим. Мы встретим его. И раздавим. А уже потом спокойно двинемся на Тиборское княжество. Голое. Беззащитное. Обезглавленное. Это будет хорошая и легкая победа. Первая в бесчисленной череде побед.


Кащей вновь провел кончиками пальцев по блюду. Теперь там отражались уже привычные и знакомые картины – леса и поля русичей.


– На что похожа сейчас Русь? – задал риторический вопрос он. – На лоскутное одеяло, сшитое гнилыми нитками. Дюжина княжеств, населенных родственными народами. Все они родня друг другу, но согласия между ними нет ни в чем. В каждом княжестве сидит Рюрикович. Они меняются вотчинами, как сапогами, перекраивают границы вдоль и поперек, дерутся за каждый город, за каждое село. И каждый из них втайне лелеет мысль остаться единственным из Рюриковичей, взять всех остальных под свою руку. Для нас это очень хорошо – соседи не придут на помощь Тиборску. Владимир и Новгород предпочтут спокойно выжидать, кто из нас пересилит.


– Так почему бы просто не нахлынуть на Тиборск всей лавиной? – брюзгливо пробасил Тугарин. – Да что от них останется, когда по ним пройдутся наши орды? Один Горыныч перебьет всю княжью дружину! Зачем все эти вавилонские хитрости? Меч на меч – чтобы по-честному! Честь ящера…


– Ты прав, – кивнул Кащей, поднимая узкую ладонь. – И неправ. Прав в том, что одолеть войско князя Глеба в его нынешнем состоянии будет детской забавой. А неправ в том, что думаешь лишь одним днем. Ты считаешь, я собираюсь ограничиться одним только Тиборском? Нет. Мой замысел – полностью стереть с лица земли весь человеческий род. И вот это – задачка куда как потруднее. Если составить вместе все людские армии, сколько их есть, моя орда рядом с ними просто потеряется. Помните Крестовые Походы? Помните, сколько народу тогда нахлынуло на сарацинские земли? А в нашем случае может получиться и еще хуже – если мы слишком быстро разворошим этот муравейник, человеческий род может и позабыть мелкие распри. Как бы они ни враждовали друг с другом, мы для них – враги пострашнее. Мы – другие. Мы – не люди. И именно потому мы не должны раньше времени показывать, насколько в самом деле велика моя сила. Тиборск – первый ход. Следующим станет княжество Владимирское, вотчина сильнейшего из нынешних князей – Всеволода Многодетного.


– Большое Гнездо, – поправил Карачун.


– Не имеет значения. Хоть Большое Дупло. Хек. Хек. Хек. Важно то, что люди не должны слишком быстро раскусить нас. Пусть до поры полагают, что я не слишком силен – пока возможно, мы будем расправляться с ними поодиночке. Нельзя дать им понять, насколько в самом деле велика угроза. Будем выжидать. Будем имитировать слабость. Будем двигаться осторожно, беречь силы. В конце концов, торопиться мне некуда, я же Бессмертный.


– Но не все здесь бессмертные… – уныло сгорбился Соловей Рахманович.


– А всем и не нужно. Хек. Хек. Хек.


Кащей поднялся с трона, оглядывая соратников. Тугарин со скучным видом обтачивал когти длинным кинжалом. Хан Калин преданно смотрел в рот властелину. Соловей подслеповато моргал единственным глазом, тоскливо кривя губы. Репрев негромко взрыкивал, морща низенький мохнатый лобик. Яга Ягишна скромно грызла в уголке баранку, кутаясь в лохмотья. Карачун зябко подергивался, вращая совершенно сумасшедшими очами. Моровая Дева чему-то затаенно улыбалась. Старый Вий сидел неподвижно, не шевеля ни единым членом. Сам-с-Ноготь тихонько ворчал себе под нос.


– Хек. Хек. Хек, – повторил Кащей. – А теперь перейдем непосредственно к делам. Что мы кому поручаем. Начнем с тебя, сестрица.


Потянуло холодком – это зашевелилась Моровая Дева. Выглядела она странно – никто не мог точно сказать, старуха ли перед ним или юная отроковица. Ей каким-то образом удавалось сочетать в себе сразу все стадии – от грудного младенца до высохшего трупа. Синее лицо, полупрозрачная кожа, белые глаза и ажурное, почти невесомое одеяние. Моровая Дева улыбалась… она всегда улыбается, но всяк знает истинную цену ее улыбке. А также красному плату, который она держит в руке – одно лишь прикосновение этого платка несет смерть.


В отличие от Калина, Тугарина или Репрева, у Моровой Девы в подчинении нет армии. Лишь крылатые сестры Лихорадки, жуткие духи хворей и болезней. Трясея, Огнея, Знобея, Гнетея, Грудея, Глухея, Ломея, Пухнея, Желтея, Корчея, Глядея и Невея.


Невея или Мертвящая – это и есть Моровая Дева, старейшая из сестер. Она не просто насылает смерть – человек, умерщвленный лично Моровой Девой, становится навьем, ходячим мертвецом. У Кащея скопились уже многие тысячи мертвых воинов, созданные этой леденящей кровь Лихорадкой.


– Что угодно моему царю?.. – тихо-тихо спросила Моровая Дева. Ее голос – липкий, душный – звучал так, словно речь вдруг обрела язва на теле прокаженного. – Я и мои сестры ждем повеления…


– Вы начнете первыми, – спокойно приказал Кащей. – Сегодня же ночью вы разлетитесь по Тиборскому княжеству. Не скупитесь на дары – пусть мор ослабит русичей как можно более. Ты же, старшая из сестер, держись пока приграничных земель, не заходи вглубь земель русских. Пусть прибавится навьев в моем войске.


– Повинуюсь… – сладенько улыбнулась Невея.


– А теперь… так, что там у вас опять?


В тронный зал вошел невысокий татаровьин. Он смущенно хихикнул, глядя в каменные глаза Кащея Бессмертного:


– Царь-батюшка, там это…


– Да?


– Еще один… – виновато развел руками татаровьин.


Кащей устало опустился на трон и забарабанил пальцами по подлокотнику. Печатая шаг, в палату вошли два огромных дивия. Между ними висел рослый парень с длинными русыми волосами, одетый в темный суконный кафтан со стоячим воротником, широкие шерстяные штаны и меховую шапку с ярко-алым навершием. Судя по чертам лица – не русич.


Татаровьин, сопровождавший дивиев, бросил на пол короткий костяной лук, слегка искривленный булатный меч и такой же нож. Кащей чуть опустил глаза – дивии разжали хватку, и молодой воин шлепнулся наземь. Он бросил гневный взгляд на свое оружие, еще один – на Кащея, а потом выпрямился, выпятив подбородок.


– Ты башкир, – сразу узнал Кащей. – Верно?


– Твоя правда, Кащей-бабай! – гордо ответил юноша на чистом русском, но с легким акцентом, выдающим происхождение. – Я Акъял-батыр, победитель многих! И я тебя не страшусь!


– А! А-а-а! – завопил Сам-с-Ноготь, спрыгивая с лавки. В стоячем положении он оказался ниже, чем в сидячем. – Я знаю тебя! Я знаю тебя, белогривый герой! Ты убил моего брата!


– Такой крошечный старичок, с длиннющей бородой? – наморщил лоб Акъял-батыр. – Как же его звали…


– Сам-в-Четверть!


– Да, я убил его! – усмехнулся герой. – И ничуть не стыжусь! Твой брат был дурным челове… карлой! Он ранил моих побратимов – Урман-батыра и Тау-батыра! Он лишил воды целую деревню! Что ты на это скажешь?


– Он был моим братом!!! – взревел Сам-с-Ноготь, бросаясь к Акъял-батыру.


– Угомонись, – холодно приказал Кащей Бессмертный, скучающе рассматривая батыра.


Старшина карлов что-то угрюмо пробурчал, но все же вернулся на место, сверля человека бешеным взглядом. Зато со своей скамьи поднялась Яга Ягишна. Старая ведьма кривенько ухмыльнулась, подходя к подозрительно косящемуся на нее парню, ущипнула его за бок и прошамкала:


– Хорошенький какой! Упитанный…


– Эй, бабушка, что делаешь?! – отдернулся Акъял-батыр. Старушечий щипок оказался больнее пчелиного укуса – ногти у бабы-яги длинные…


– И упитанный, а невоспитанный! – возмутилась Яга Ягишна. – А ну, стой смирно, бабушка тебя получше рассмотрит… разнюхает… распробует…


Она попыталась ущипнуть еще раз, но Акъял-батыр схватил старуху за руки и легонько оттолкнул ее назад. Правда, очень бережно – уважение к старикам юноша впитал с молоком матери. Пусть даже таким страшным.


– На бабушку руку поднял?! – возмутилась баба-яга, выхватывая из-за пазухи длинный прут, которым грозила Яромиру, и резко ударила им батыра. – Замри!!!


Акъял-батыр раскрыл рот, дернулся, но больше ничего не успел – в следующее мгновение несчастный превратился в каменную статую.


– Будешь знать! – решительно кивнула баба-яга.


Кащей, смотревший на это без малейшего интереса, прищелкнул пальцами. Яга Ягишна недовольно повернулась к нему:


– Что, Кащеюшка?


– Верни-ка его обратно, бабушка Яга, – безразлично приказал старик. – Мы с ним еще не договорили.


– Ох, ну ладно уж… Но только ради тебя… – проворчала старуха, ударяя истукана толстым концом прутика. – Отомри!!!


Оживший Акъял-батыр упал на колени, тяжело дыша. Пребывание в каменном состоянии не оставило приятных воспоминаний. В выпучившихся глазах появился легкий намек на страх.


– Батыр, ты немного не вовремя, – холодно сообщил ему Кащей. – Иногда я люблю под настроение побеседовать с такими, как ты – порой это бывает забавно. Но сейчас у меня, как видишь, гости – мы тут обдумываем, как нам лучше убить всех людей. Так что, сам понимаешь, ты нам мешаешь.


– Э?.. – непонимающе уставился на него Акъял-батыр.


– Чего тебе надо, егет? – бесстрастно спросил старик в короне. – Я что, и у тебя тоже жену украл?


– Жену?.. Какую жену?.. У меня вообще жен пока нет… – наморщил лоб батыр.


– Тогда зачем ты сюда явился? Что ты от меня хочешь? Золота моего? А тебе не говорили, что из моей казны еще никто не сумел украсть ни единой монетки? Или, думаешь, тебе посчастливится больше? Сомневаюсь что-то.


– Оставь свое золото себе! – гордо подбоченился Акъял-батыр. – Я пришел бросить тебе вызов, Кащей-бабай!


– Тебе что, больше нечем заняться? Зачем тебе это надо?


– Затем, что ты великий злодей!


– Разумеется, – не стал отрицать Кащей Бессмертный. – Да, я злодей, и меня это вполне устраивает. И что с того? Это что – единственная твоя причина?


– Конечно!


– Забавно. Хек. Хек. Хек. Очень забавно.


Кащей устало покачал головой.


– Как же вы мне надоели, – пробормотал он. – Скорей бы уж вас всех уничтожить, может, поспокойнее станет. Ладно, егет, будь по-твоему, раз уж тебе так втемяшилось. Исполню твое желание. На чем биться хочешь?


– На мечах, конечно! – загорелись глаза Акъял-батыра.


Кащей равнодушно повел дланью, и ближайший татаровьин, издевательски ухмыляясь, поднес юному герою его меч. Тот схватил его обеими ладонями, поднял над головой и широко улыбнулся.


– Перед кем красуешься-то? – безучастно спросил Кащей, поднимаясь на ноги и протягивая руку.


Из-за изголовья трона выползла черная змея длиной почти в пять локтей. Мелкие чешуйки блеснули в слабом свете свечей, усеивающих стены и потолок, и склизкий гад вполз на плечо Кащея, а оттуда скользнул к запястью. Кащей сжал ладонь, ухватывая кончик хвоста, и змея резко выпрямилась, в единое мгновение превращаясь в меч. Точно такой же длины, каким был в живом обличье, угольно-черный, буквально излучающий темноту, а лезвие волнистое, будто тулово змеиное, извивающееся.


Аспид-Змей – удивительный меч-оборотень, заветный кладенец Кащея Бессмертного. Ему нет преград, нет соперников. Кольчугу сокрушит любую – хоть медную, хоть железную, хоть льдокаменную. Несмотря на непомерную длину клинка, Кащей удерживал чудо-оружие без малейшего напряжения.


На лице Акъял-батыра отразилась некоторая растерянность. У него у самого был отличный меч, из превосходного булата, но все же самый обыкновенный, ничуть не волшебный. Тем не менее, батыр перехватил рукоять поудобнее, дико закричал и бросился в атаку, надеясь взять Кащея скоростью и молодецким натиском.


Увы, он недооценил противника. Перед ним стоял худущий старикашка – кажется, дунь и упадет. Но этот старикашка играючи ускользнул от бешеного града, обрушившегося на него, успевая увертываться от каждого из ударов. Сам он в атаку не переходил, лишь уклоняясь и безразлично глядя на беснующегося батыра.


Через несколько минут бессильного буйства Акъял-батыр все же сообразил, что с ним забавляются, как с неумелым щенком. Доблестный юноша закричал от гнева и обиды, удваивая напор. Смуглое лицо раскраснелось, в миндалевидных глазах набухли кровавые прожилки, на шее свирепо забилась голубоватая нитка.


В конце концов Кащею надоела игра. Он резко дернул запястьем, нанося один-единственный удар. Но этого вполне хватило. Аспид-Змей столкнулся с мечом Акъял-батыра, и великолепное булатное лезвие разлетелось вдребезги.


Тугарин резко дернулся – один из осколков вонзился ему в плечо, застряв между крупных чешуй. Бронированный ящер скрипнул зубами, выдергивая кусок металла, и слизнул раздвоенным языком выступившую кровь.


Акъял-батыр остался с рукоятью в руках. Его пальцы мелко дрожали – удар Кащея был так силен, что едва не оторвал противнику руки. Молодой башкир с недоумением посмотрел на то, во что превратился прекрасный клинок, перевел взгляд на чернеющий в бликах свеч Аспид-Змей и гневно отшвырнул прочь жалкий осколок булата.


– Что ж, убей меня, Кащей-бабай! – гордо выставил подбородок он. – Твоя взяла! Ты сильнее! Но клянусь великой птицей Самруг-кош, не будь твой меч зачарованным, тебе не удалось бы победить так легко!


– Ты в самом деле так считаешь? – равнодушно посмотрел на него Кащей. – Забавно. Быть может, ты желаешь получить еще один шанс?


Акъял-батыр ничего не ответил, но его глаза жадно загорелись.


– Хорошо, ты получишь еще одну возможность доказать свою доблесть, – пожал плечами царь нежити. – Выбирай, в чем будем соревноваться. Я дал бы тебе новый меч, но боюсь, в случае поражения ты станешь жаловаться, что я подсунул тебе негодный хлам.


– Не стану!


– Возможно. Но тем не менее – выбирай другой способ единоборства.


– Ха! Ну что ж, давай поборемся! – хитро прищурился Акъял-батыр. – Давай, коли я тебя одолею – отдашь мне все свои богатства, а коли ты меня – так снесешь мне голову с плеч!


– Забавно, – повторил Кащей. – Видимо, бороться ты умеешь лучше, чем сражаться на мечах, раз так самоуверен. Но не кажется ли тебе, что такие условия немного несправедливы? Я и так могу снести тебе голову, без всяких поединков. Вот сейчас прикажу – и снесут ее, и насадят на кол, и будет у меня новое украшение во дворе. Дивии мои верные, ну-ка…


Два огромных истукана в доспехах послушно схватили Акъял-батыра за плечи, поднимая башкира над полом. Храбрец забился в их хватке, словно заяц, попавший в волчью пасть, но где уж ему было пересилить воинов, откованных в кузнечном горне!


– …ну-ка поставьте его на землю, – закончил Кащей. – Что ж, егет, а теперь покажи свою силу.


– А-а-а-а-а-а-а!!! – закричал батыр, бросаясь вперед.


Он налетел на Кащея взбесившимся туром, ударил его головой в грудь, схватил за плечи и что есть мочи отшвырнул прочь. Костлявый старик, весящий не больше высохшего скелета, отлетел к стене камнем, выброшенным из катапульты. Акъял-батыр ринулся к нему, намереваясь добить, но Кащей одним движением взлетел на ноги, молниеносно схватил противника за запястья и крутанул в стороны. У юноши выпучились глаза – в тощих старческих руках притаилась сила тысячи могучих батыров.


Акъял-батыр стоял ни жив ни мертв, не решаясь даже шевельнуться. Кащей держал его мертвой хваткой – первая же попытка высвободиться приведет к измочаленным рукам. Старик еще некоторое время разглядывал свою жертву, как птица разглядывает пойманное насекомое, а потом резко отбросил его от себя. Батыр упал на пол, едва успев перевернуться так, чтобы не переломать ноги.


– Еще я могу попасть из лука в игольное ушко! – отчаянно крикнул герой.


– Забавно, – уже в третий раз повторил Кащей. – Но дальше уже неинтересно. По-твоему, у меня нет других дел, кроме как глядеть на твои ужимки? Скажи лучше, какого ты рода. Царского? Или, может, хотя бы байского?


– Мои родители были простыми бедняками, всю жизнь пахали землю и умерли, когда мне было пятнадцать! – гордо ответил Акъял-батыр.


– Сирота, значит, – подытожил Кащей, рассеянно подбирая с пола самый крупный осколок разбившегося клинка. – Жаль. Тогда ты для меня бесполезен. В подземелье его.


Дивии молча подхватили Акъял-батыра под руки и потащили прочь. Тот кричал и колотил ногами по полу, но сочувствия ни в чьих глазах не появилось. Скорее уж наоборот – парню еще повезло, что Кащей всего лишь приказал бросить его в подземелье. Вполне мог посадить на кол или скормить Горынычу…


– Хек. Хек. Хек, – равнодушно посмеялся Кащей, провожая Акъял-батыра взглядом. – А на чем мы остановились? Ах да. Мир изменился. Мир стал другим. Человеческое племя заполонило весь свет, не оставляя никому другому даже малого уголка. Помните ли вы, что случилось с последним сатиром?


Приспешники недоуменно переглянулись.


– Это произошло при римском полководце Сулле, когда он воевал с царем Митридатом, – начал рассказывать Кащей, между делом отщипывая от булатной пластины меленькие кусочки. Точно листок коры разламывал. – Его солдаты поймали самого последнего сатира и притащили к своему вождю. Сулла некоторое время пытался поговорить с пленником, но тот только блеял по-козлиному. В конце концов римляне просто отрезали сатиру голову и отправили в Рим в качестве диковинки, но по дороге та потерялась. И это был последний случай, когда человек видел представителя этого племени вживе. Примерно так же в свое время закончили свое существование керкопы и лапифы, минотавры и гарпии. В лесных чащобах и горных расщелинах Европы еще живут народы фейри и кобала, а на хладном севере пока что остались ледяные хримтурсы и карлики-цверги, но их горстки, жалкие горстки. На свете сохранился один-единственный великан, и тот уже очень стар. Доживает свои дни самый последний кентавр. Так что у нас дела обстоят еще сравнительно неплохо.


– Царь… – смущенно заговорил Тугарин. – Это все очень верно… но мы это уже слышали. И сегодня, и вообще…


– Ах да, – устало опустился на трон Кащей. – Приношу извинения. Для меня это больная тема. По своей сути человек есть грязный паразит, разрушающий и оскверняющий все, к чему прикасается. Мир должен принадлежать всем народам, а не одному лишь человеку. Посему человеческий род должен быть истреблен.


– Э-э-э… – робко поднял руку Калин.


– Разумеется, за исключением татаровьев, – кивнул ему Кащей. – Татаровья – единственное разумное племя из всех людских племен. Потому именно татаровья избраны мной, чтобы представлять на этом свете человеческий род, когда все остальные люди отправятся в Навь. Ну а теперь…


Тяжелые створы вновь распахнулись. Дивии, стоявшие на страже тронного зала, вновь промаршировали на середину, печатая шаг, ведомые невысоким татаровьином. И между ними вновь висел пленник… пленница.


– Отпустите сейчас же!!! – истошно визжала Василиса. – Я ваша царица, вы, болваны!!!


– Что? – привстал со своего места Кащей. – Что за наглость? Это я – их царь.


– А я – твоя жена!


– Одна из пятидесяти, – сухо дополнил Кащей. – Как ты пробралась мимо стражи сераля?


– Ой, господи, да было бы о чем говорить… – деланно зевнула Василиса, изящно прикрывая рот ладошкой. Разумеется, при этом она изогнулась так, чтобы все присутствующие могли как следует оценить общую грациозность и безупречные линии тела. – Да разве там стража? Вот у моего батюшки в пастухах кривой дедка Негожа служил – вот это был страж так страж! Хоть и бражничал беспробудно, однако ж за десять лет ни одной коровки не потерял! А эти болваны меднолобые…


– Самое лучшее железо! – возмутился Сам-с-Ноготь. – Из Каменного Пояса доставляем! Ты это, девка, не говори зря про что не разбираешься!


– Отпустите ее, – приказал Кащей, барабаня пальцами по подлокотнику трона. В ритмичном перестуке начало проявляться легкое недовольство.


Дивии всегда выполняют приказ господина мгновенно, без малейших раздумий. Они молча разжали хватку, и бедная княгиня шлепнулась на пол, болезненно скривившись и потирая мягкое место. Но уже в следующий миг вскочила, гордо выпятила подбородок и приняла одну из лучших своих поз – «оскорбленная красавица». Крохотные глазки Тугарина заинтересованно блеснули.


– Ах, царь, нам ли с тобой вести глупые перебранки?.. – ласково вздохнула Василиса, как-то очень незаметно преодолевшая расстояние меж дивиями и троном. – Почему бы не решить дело миром, м-м-м?..


Она часто захлопала длиннющими ресницами, мило улыбнулась и уселась Кащею на колени. Внутренне княгиня содрогнулась от отвращения и боли в ягодицах – вблизи этот кошмарный старик оказался еще страшнее, чем издали, а его колени вполне могли бы служить орудием пыток. Но милая улыбка не сошла с ее лица ни на мгновение, а пальцы ласково перебирали жесткую седую бороду.


Кащей Бессмертный несколько секунд безразлично смотрел на красавицу-молодицу. Потом иссохшие пергаментные губы медленно разжались и исторгли из себя одно-единственное слово:


– Убрать.


– Эй, эй, эй, кого убрать, куда убрать, зачем убрать?! – всполошилась Василиса, возмущенно глядя на Кащея.


Но ее уже подхватили железные ручищи. Могучие дивии невозмутимо поволокли кащееву супругу прочь из тронного зала – обратно в сераль. Бедная красавица распахнула глаза так, что они едва не вылезли из орбит, не в силах вымолвить даже слова.


Только снова очутившись в серале, Василиса сумела опомниться. Она бешено топнула ногой, сверля взглядом железные спины дивиев, скрипнула зубами и вновь достала из-за пазухи шапку-невидимку. На ее счастье, Кащею не пришло в голову допытываться, каким же все-таки образом одна из его наложниц сумела ускользнуть.


– Ладно же, Кащеюшка… – зло улыбнулась Василиса. – Хочешь войны? Ну так будет тебе война. Попомнишь еще меня…





Глава 11



Великан, выросший на пороге, некоторое время топтался на одном месте, словно не решаясь войти. Яромир, сидящий за столом, скучающе зевнул, обнажив белоснежные волчьи зубы, и сказал:


– Или входи, или уходи. Но на пороге не стой. И дверь закрой – холоду напускаешь.


– А мне холод не помеха… – невнятно пробасил гость. – Ну, поздорову тебе, Волк…


– И тебе поздорову, Пастырь, – степенно кивнул Яромир. – Это ты нас вчерась весь день кругами водил?


Леший смущенно закряхтел, закрыл за собой дверь и прошел в глубь избы, капая на пол мутной водой. Для непривыкшего взгляда выглядел лесной хозяин жутковато – в добрую сажень ростом, с ног до головы покрыт темно-зелеными волосами… да нет, не волосами! Хвоей! Самыми настоящими еловыми иглами! Кожа его также напоминала еловую кору, глаза и рот – трещины, да и сама голова больше походила на огромную шишку. Ступни – узловатые корневища, кисти рук – еловые лапы.


Древообразное чудище встало у каменки и протянуло лапищи к тлеющим углям.


– А-а-а… – довольно ухмыльнулся леший. – А-а-а… Тепло у тебя…


– Да ты присаживайся, отдохни с дороги, – проявил гостеприимство Яромир.


– Благодарствую… – прокряхтел леший, усаживаясь на табурет.


Оборотень и лесной дух некоторое время молчали, меряясь тяжелыми взглядами. Время от времени то один, то другой посматривал на сладко храпящего Ивана. Княжич пару раз почмокал губами, прижимая Самосек к груди, но просыпаться и не подумал.


– Ишь ты, заспиха какой… – хмыкнул леший. – Храп-то прямо медвежачий…


– Ну, ты и сам скоро храпака задашь… – усмехнулся Яромир. – Листья желтеют, холода близятся…


– Да-а-а… – со скрипом покивал головой-шишкой леший. – Скоро уже у нас спячка…


– Скоро, да. А чего же это ты все-таки нас по лесу-то водил, дурманом меня опутывал? – не дал уклониться от главного Яромир. – Я чем-то тебя обидел, Мусаил?..


– Тихо ты, дурень!!! – вскочил с места леший. – Сколько раз повторять тебе, шерсть волчья, не произноси моего имени всуе!!! Или не знаешь, что приключиться может?!


– Знать-то знаю. А вот чего не знаю, так это того, с чего вдруг главный леший ельников так на меня взъелся. Разве мой батюшка не заключил со Святобором уговора, что нашему роду обиды от вас, полисунов, не будет?


– Заключить-то заключил… – смущенно заскрипел старый леший. – Да вишь как дело обернулось… Не я это тебя водил вовсе… Гость мой – Пущевик. Да и Святобора уж давно нету – ушел он, ушел…


– Как ушел? Куда?


– А куда ушли все остальные, можешь ответить? Велес, Ярило, Стрибог… Где все они теперь? Вот там же и он. А у нас, леших, сейчас разброд… Кащей Бессмертный к нам клинья подбивает, убеждает вместе с ним идти…


– Куда?


– Знамо куда – людей воевать… То ли не слышал? Большую войну мертвый царь затевает, всю Русь истребить замыслил… Вот вы, оборотни, с кем будете?.. С людьми?.. Или с другими?..


Воцарилось тяжелое молчание. Яромир напряженно обдумывал услышанное.


– Так это что же… – угрюмо посмотрел на Мусаила он. – Лешие против людей поднимаются?


– Пока нет. И если и поднимутся – так вначале лешие против леших. Говорю же – разброд у нас. Согласия ни в чем нет. Вот, Яга Ягишна Пущевика подговорила вас двоих прикорнать… Да не вышло у него пока что – крепкий ты желудь, оборотень… Но и насолил ты ей, видать, крепко, раз уж она к нашему роду за помощью обратилась…


Яромир ничего не ответил. Мусаил некоторое время скрипел всем телом, глядя на оборотня, а потом с шумом поднялся на ноги-корневища и трубно пробасил:


– Пошли, сам все увидишь.


– Куда?


– Пошли-пошли…


– А он?.. – посмотрел на спящего княжича Яромир.


– А ты ему что – нянька? Ничего с ним не случится, мы к рассвету воротимся. Только ты это… в другую личину перейди. Лучше будет.


Оборотень криво усмехнулся, но послушался. Он перекувыркнулся, оборачиваясь волком, и выскользнул за дверь. Следом за ним вышел и леший, распространяя вокруг удушливый запах еловой смолы.


Две фигуры исчезли во мраке.



Этой ночью решалась судьба всего человеческого и нечеловеческого на Руси. Недаром явилась такая страшная гроза. Один-единственный день прошел с момента гибели Ратича, а среди нелюди слухи уже успели расползтись. И в то же самое время, когда далеко на восходе царь Кащей держал речь перед своими подручными, здесь, в лесной глуши, в самом сердце чащоб русских, на большой совет собрались хозяева леса.


Сюда-то и привел Яромира Мусаил.


Леший оставил оборотня у подхода к большой поляне. Отсюда хорошо можно было разглядеть сотни странных существ, о чем-то переговаривающихся под грозовым небом. Беспощадный ветер продувал все насквозь, из разорвавшихся брюшин сизых туч хлестал морозный ливень, оставляя горький привкус на языке, но лешим подобные пустяки нипочем…


– В бору веселиться, в березовой роще жениться, а в ельнике давиться… – задумчиво произнес Яромир, глядя на творящуюся там жуть. – Для чего именно здесь собрались?


– Для того, что я единственный еще не взял ничью сторону, – хмуро ответил Мусаил. – Лешие восхода и полуночи – все за Кащея. Лешие заката и полудня – пока что не хотят ратовать с людьми. А я аккурат посередине. Потому все и собрались именно у меня. И потому я привел сюда тебя, ради былой дружбы с батюшкой твоим. Стой тихо, оборотень, да смотри внимательно, что будет. Наматывай на ус.


С этими словами он покинул Яромира, присоединившись к остальным. Древо– и зверообразные фигуры повернулись к новоприбывшему, молча поприветствовали его, пропуская в свой круг, и Мусаил исчез за множеством изломанных, исковерканных теней.


Яромир наблюдал за ночной сходкой очень внимательно. Разумеется, он ни на миг не оставлял волчьего обличья – на лесного зверя лешие внимания не обратят, а вот если почуют дух человеческий… И ему тогда плохо придется, и Мусаилу – за то, что чужого привел.


В году у леших есть несколько особых дней. Седьмого липца, накануне Иванова дня, лесные духи находятся в благожелательном настроении. В этот день лешего нетрудно встретить и даже можно что-нибудь попросить – не откажет. Второго серпня, на Ильин день, у леших большой праздник, звери бродят свободно, без призору. Четвертого вересня, на Агафона-огуменника, лешие покидают леса и носятся по деревням – человеку в это время лучше сидеть дома. Двадцать седьмого вересня, на Воздвиженье, у леших большая поверка – они пересчитывают в лесу деревья и зверье, начинают приготовления к зиме. В лес на этот день ходить не стоит. Но хуже всего – семнадцатого листопада, на Ерофея-мученика. Этот день – самый последний перед впадением в зимнюю спячку. На него лешие устраивают большую драку, гоняют зверье почем зря, ломают деревья.


До Воздвиженья остались считанные дни. А там уже и Ерофей-мученик не за горами. Лесной народ пребывает в тоскливом настроении – словно школяры в последнюю седмицу каникул, или молодые муж с женой в последние дни медового месяца. Зимняя спячка для леших – пора унылая, безрадостная. И скоро уж придет ее срок. Впадут лешие в оцепенение до самой весны – вот и настроены недобро, шумят раздраженно, сердятся по пустякам.


За неимением Святобора, былого Лесного Царя, закатных леших возглавил Лесовик – добрый дед, похожий на старый крековастый дуб. Весь покрытый дубовой корой, с плющом в волосах и бороде, зеленым мхом, устилающим лицо, птичьим гнездом вместо головного убора, он нисколько не походил на того, кто возглавил леших восхода – Пущевика.


Злобный Пущевик, глава леших Кащеева Царства, напоминает сразу колючий куст и старую замшелую корягу. Косматые зеленые волосы развеваются на ветру, бешеные очи сверкают во мраке, будто искры костра. В его владениях вечная тьма, прохлада и сырость – даже в самую жару. Пущевик буквально источает холодный липкий ужас – кто-кто, а уж он-то будет стоять за Кащея до последнего.


Помимо обычных леших, собравшихся со всех концов Руси, на поляне присутствуют и младшие лесные духи. Грибник, Деревяник, Колток, Корневик, Кущаник, Листовик, Орешич, Стебловик, Травяник, Ягодник – всё подручные деда Лесовика. Они за растениями ухаживают, порядок в лесу блюдут. Здесь же маленькие лохматые Лесавки, старый слепой Листин, шелестящий в куче опавшей листвы. Под кустами притаились Подкустовники, во мху копошится Моховик… Немало у Лесовика мелких подручных – но они-то людям не враги, вреда от них не бывает, только польза.


Совсем другое дело – те, что ходят под Пущевиком. Манила, Водила и Блуд – духи, заставляющие людей плутать. Аука – проказливый лесной божок, подзывающий путников ложными криками. Туросик – дух в виде оленя с золотыми рогами, заманивающий охотников в болото. Стукач – дух, также заманивающий в болото, но уже подражающий топору дровосека. Боровик – дух бора, в обличье громадного бесхвостого медведя убивающий людей. Боли-бошка – дух ягод, насылающий головную боль, а то и заводящий в болото.


А сколько их еще таких же!..


Но хуже всех – лютый Карачун, сводный брат Мороза-Студенца. Лешим он родня по матери – согрешил однажды древний демон зимы с лешачихой, вот и родилось на свет невесть что – чудище жуткое, несуразное, зимний леший-буранник.


От остальных леших Карачун держится наособицу и никому не подчиняется, кроме самого Кащея. Да и тому – с неохоткой, через силу. Он и на зиму в спячку не ложится, как обычные лешаки. И то сказать – Карачун ведь демон зимней стужи, о какой спячке тут речь? Он морозами повелевает, буранами, метелями. Его день – двадцать пятого студня, самый холодный в году.


Оборотень – тоже не совсем человек. Но лешие от людей стоят гораздо дальше. Яромир не понимал ни слова из этой скрипучей, шумящей речи. Причудливые фигуры обменивались звуками, похожими на шум ветра в древесных кронах, на скрип сучьев, шелест сухих листьев, хлюпанье мха под ногами.


И все же общий смысл Яромир улавливал. Лешие принимали нелегкое решение. Раздумывали, идти ли им под Кащея, став подневольными прихвостнями подобно Пущевику, или сохранить независимость, но в отдаленном будущем – тихо и незаметно угаснуть, уступив свои леса роду человеческому.


То, что рано или поздно это произойдет, ни у кого сомнений не вызывало.


Сразу наметились две стороны. Лесовик и Пущевик придерживались противоположных мнений – первый не желал вреда людям, второй люто их ненавидел. Над поляной стоял бешеный скрип и шум – лешие не на шутку разгорячились. Ливень, хлещущий им на головы, только поддавал жару – напившись дождевой водички, лесные духи пьянеют, будто от вина, начинают буйствовать, ищут, с кем бы схватиться.


Дело близилось к большой драке.


Близилось, но все же не дошло. Мусаил, древний леший тиборских ельников, пока что удерживал бушующих древопасов в узде. Даже козлоногий и мохнатый Полисун, вооруженный окровавленной плетью, не решался начинать драку в чужих владениях.


Кстати, как раз от Полисуна Яромир старался держаться подальше. Этого лешего еще называют Волчьим Пастырем, и ему подчинены все волки русских лесов. Конечно, оборотень – не совсем волк… но лучше все же не рисковать шкурой понапрасну. Кто знает, что сделают лешие с непрошеным подглядчиком? Даже заступничество Мусаила может не помочь.


Этой ночью лесной народ так ни до чего и не договорился. Только переругались все вдрызг. В отличие от водяных с русалками, лешие не живут стаями, стараются держаться друг от друга как можно дальше, без большой нужды вместе не собираются. А уж коли подопрет необходимость собраться – непременно жди большой ссоры, а то и драки. Недружный это народ, угрюмый, необщительный. И на войне от леших проку мало – у них каждый сам за себя, ни о какой взаимовыручке знать не знают, ведать не ведают. Строем не встанут, единому воеводе не подчинятся – скорей уж удавятся.


В конце концов эти ожившие коряги условились назавтра вновь встретиться на том же месте и разбрелись по окрестным дуплам, норам и берлогам – передохнуть малость. А Мусаил отвел Яромира обратно – так же незаметно, как и привел.


– Ох, гостенечки эти, как же они мне надоели… – ворчал старый леший. – Уж четвертый день у меня тут столпотворение… Ты, это, надолго тут не задерживайся. Пущевик тебя разыскивать будет. Сейчас-то он отдыхает, притомился, да и берлогу я ему выделил далеко отсюда… Но к обеду чтоб духу твоего в лесу моем не было! Дуй себе в Тиборск или куда вы там двигались… Понял меня?


– Чего ж непонятного? – лениво пожал плечами оборотень.


– Смотри. Если следующей ночью увижу – не пощажу.


Яромир только рыкнул что-то сквозь сжатые зубы, и двинулся к лесной избушке. Дождь перестал, утих и ветер. За деревьями уже играли первые зарницы – ночь благополучно закончилась, наступило утро.


А из избушки доносились голоса. Ну, точнее, только один голос, но удивительно многозвучный:

Вы сыграйте нам такого,

Чтобы ноги дрыгали,

Чтобы всяки соплиносы

Перед нам не прыгали!


Нам хотели запретить

По этой улице ходить!

Наши запретители

По морде не хотите ли?!


Скобари вы, скобари,

Чего вы скобаритися!

Давно побить меня хотели –

Да начать боитеся!


У кинжала ручка ала,

Ручка вьется как змея –

Заведу большую драку –

Выручай, кинжал, меня!



Яромир распахнул дверь и отшатнулся. В нос ему шибануло могучим хмельным духом. На полу плескалась брага, и по скользким доскам туда-сюда скользил «корабль» – корыто с восседающим в нем Иваном. Кочергу он использовал вместо весла.


– Пиво, не броди! Дурака не дразни! – пьяно потребовал княжич, гневно сверкая покрасневшим глазом. Второй накрепко слипся и открываться не желал.


– Тьфу, дурак… – раздраженно сплюнул оборотень, махая руками в безуспешной попытке проветрить.


Объяснение случившемуся нашлось довольно быстро – в погребе избушки, как выяснилось, хранились аж две здоровенных бочки паршивенького, но крепкого пива. Видимо, охотники загодя припасли ради долгой зимовки. Иван среди ночи проснулся и каким-то образом их отыскал. Ну а дальше… дальше княжич недолго думал, чем себя потешить…


– Ты кто таков будешь, смерд?! – смерил Яромира нетрезвым взглядом Иван. – Могу поклясться, я тебя где-то видел…


– У-у-у, да тут дело серьезное… – почесал в затылке оборотень.


Не обращая внимания на вопли и протесты, Яромир выволок корыто вместе с Иваном на вольный воздух – подышать. Оказавшись снаружи, княжич почти мгновенно выскользнул из «корабля», развалившись на мокрой траве соломенным чучелом.


– Послал же Велес эдакое чудо на мою голову… – усмехнулся оборотень, переворачивая захмелевшего детину лицом вниз – чтоб слюной не захлебнулся.


Следовало поторапливаться – Мусаил обычно слов на ветер не бросает. К полудню Пущевик отойдет от ночной свары с сородичами и вновь примется строить каверзы. Но уж на сей раз возьмется покрепче – вчера он еще только разогревался. Еще, чего доброго, и прихвостней своих на помощь кликнет…


Только вот усадить это пьяное диво, именуемое княжеским сыном, на волчью спину, да заставить его там держаться, покуда он, Яромир, не добежит до стольного Тиборска… Да уж… Веревку из песка свить, верно, и того проще.


– Вставай, дурак!.. – встряхнул бездыханное тело оборотень. – Солнышко уже поднимается, поторапливаться нужно!


– Убери руки, холоп! – пьяно промычал Иван. – Я княжеский сын, меня трясти нельзя! Запорю!!!


– Да утихни ты… – отпустил княжича Яромир.


Кудрявая голова шлепнулась на траву, челюсти клацнули, и Иван болезненно застонал – прикусил язык. Яромир почесал в затылке и с досадой отметил, что на маковке начинает пробиваться плешь. Чего доброго, лет через несколько сраму не оберешься – лысый оборотень, стыдоба какая! Придется, видно, к младшей бабе-яге на поклон идти, за лекарством…


– О, кстати!.. – прищелкнул пальцами Яромир, вспомнив о бабе-яге и ее зельях.


Оборотень метнулся в дом, принес в собственных горстях несколько капель пива, смешал в чашке с водой, добавил толченой травы из кошеля и зашептал над этой смесью:

Господин хмель,

буявая голова,

не вейся вниз головою,

вейся в посон по воргою,

а я ж тебя не знаю,

где живешь,

в верх сыра древа,

лезь к своему государю,

в медвяныя бочки и пивныя,

как не лежит на огне

и так на сем человеке

лихая словеса у Ивана:

аще испиеши чашу сию,

доколе из меня словеси сии изошли,

а из Ивана, сына Берендеева – похмелье.

Господин хмель, как царь, сидит на царствии своем,

так и ты сиди на месте своем,

государь, родись.



Закончив наговор, Яромир вновь перевернул Ивана на спину, приоткрыл ему челюсть и вылил туда колдовской настой. Княжич некоторое время продолжал лежать неподвижно, а потом резко распахнул глаза и буквально взлетел на ноги, дико вертя головой. Смотрел он совершенно трезво – только перепачканная одежда свидетельствовала, что еще только что Иван мало отличался от свиньи.


– Утрись, – насмешливо бросил Яромир, роясь в котоме.


Иван брезгливо посмотрел на собственный воротник – там все еще виднелись следы рвоты. Пахло от княжича на удивление отвратно. Он дошел до родника и несколько минут безуспешно пытался привести себя в порядок. Выражалось это в размазывании по лицу грязи и непрестанном утирании рукавом носа.


– Садись, голь перекатная, поехали в Тиборск, к брату твоему, – неслышно подошел огромный серый волк.


Иван рассеянно кивнул, кое-как устроился на мохнатой спине, поправил налучье и кладенец, упирающиеся в правый и левый бока, и с трудом удержался, чтобы снова не опорожнить брюхо на траву. Яромир понесся так, что у седока помутилось в глазах.


А из-за кустов на исчезающих вдали оборотня с княжичем смотрели чьи-то глаза – злые, настороженные, похожие на трещины в старой коре. Шевельнулась рука-ветка, подволакивая к себе еще кого-то, помельче, и послышался шелестящий голос-скрип:


– Следуй за ними. Разыщи в Тиборске Жердяя. Передай ему, что я сказал. Эти двое не должны больше лезть в дела нашего господина. Понял ли меня?


– Бррр-бурр-бррр… – прорычали в ответ.


– Вот и хорошо.





Глава 12



Великий князь Глеб с силой ударил кулаком по столу. Тяжелая золотая чаша подпрыгнула, залив вином дорогой пергамент. Писец тут же выхватил драгоценный свиток, укоризненно глядя на владыку.


– На сей раз он зашел слишком далеко! – прохрипел князь, невидяще пялясь в стену. – Никогда… никогда не прощу… брат… брат мой…


– Жаль Ратич… – вздохнул пожилой боярин, стоящий рядом. – Великий город был, богатый…


– Что мне твой Ратич! – вызверился на него князь. – Город не гора, отстроится! А вот кто мне брата вернет?! Молчите?! Молчите?!! Ну, черноризцы?!


– Господь позаботится о нем, княже, – смиренно наклонил голову старик в черной рясе. – Душа княжича уже у небесного престола…


– Что мне твой престол, владыко?! Почему Господь не позаботился о Игоре при жизни?! Али не бил он поклонов в церкве?! Али не ставил свечу каждой доске?!


– Не богохульствуй, княже! – повысил голос архиерей. – Как бы не поразило тебя молоньей небесной за такие словеса!


– Что же не поразило этой молоньей того, кто убил Игоря?! – скрипнул зубами Глеб. – Почему Костяной Дворец доселева стоит там, где стоял?! Почему?!! Верно волхвы глаголили, не дело мы сотворили, нельзя было Перуна со Сварогом изгонять! Они-то уж позаботились бы…


– Опомнись, княже, послушай, что речешь! – разъярился отец Онуфрий. – О идолищах поганых сожалеешь, Господа хулишь попусту! Лучше подумай, как сделать, чтоб никого более участь сия печальная не постигла! Вот о чем думай!


Князь слегка остыл. Он еще раз ударил кулаком по столу, но уже как-то вяло, без усердия. Просто чтобы показать, что все еще сердит.


– Что посоветуете, господа хорошие? – уже почти спокойно спросил князь. – Начнем с тебя, самобрат младший. Говори, Ваня.


– Думаю, надо снарядить поиски… – загорелись глаза у княжича.


– А-а-а, опять ты за свое! – раздосадованно отмахнулся Глеб. – Стыдись, Иван, наслушался бабьих сказок… Война не сказкой выигрывается, а мечом добрым, да конем ретивым!


– Так я же о том и говорю… – слегка потух взгляд Ивана.


– Садись… – скривился Глеб. – Кто еще что посоветует?


– А шта-а тут советовать? – удивился седоусый воевода. – Бить надобно! Собираться всем миром, да, значит, и идти бить его в хвост и гриву! А то шта-а он, понимаешь, о себе возомнил?! Али непобедимым себя считает?


– Да вот, не побеждал его пока никто… – снова скривился Глеб.


– Господь да пребудет с тобой, чадо, – благочестиво наклонил голову отец Онуфрий, осеняя князя крестным знамением. – Уничтожь Зло и да сотворишь Добро.


– Эх, владыко, легко сказать, да трудно сделать… – вздохнул князь. – Может, Господь мне в помощь ангелов с мечами огнистыми пошлет? Ой, сомнительно что-то… Верно говорят люди – на Бога надейся, да сам не плошай…


– Правда всегда побеждает Кривду! – уверенно заявил молодой княжич.


– То в сказках, – насмешливо посмотрел на него брат. – Эх, Ванька, Ванька, когда ж ты только вырастешь? Глянь, борода уже пробивается, а все сказки слушаешь, да по девкам бегаешь… хотя насчет девок я зря сказал, это как раз правильно. Бегай, пока молодой.


– А разве Правда не всегда побеждает?.. – скуксился Иван.


– Всегда… – ласково взъерошил соломенные волосы брата князь. – Всегда, Ванька… Кто победил, тот, значит, и прав, так-то вот… Коли МЫ победим – так мы Правда, а коли НАС победят – так мы уже Кривда. На побитого легко плевать, сдачи уже не даст…


Иван Берендеич изумленно распахнул чистые голубые глаза. Он искренне не понимал, из-за чего все так беспокоятся, ведь существует такой надежный способ покончить с этим мерзавцем, уничтожившим целый город… И все этот способ знают, но отчего-то не хотят применять. То, что никто просто не верит в такие глупости, ему в голову не приходило. Он обернулся к Яромиру за поддержкой, но тот успел куда-то запропаститься.


– Значит, шлем гонцов, шта-аб, значит, войска собирали, – рубанул воздух мозолистой ладонью воевода. – Шеломы у нас прочные, стрел в тулах хватает, сабельки пока не затупились – отобьемся, княже!


– Не отобьемся! – строго нахмурился Глеб. – Не ОТОБЬЕМСЯ, дядько Самсон! Пущай осажденный в граде отбивается, а мы сами нападем!


– И то верно, – согласился воевода. – Ну-тка, грамотей, подь сюды, прочти мне, шта-а тут на черчеже накорябано!


Молодой писец с готовностью подскочил к столу и начал расшифровывать для малограмотных вояк карту. Великий князь Глеб и воевода Самсон внимательно изучали тонкие линии на размалеванном листе пергамента. Рядом громоздилась стопа берестяных лоскутов – малые чертежи различных местностей.


Иван в эти разговоры не встревал. Его бы все равно не стали слушать – разве что с усмешкой, снисходительно. Что с дурака возьмешь? Потому княжич смирнехонько сидел в уголке, смотрел на брата с боярами и старательно внимал говоримому.


Ему было скучно до одури, но Глеб велел быть здесь, никуда не уходить, раскрыть уши пошире и наматывать на ус. Детей у великого князя Тиборского пока что не было, брат Игорь погиб, и теперь ближайшим родовичем стал Иван. Ежели что случится с Глебом… Ивану садиться на княжение.


При одной мысли об этом бояре содрогались.


Иван с Яромиром явились в Тиборск три дня назад. Узнав о произошедшем в Ратиче, Глеб сначала не поверил. Даже наорал на брата, потребовав не молоть чушь и оставить свои дурацкие сказки для более легковерных. Но переговорив с Яромиром, великий князь уверился, что на сей раз бестолковый братец говорит чистую правду. А уж когда в Тиборск приехал отец Онуфрий, полностью подтвердив слова обоих…


Само по себе разграбление Ратича Глеба не слишком-то обеспокоило – что ж тут удивительного? Дело житейское. Князья русские и сами частенько в чужие волости вторгаются – села жгут, скотину да челядь в полон уводят. Полоняников потом и в рабство продать не зазорно – что ж такого? Князь Глеб и сам о позапрошлом годе такой набег устроил – на новгородцев. Немало добра пожег да награбил.


А год спустя те ему отмстили.


Однако то разбой ради добычи. На том мир стоит – почему б и не пощипать соседа, коли тот лишнего жирку поднакопил? А только одно дело – грабеж, и совсем другое – истребление. Кащей ведь не ради казны напал (хотя и ее прихватил, не побрезговал) – ради смертей. Ни единого человека в полон не угнал – целую гору добра дурно загубил. Да и то, что отец Онуфрий поведал…


Нет, Кащей одним Ратичем не насытится – это ему только закуска была, главное пиршество еще впереди…


Глеб уже бросил клич, отправив гонцов ко всем младшим князьям с боярами и вельможами. Дружина спешно вооружалась – на сей раз беда явилась немалая, малой кровью тут не обойдешься. В Тиборске царили ужас и уныние – Кащей Бессмертный уже много лет служит русичам главным пугалом, но все эти годы он сидел в своем царстве тихо, до прямого вторжения пока что не доходило ни разу.


И вот – дошло.


– Ну шта-а, княже, когда выступаем-то? – пробасил Самсон, теребя правый ус. – Поторапливаться надобно, покуда холода не ударили…


– В наиближайшее время! – сурово нахмурился Глеб. – Пиши указ!


Молодой писец с готовностью схватился за перо, преданно взирая на великого князя.


– Всем князьям, боярам, детям боярским, да просто житьим людям – в кратчайшие сроки явиться к стенам тиборским конно, людно и оружно! Да пусть не лукавят – сколь положено, столь и должно привести люду вооруженного! Самолично проверять буду, по всей строгости – кто слукавить надумает, того разорю, по миру пущу, кнутом всенародно пороть велю!


Ему в такт кивали Несвитай и Ворох – тиборские конюший и меченоша. После воеводы эти двое в войсках самые важные – один конями заведует, второй оружием. Им как никому другому важно, чтоб бояре соблюдали уговор, как следует снабжали хозяйство конями да оружием.


И людьми, вестимо.


– Грррм!.. – негромко прозвучало из угла.


Тучный большелобый боярин, облаченный в тяжеленный медвежий кожух и высокую горлатную шапку, неспешно встал со своего места и неуклюже прошествовал на середину горницы. Присутствующие невольно притихли – боярин Бречислав по пустякам рта не открывает.


– Не стоит спешить, княже, – трубно пробасил Бречислав. – Мыслю я, что Кащей только того и дожидает – как бы нас к себе в лапы заманить. Явишься ты к нему в царство с войском, а он тебя – цоп! – и в принаду поймает. Не для того ли он и святого отца подобру-поздорову отпустил? Видно, нужно было Кащею, чтоб доподлинно ты знал, что именно он Ратич разорил, а не кто другой…


Князь Глеб наморщил лоб. Воевода Самсон и отец Онуфрий недоуменно переглянулись. Бояре зашушукались, обсуждая неожиданную мысль, пришедшую их старшому. И видно было, что мысль эта вызывает у них неприязнь. Как же так – всему княжеству оскорбление нанесено тяжкое, и даже не отомстить?! Да куда же это годится?! Какой же князь снесет такую обиду?!


В первый момент схожие чувства овладели и Глебом. Лицо молодого князя раскраснелось, брови скрестились, пальцы сами собой сжались в кулаки… Он уже хотел шваркнуть по столу и рявкнуть, что он-де здесь князь, ему и решать! А кому что не по нраву – может проваливать хоть в баню, хоть к черту в зубы!


Но в следующий миг князь все же одумался. Его глаза встретились с мудрыми очами боярина, и перед Глебом невольно пронеслась череда советов, данных Бречиславом за все годы княжения сначала Берендея, а потом его сына. Отец Глеба всегда им следовал – и ни разу не прогадал. А его наследник, несмотря на гневливость и вспыльчивый нрав, все же уродился мужем толковым. Когда надо, умел и прислушаться к тому, кто более опытен.


– Что ж, может, и вправду… – невнятно промямлил он. – Может быть… кто его знает… А что сам-то посоветуешь, дядько Бречислав?


– А посоветую я не впрягать телегу поперек лошади, – степенно ответил боярин. – Вначале подробно вызнать надо, что и как. Отправим наушников в Кащеево Царство – пусть доподлинно все разузнают. Что Кащей замыслил, что за каверзу готовит?


– Да как же их отправлять-то?! – крикнул боярин Захария. – То ли не известно, что в Кащеевом Царстве люду православному жизни вовсе нет? Сей же час распознают подсыла, да на кол посодют!


– Верно, верно, – закивал седой головой боярин Михайла. – Уж сколько мы их засылали – так всех либо навьи схарчили, либо татарва зарезала. У Кащея там всюду глазы и ухи – на небе и на земле…


– Есть у меня один верный человечек, – невозмутимо поведал Бречислав. – Бывал он уже в Кащеевом Царстве – и живым воротился. Побывает и еще раз.


Князь Глеб приподнял брови.


– Дядько Бречислав, а отчего же ты мне о том человечке не сказывал? – сумрачно спросил он. – Или не доверяешь? МНЕ не доверяешь?! Может, опасаешься, что я Кащею тишком служу?!!


– А оттого и не сказывал, – развел руками боярин. – Не горячись попусту, княже, чай, сам понимаешь – коли даже лучшие друзья о какой-то тайне не ведают, так врагам она тем более неизвестна. Коли повелишь – открою тебе, кто мой подсыл, но – чур! – наедине, без посторонних ушей!


Теперь гневный румянец явственно набежал на щеки прочих бояр. Как?! Их – знатнейших из знатных, родовитейших из родовитых – да вдруг посчитали недостойными доверия?!


Зато князя этот аргумент убедил. Он понимающе хмыкнул, весело глядя на кучку бородачей в длиннорукавных кожухах. Атлас, бархат, шелк, объярь, тафта, мухояр, сукно заморское всех сортов – сгрудившиеся бояре походили на стаю Жар-Птиц. Червленые сапоги, высокие горлатные шапки, длинные резные посохи, тяжелые золотые браслеты, перстни с камешками… У боярина Фомы, Мешком прозванного, так даже на пальцах ног кольца, хоть под обувкой и не видно.


Бояре ворчали, перешептывались, бросая на Бречислава неприязненные взгляды. Однако не более того – по чину боярину следует двигаться неспешно, говорить негромко, смотреть прямо, держаться спокойно, смеяться тихо и редко…


Правда, блюдут они этот чин не всегда.


– Ладно, дядько Бречислав, будь по-твоему, – уже мягче сказал князь. – А только дальше что же? Вернется твой подглядчик – тогда пойдем на Кащея?


– Нет, княже, и тогда тоже не пойдем, – покачал лобастой головой Бречислав. – Помысли рассудительно – что произойдет, коли мы сейчас войной двинемся? На дворе осень, холода подступают, уж и до снега недалече. Для Кащея – самое любезное время, ему ночь да зима – верные союзники. Засядет он в своем царстве, дождет нас, да там и похоронит. Он-то уж, небось, к бою готов, а вот мы – не очень пока что. Знаешь же – в родном дому и стены помогают. Повременим немного, князь. Пущай Кащей лучше сам к нам является… и уж тут-то мы его встретим! Как подобает встретим!


– А коли не явится? – насупился Глеб. Ему ужасно хотелось броситься в драку самому, а не ждать за стенами крепости.


– А коли не явится – тогда дождем лета, соберем всех друзей да родовичей, призовем всех, кто помочь пожелает, наемникам чужеземным заплатим, не поскупимся, и уж тогда всыплем Кащею всей силой так, чтоб летел до самого Пояса Каменного!


Со стороны бояр и воевод все громче доносились согласные шепотки. До вельможных старцев постепенно начинало доходить, что переться в Кащеево Царство на зиму глядя – это не в лес по грибы сходить. Боязно. И лениво. Другое дело – подождать, пока Кащей сам сюда придет. Известно же – русскому человеку дома, рядом с печкой биться куда как сподручнее. В своем огороде русич воистину непобедим! Пусть только ворог сунется – костей не соберет!


– Ох, и мудёр же ты, боярин… – восхищенно покачал головой князь. – А коли Кащей с Тиборском, как с Ратичем…


– А вот того он не сделает точно! – с полуслова догадался Бречислав. – С Ратичем у него все так лихо вышло больше по удаче, да удару неожиданному. Кто ж мог знать, что он такое выкинет? А на Тиборск он таким образом не нападет – у нас, вестимо, воев куда как поболе, чем Горыныч на спине дотащит. И к обороне прямо сейчас начнем готовиться. Кащей не дурак – ведает, что чудище его трехголовое тоже порешить можно, да и на него самого сила найдется…


– Так он же бессмертный…


– Арканами повяжем, в смоле притопим, да курган сверху насыплем – и пущай живет под ним, сколько его душе угодно! – пробасил воевода Самсон. – А то сожжем, да пепел развеем…


– Пробовали уже, – перебил его отец Онуфрий. – В старых летописях говорится, что Кащея при князе Святославе уже ловили, да сжигали – на следующее же утро живой воротился. Из пепла поднялся, аки Феникс-Птица…


– Ну, значит, иное шта-а придумаем… – проворчал старый воевода. – На всякую дупу свой штырь найдется!.. Али мы не русские?! Али не кровь в жилах течет, а водица болотная?! Всегрозный Перун… э-э-э… то есть… э-э-э… Христос-Спаситель поможет, совладаем и с Кащеем!


– А поможет ли?.. – вздохнул Глеб.


– Отринь пустые сомнения, княже!!! – гневно скрестил брови отец Онуфрий, ударяя в пол тяжелым посохом. – Будь тверд в вере своей, прочь изгони страх и волнение! Истинно вам говорю, что всякий, кто призовет имя Господа, будет спасен! Смотрите вперед смело и не убойтесь – Господь с нами!


Лик святого старца словно бы осветился внутренним светом. Невидимым, неощутимым, но истинно благочестивым, ярко озаряющим палату и всех, кто в ней находился. Князь и бояре благоговейно склонили головы, не в силах вымолвить ни слова. Отец Онуфрий, все еще хмурясь, размашисто осенил всех присутствующих крестным знамением и уселся на место, что-то ворча себе под нос и поглядывая исподлобья на неладно обмолвившегося воеводу.


Архиерей Тиборский всегда ярится не на шутку, если видит хоть самый легкий намек на неверие.


Далее князь с боярами принялись обсуждать предстоящее сватовство. До того, как взойти на трон, Глеб уже был женат, но рано овдовел, да и детей завести не успел. Потом батюшка помер, пришлось принимать княжение, государственные заботы навалились…


Но вот, все-таки выбрал время, решил жениться повторно – не до седых же волос холостым ходить! Наследник, опять же, нужен…


Ан только все подготовили – и на тебе, снова-здорово! Кто-то предложил было, раз уж война на носу, отложить пока свадьбу, выждать еще годок-другой, но на него тут же зашикали. Наоборот – теперь князю Глебу позарез нужно жениться на дочери князя Всеволода. И как можно скорее. Породниться с сильным соседом, скрепить военный союз брачным… Вместе с будущим тестем Кащея ратовать куда как сподручнее будет.


– Ну, самобрат мой младший, вот и пришло твое время… – ласково обернулся к Ивану Глеб. – Займешься тем, что у тебя лучше всего получается…


– Это чем же? – искренне удивился Иван.


Бояре тоже смотрели с неподдельным изумлением. Неужто князь решил брата спать отправить? Это у Ивана и вправду куда как ловко получается…


– В гости поедешь, на пир! – весело осклабился Глеб. – К великому князю Всеволоду! Сватом моим! Самому-то мне теперь недосуг – дела государственные, с дружиной оставаться нужно, да послов иноземных умасливать, помощи выспрашивать… Значит, поезд свадебный тебе возглавлять – больше некому.


Иван растерянно шмыгнул носом.


– Да ты не тушуйся, там все уже давно обговорено, – успокоительно положил ему руку на плечо старший брат. – Всего дел – забрать невесту мою, да сюда привезти. Еленой ее, кажется, зовут. Свах с тобой отправлю умелых, гридней дам в охрану, дядько Бречислав дружкой поедет…


– Прости, княже, прихворнул я что-то в последнее время, кости ломит… – перебил его боярин. – Немолод уже… Да и дела всякие навалились – лучше мне, пожалуй, здесь остаться, подле тебя…


– Да, пожалуй, лучше… – задумчиво кивнул Глеб. – А кого ж тогда…


– А я вот брата своего пошлю дружкой – он хоть и помоложе меня будет, но умишком не слабее. Приглядит за княжичем.


– Ну, будь по-твоему, – согласился князь. – Брат так брат. Главное, чтоб сватовство удачно прошло. Смотри, Ванька, я на тебя полагаюсь.


– Будь надежен, не подведу! – пообещал Иван.


– Да уж не подведи. Замени там меня на смотринах, чтоб Всеволод дрянь какую тишком не подсунул. Я этого старого лисовина знаю – так и смотрит, как бы кого вокруг пальца обвести… А ты у нас по части девок как раз глазастый… эхма, Ванька, а это-то у тебя что?


Глеб схватил Ивана за руку и озадаченно цокнул языком, рассматривая обрубок вместо мизинца. Травки и примочки Яромира заживили рану, повязку Иван снял еще вчера, но нового пальца у него, ясное дело, не выросло – теперь, видно, до старости лет четырехпалым ходить придется…


– Ну никуда тебя одного отпускать нельзя… – вздохнул старший брат. – Где ж это ты умудрился-то? Топором, что ли, оттяпал?..


– Ножом… – жалостливо шмыгнул носом Иван.


– Ладно, бог с тобой… Хорошо хоть этот палец… а не другой, что пониже, – осклабился Глеб. – А то б девки разлюбили! Ха-ха!..


Бояре угодливо захохотали пошлой шутке. Молчали только боярин Бречислав, отец Онуфрий, воевода Самсон, да сам виновник насмешек.


– Ну значит, с утра отправляетесь, – довольно кивнул великий князь, дождавшись, пока смех стихнет. – Фома Гаврилыч, поди-ка сюда, обговорим…


Его прервал гулкий раскатистый хохот – то вдруг невесть с чего принялся заливаться воевода. Глеб хмуро посмотрел на седого богатыря, кашлянул в кулак и вежливо осведомился:


– Самсон Самсоныч, ты чего это?..


– Прости, княже, нечаянно!.. – утер выступившие слезы старик. – Ох, ну и умора же!.. Девки разлюбили б!.. ха-ха-ха!.. другой палец!.. ха-ха!.. Ну, уморил, распотешил!.. ха-ха!..


По крыльцу Иван спускался в глубокой задумчивости, поминутно утирая нос рукавом и скребя в затылке. Брат старшой серьезное поручение дал, доверие оказал немалое… А если он, Иван, не справится? Если подведет великого князя Тиборского? Ох, стыдно-то как будет… Хоть совсем людям в глаза не гляди…


От раздумий его отвлекла пойманная вошь. Иван цепко ухватил шестиногого зверя меж ногтями и начал медленно сдавливать, аж высунув язык от удовольствия. Глаза княжича жадно горели – недаром же бают, что Господь Бог сотворил вшей, клопов и прочую кусачую мелюзгу специально, чтоб скучающему человеку было чем заняться.


– Ну что, снова в путь-дорогу? – сипло окликнули его сзади.


– А, Яромир… – рассеянно обернулся Иван, продолжая сдавливать вошку. – Ты куда ж запропал-то? Ни разу даже в гости не зашел!


– Только у меня и дел всех – к князьям в гости хаживать… – насмешливо прищурился оборотень. – У брата я на постой встал. У меня, знаешь, здесь тоже брат живет – давненько мы с ним не видались…


– Ишь ты! Познакомишь?


– А что ж нет? Пошли. А по дороге и на ярмарку заглянуть можно. Ярмарка у вас в городе знатная…


– Ах ты, чтоб тебя, да сегодня же Воздвиженье! – хлопнул себя по лбу Иван. – У, голова дырявая!.. Крестный ход уж заканчивается… но ярмарка-то в разгаре! А там и капустки начнутся… – облизнулся он. – Пойдешь со мной?


– На молебен – не пойду, – отказался оборотень. – Чего я там – крестов не видел?


– У, язычник поганый! – нахмурился княжич. – Бесовское зелье!


– А вот на ярмарку – пойду, – невозмутимо закончил Яромир.


Иван сразу же повеселел. Собственно, сам по себе крестный ход его тоже не интересовал. Другое дело – пожрать вкусно, выпить сладко, да сплясать людям на радость!


Славен город Тиборск, велик и могуч. Тридцать пять тысяч человек – шутка ли! Немного на Руси таких громадин. В Киеве, правда, аж пятьдесят тысяч набирается, ну так на то он и Киев – матерь городов русских!


Вокруг посада тиборского деревянная стена, а кремль каменной огорожен. Хоромины по большей части одноэтажные, но боярские, купеческие да поповские усадьбы бывают в три, а то и четыре поверха. В крепости гарнизон стоит, дружина княжеская. Колокольный звон во все стороны разносится – то собор городской, купола золотые.


На Воздвиженье в Тиборске всегда устраивается большая семидневная ярмарка. Не стал исключеньем и этот год. Со всех концов княжества съехались купцы, шел оживленный торг, заключались сделки, слышны были крики, вопли, ругань и звуки рукобития, неизменно скреплявшего ряду.[34] Гости прибыли из всех соседних княжеств, а кое-кто – и из более далеких мест.


Вот носатый еврей-ювелир демонстрирует перстни и ожерелья – его сразу можно узнать по остроконечной желтой шляпе и накидке с желтыми полосами. Вот чернобородый купец из франкского королевства расхваливает дорогое ипское сукно по пятьсот векш за штуку. Вот седой венед торгует лучшим стеклом – бокалами, кубками, ложечками. Усатый лях из Кракова привез груды металлических слитков – серебро, медь, свинец. Цареградец в роскошных одеждах расхваливает драгоценные изделия, сосуды, иконы, да кресты. Вот оборванный торговец лошадьми из Трапезунда – эх, хороши у него кони! А вот арабский разносчик сладостей – и вокруг его лотка целая куча детей. Старый грек разливает всем кофе и предлагает курительные приборы. Чернявый армянин стоит возле повозки с горой овечьего сыра. Пузатый бухарец в высокой барашковой шапке привез дорогие пряности. Рядом охраняет крохотных длинноухих коньков тощий самаркандец – этот вместе с бухарцем приехал. Чуть поодаль скучает персидский меняла в огромном тюрбане из шали.


Немало и своих купцов, русских. Кто привез товар, кто, наоборот, вывозит. Богата земля Русская всяким добром. Одних мехов сколько – медвежьи шкуры, собольи, куньи, бобровые, выдровые, лисьи, беличьи… Белок богаче всего – аж бочками сгружают! Мед, лен, кость моржовая – всего довольно.


Вот ганзейские купцы торгуются за воск – требуют только самого чистого, без примесей. Однако ж такова порода торговая – хитрость да обман всегда рядышком идут, за ручки держатся. И русские купцы не исключение – так и норовят в воск дрянь какую подмешать: масло, желуди, смолу, горох… Чтоб только навару побольше! Однако ж ганзейцы тоже не лыком шиты – на мякине не проведешь, на кривой кобыле не объедешь…


Иван остановился у расстеленного ковра, за которым восседал араб – торговец обувью. Ох, и до чего же много у него разной обувки! Глаза так и разбежались – на любой вкус товар найдется, да и мастерство немалое приложено. Туфли, башмаки, сапоги, сандалии, опанки, сабо – все есть. Хороша персидская обувь, ничего не скажешь. А здесь и индийская есть, и марокканская, и арабская… Бухара, Самарканд, Яркенд, Мадрас, Иерусалим, Дамаск, Кабул, Сринагар, Кашмир, Пешавар – все города, весь мир собрался на этих лотках.


– Бери, добрый молодец, задаром отдаю, сам себя граблю! – весело крикнул Ивану перс на чистом русском наречии. – Вот, глянь, какие сапоги – из Сираза пришли, да каблуков не стоптали! Железные каблуки-то, прочные! Красный бархат, вышивка золоченая, шнуры серебряные! Век носить, не сносить, для любой погоды хороши! Сам такие же ношу!


На ногах торговца действительно красуются почти такие же сапоги – только желтые, а не красные.


– Красота! – разгорелись глаза Ивана. – Почем отдашь?


– За так, за пустяк! – расплылся в улыбке перс. – За денарии, за дирхемы… могу и в ваших сребрениках взять…


– А сколько надо? – с готовностью взялся за кошель княжич.


– А сколько у тебя при себе, молодец?.. – хитро прищурился купец.


Иван торопливо вывернул кошель, высыпал на ладонь горсточку серебряных дирхемов и с надеждой спросил:


– Хватит?


– Ну, даже не знаю… – погладил общипанную бородку перс, усиленно стараясь не выдать жадного блеска в глазах. Зоркий глаз у старого Музаффара – простофилю аж из-за небозема примечает! – Маловато, конечно, будет…


Иван сразу опустил голову. Рука с монетами грустно потянулась обратно к кошелю.


– Эх, добрый молодец, глянулся ты мне чем-то! – торопливо перехватил его запястье перс. – Давай дирхемы, да забирай сапоги – сам себя граблю, да ладно уж, чего не сделаешь ради хорошего человека…


– А вот я еще старые сапоги отдам в придачу, чтоб по-честному было! – обрадованно начал разуваться Иван.


Глаза Музаффара окончательно замаслились. Простофиля попался просто восхитительный. Купец охотно сцапал сапоги княжича (лишь самую малость уступающие купленным), заграбастал горсть дирхемов, превосходящую правильную цену товара раза этак в три, и любезно предложил Ивану заходить еще, в любое время.


Ну, если новые деньги заведутся, конечно…


Княжич топнул подкованным каблуком, упер руки в бока и с удовольствием полюбовался на бархатные носки. Ух, и хороши ж сапожки! Сразу видно заграничную работу!


– Прикупил чего? – сипло окликнул его Яромир, тем временем приценивавшийся к новому кушаку.


Иван гордо выставил вперед обновку.


– Добрые сапоги. Что заплатил?


– А, весь кошель, – равнодушно отмахнулся княжич.


– Объегорили, значит?.. – насмешливо фыркнул оборотень. – Ну-ну… Ладно, пошли.


Очень скоро Иван пожалел, что так необдуманно расстался со всеми монетами. Глаза буквально разбегались – так много было всего, что хотелось купить. Бублики, баранки, булки, пироги, сбитень, яблоки, груши – да все такое вкусное, аж слюна выделяется! Отовсюду раздавались крики купцов, завлекающих покупателей.


– Бочки, шайки! – вопил бондарь. – Дны вставляем, обруча наставляем, стенки переставляем, все наново перебираем!


– Ножи, ножницы, бритвы! – голосил точильщик, жужжа своими принадлежностями. – Точу, наточу, заточу, расточу, подточу, переточу!


– Постричь, побрить? – вкрадчиво предлагал брадобрей. – Голову оголим, браду подправим, ус поставим!


Яромир задумчиво погладил обросшую макушку и уселся на табурет. Брадобрей тут же обрадованно защелкал ножницами, хотя необычный оттенок волос оборотня в первый момент вызвал у него легкую оторопь. Да и отсутствие бороды было воспринято неприязненно – на Святой Руси гладко бреются только юноши до двадцати пяти лет. Мужчина средних лет с оголенным подбородком – либо иностранец, либо скоморох, либо мужеложец.


Известно же – Адам был сотворен по образу и подобию Бога. А раз у него борода растет – значит, и у Бога так же. Покушаться на бороду – отверзать в себе образ Господень. Грех!


– Что же это ты, молодец? – укоризненно покачал головой брадобрей. – Почто срамишься, лицо оголяешь? Не по покону это.


– Да вот, что-то не растет совсем, проклятая… – сквозь зубы процедил Яромир, оглаживая щетинистые щеки. – Уж не знаю, что и делать…


– А ты у меня средство возьми чудодейственное! – обрадовался брадобрей, тут же извлекая на свет маленькую бутылочку. – Учеными латинянами придумано, святыми отцами благословлено, аж из самого Царьграду приехало! Раз помажешь, два помажешь, а на третий уж и расти начнет – будто лес густой! «Брадорост» называется!


Яромир выдернул пробку и принюхался. Чуткие ноздри оборотня гневно раздулись – от «чудо-лекарства» ощутимо смердело придорожной полынью, мужским потом и конским навозом. Разумеется, ни из какого Царьграда эту дрянь не привозили – смешивали из чего попало прямо здесь же, на ярмарке. И Яромир мог побиться об заклад, что для плешивого это зелье обернется «Власоростом», для тугоухого – «Слухоростом», для охочего до женских ласк – «Удоростом», а для невысокого – просто «Ростом».


– Нет уж, с бородой своей я сам как-нибудь разберусь, – усмехнулся он, возвращая бутылочку. – Ты мне власа лучше подровняй. Со лба состриги, чтоб в глаза не лезли, да сбоку – чтоб уши не закрывали. Сзади – на твое усмотрение, там они не мешают.


Брадобрей спрятал «Брадорост» и сердито защелкал ножницами. Больше он разговора затевать не пытался.


Иван тем временем зачарованно пялился на выступление балагана. На деревянные щиты натянули полотняную крышу, сзади установили кумачовый занавес, а перед ним толпился народ. Хозяин – крохотный человечек с исполинскими усищами (судя по акценту – жемайт) – истошно вопил, собирая зевак:


– Эй, молодцы да молодицы, подходи, на меня погляди! Городским и деревенским, местным и пришлым, ближним и дальним – наше почтение! Немцы-лекари и евреи-аптекари, люд православный и бесермены магометовы! Купцы, молодцы, ребята-удальцы – все сюда, на диво дивное подивиться! Здесь такие чудеса, что враз дыбом встанут власа, а вся ваша брада пропадет без следа! Вот ужасный амазон из земли индийской – ликом черен, нравом дик, бревна подымает, огонь пожирает! Рад бы и человека сожрать, да кто ж ему даст? А вот Ефимка Подкова – кузнец суздальский! Наибольший человек в целом мире – покуда круг него обходить будешь, уж вечер настанет! Девица Марушка, половчанка расписная! Ликом чудесна, а телом чудесней стократ – на нем другие лики намалеваны! Императоры заграничные, цареградские и латинянские, да наши князья славные! За хорошую монету может и лик покойного Берендея показать – аккурат на сидучем месте намалеван! А вот зверь ужасный, линиями покрытый, тигрусом индийским называемый! Усат и зубат – близко не стой, не будешь рад! Заморский зверь-паук, без ног, без рук! Не спит, не питается, а только улыбается!


Пока зазывала разорялся, на сцене шли выступления. Силачи и штукари, стрелки из лука и наездники, фокусники и ученые звери. Особенно долго Иван смотрел на выступления медведя – он плясал, кланялся, показывал разные трюки и шутки.


– А ну-ко, Топтыга, покажи, как боярышня молодая поутру в зеркало глядится, – добродушно попросил медвежий вожак.


Бурый хозяин лесов начал переминаться с ноги на ногу, трясти лапами перед лицом и сладко причмокивать губами. Раздался дружный смех – особенно заливалась одна молодица, явно и сама не прочая полюбоваться в зеркало.


– А покажи-ко, Топтыга, как теща зятьку блины пекла.


Это медведь показывал на настоящих блинах – некоторое время возил их по колоде, изображавшей печь со сковородой, а потом свирепо заревел, затряс лапами и сожрал все блины сам.


– А покажи нам, Топтыга, как отец Онуфрий поутру в собор идет, службу служить.


Медведь вытянулся во весь рост, прижал лапы к бокам и зашагал, важно задрав подбородок. Время от времени он поглядывал влево-вправо и сердито порыкивал, супя кудлатые брови. Зрители торжествующе захохотали – строгого архиерея узнали сразу же.


– А покажи, Топтыга, боярина Фому, после государственных дел утомившегося.


Медведь сразу же закачался из стороны в стороны, басовито загудел, словно напевая песню, а потом просто шлепнулся в грязь и засопел. И снова раздался хохот – кто же не знает о горячей любви боярина и хмельной медовухи? Жить друг без друга не могут!


Иван повернул голову – показалось, что на него кто-то смотрит. Так и есть – некий крепенький мужичок в кожухе пристально буравил княжича взглядом. Иван раскрыл рот, чтобы окликнуть незнакомца, узнать, что понадобилось, но тот неожиданно развернулся и растворился в толпе. Видать, смекнул, что его заметили…


– Странный он какой-то… – тряхнул головой Иван.


Он не успел рассмотреть неизвестного подглядчика как следует, но что-то в нем такое было… неправильное. Бледный какой-то… хотя это-то пустяк. Но и еще что-то было… в одежде какой-то непорядок… Лоб Ивана наморщился от тяжелых усилий – работа головой всегда доставляла младшему сыну Берендея нешуточные затруднения. Но вот сейчас… сейчас… еще немного, и сообразит… сейчас…


– Ну что, распотешился? – подошел к нему Яромир, сбив мысли. – Вот, знакомься с братом моим.


– Поздорову тебе, княжич, – чуть наклонил голову подошедший с ним. Голос у него оказался резкий, клекочущий.


– И тебе поздорову, добрый молодец, – рассеянно ответил Иван, все еще морща лоб в попытке вспомнить и одновременно пялясь на пляшущего мишку. – Как звать-величать?


Новый знакомец что-то ответил, но княжич не расслышал – Топтыга как раз в этот момент громогласно заревел, изображая воеводу Самсона, распекающего гридней. Иван повернулся, чтобы переспросить, но медведь выкинул такую уморительную штуку, что он позабыл, о чем собирался спрашивать.


Брат Яромира выглядит помоложе – лет тридцать, не более того. Хотя, конечно, если он тоже оборотень, так на деле может быть сколько угодно… Локоны светлые, длинные, усы ровные, изящные, подбородок гладкий, черты лица заостренные, нос хищный, крючковатый, взгляд цепкий, острый. Телосложением строен, худощав, узкоплеч, хрупок. Одет нарядно – в дорогую сорочицу с петухами, разукрашенные ноговицы со шнурами, сапожки с изогнутыми носами.


– Ладно, братка, пойду я… куда звали, – хлопнул Яромира по плечу брат. – А вы с княжичем ступайте до хором – я там распорядился мыльню растопить. Вечерком посидим за чаркой, обговорим все ладком.


– Давай, – также хлопнул брата по плечу Яромир. – Смотри, не запаздывай – Иван у нас на хмель дюже здоров, целую бочку в один рот уговорить может. Припоздаешь – ничего тебе не оставит.


Оказалось, что Яромиров брат поселился далеко от шумного детинца и даже посада. Вот уже и деревянная стена осталась за спиной, а прийти все еще не пришли.


– Почто напраслину возводишь?.. – обиженно выговаривал оборотню Иван, шагая по узенькому проулку. – Это когда ж я целую бочку уговаривал?! Что я тебе – Рыба-Кит, такую прорву выпить?!


– А на лесной заимке как дело обернулось?


– То не в счет!.. – заспорил княжич, но вдруг резко замолчал. Самосек в ножнах ощутимо задрожал, явно желая выскочить на свободу.


Яромир тоже насторожился. Верхняя губа сама собой поползла вверх, обнажая белоснежные зубы, из груди донеслось утробное ворчание, руки на глазах начали обрастать шерстью. За разговором они забрели в дальний конец Тиборска – судя по всему, брат Яромира жил именно здесь. Улицы как-то незаметно опустели, окна загородились ставнями, да еще и стемнело как-то очень уж быстро…


– Чуешь, вроде как рыбой порченой потянуло?.. – принюхался оборотень, наклоняясь вперед, готовый в любой момент перекувыркнуться. Кости уже начали изламываться, становясь по-новому. – Хм-м, откуда же это…


Из-за поворота принялись выходить крепко сбитые угрюмые мужички с дубьем и дрекольем. Яромир резко обернулся – путь назад также перекрыли. Их обступали все плотнее. И явно не для того, чтоб бубликами угостить или последние сплетни рассказать.


Да, пахло от мужичков скверно. Слабо совсем – человеку не почуять – но и вправду точь-в-точь рыба тухлая. И в лице – ни кровинки, бледные до жути. А опустив глаза, он заметил и еще кое-что – полы одежд застегнуты слева направо, а не как подобает.


– Лембои… – задумчиво подытожил оборотень.


– Угадал, песья шерсть, – послышался чей-то голос. – Они самые.


И вот тут-то головы Ивана и Яромира невольно задрались кверху – из-за ближней хаты выступило настоящее чудище. Ростом с дерево, худющий, костлявый, а рожа страшенная, будто харя скоморошья.


– Давно не виделись, Яромир, – прошепелявил нечистый дух.


– Давненько, Жердяй… – усмехнулся оборотень.





Глава 13



Кавказ. Грузия. Тушети. Огромные горы, упирающиеся ледяными вершинами в облака, глубокие изломанные ущелья, скромная речка, текущая внизу, зеленые долины, словно усыпанные лучшими изумрудами. Удивительная красота и величие.


И в чистых синих небесах виднеется крошечная точка. То крылатый змий, впряженный в воздушную колесницу. А возничим на ней – сам Кащей Бессмертный.


Царь нежити летел навестить царя дэвов – Бегелу. Именно здесь, среди высочайших пиков Кавказа, еще сохранились последние девлох – логовища дэвов. А в горных лесах все еще водятся уцелевшие каджи – злобные человекоподобные создания.


Но вначале Кащей направил змия к огромной башне-мачубу, одиноко высящейся посреди пустынного плато. Безжизненное плоскогорье, сплошь голый камень… и чудесная башня, вылепленная из белоснежного известняка, увенчанная остроконечной вершиной.


В кладке виднелись искусно высеченные петроглифы – в основном геометрические знаки и символы. Круги и линии, дуги и треугольники… Преобладала свастика – священный символ древних ариев, означающий благополучие, удачу и добрые предзнаменования. Когда-то царевич Рама под таким знаком завоевал остров Ланку, истребив живших там ракшасов…


– КТО ПОСМЕЛ ПОТРЕВОЖИТЬ ПОКОЙ ВЕЛИКОГО ДЖУДЫ?!! – оглушительно прогрохотало со стороны башни, как только Кащей подлетел достаточно близко.


– Кащей Бессмертный, – равнодушно, ничуть не повышая голоса, ответил старик в железной короне.


Ужасный грохот мгновенно смолк. Мачуб еле заметно вздрогнул, и в верхней его части начала шириться расселина, похожая на призывно распахнутую пасть. Кащей пустил змия прямо к ней, приземляясь на просторной лоджии-хурджуме, рассекающей башню пополам. Его уже встречали – две прекрасные девушки с цветами в волосах низко поклонились гостю, без тени страха распрягая его ужасного коня.


Кащей сделал несколько шагов к беломраморному портику. Навстречу ему вышагивал… хотя нет, вовсе не вышагивал. Летел! Навстречу ему плавно летел горбатый длиннобородый карлик в зеленом халате, остроносых туфлях и расписной тюбетейке. Голова, сидящая на его плечах, могла бы принадлежать и человеку нормального роста – в отличие от всех прочих членов. Ростом – едва ли в треть сажени, борода же – ровно втрое длиннее, метет пол кончиком. Разноцветные глаза – черный и зеленый – пристально смотрели на Кащея, злобное сморщенное личико безуспешно пыталось скривиться в гостеприимной улыбке.


Получался звериный оскал.


– Привет тебе, Джуда, – равнодушно кивнул старик в железной короне.


– А-а-а, батоно Кащей, добро пожаловать, добро пожаловать! – распахнул объятия карлик-колдун. – Что так давно не залетал? Уж не чаяли тебя больше увидеть! Позабыл совсем наши горы, нехорошо, нехорошо… Мои жены уж спрашивают – что ж давно нашего дорогого Кащея не видно, уж не обиделся ли он на что? Неужто мы плохо его принимали в прошлый раз? А я и не знаю, что отвечать!


– Отвечай, что я занят, – пожал плечами Кащей, вступая в хадзар – столовую и кухню, объединенные вместе. – А у тебя как жизнь, все ли поздорову?


Как жизнь, он и сам уже видел. Со времени последнего визита в стенах появились свежие трещины, белоснежный известняк, столь прекрасный издали, вблизи обернулся грязным и крошащимся, а среди служанок-наложниц не обнаружилось ни одной новенькой. В центре стола каменная чаша – вода в ней мутная, зеленоватая. У очага лежит старая-престарая кошка – рядом мышь посиживает, а ей и дела нет, лень даже лапой шевельнуть.


Да, стареет Джуда, сдает позиции… Придет время – и расколется его заветная склянка, упорхнет черная душа старого колдуна…


– Плохо все у меня, батоно Кащей, – угрюмо ответил бородатый карлик, без особых усилий взлетая к полкам под самым потолком. На них стояли глиняные бутыли с вином. – Старый я стал, летаю уже медленно, девиц новых не попадается… Эх, жизнь нелегкая… Эй, гость дорогой, что делаешь?!


Кащей опустил глаза – он нечаянно наступил на порог, разделяющий хурджум и хадзар. Да, этого делать не следовало – дурная примета. И не только по местным верованиям.


– Да что ж ты наступаешь, как на покойника?! – гневно воздел руки Джуда, приземляясь на пол. – Совсем почтения нет?!


Здешние жители хоронят своих умерших под полом или рядом с жилищем. Конечно, это пятый этаж мачуба, и здесь под полом нет ничего, кроме четвертого этажа… но обычай остается обычаем. На порог наступать неприлично. Да и разговаривать через порог лучше не стоит – еще невежей сочтут.


– Я не желал тебе обиды, – безразлично пожал плечами Кащей, усаживаясь в невысокое каменное кресло, покрытое камышовой циновкой. – Налей лучше вина и расскажи о новостях.


– Эх, батоно Кащей, какие у меня новости? – вздохнул Джуда, зависая прямо в воздухе, без всякого сиденья. – Сам знаешь, последние годы доживаю… Вот, на днях очередной богатырь приходил, палаван[35] какого-то мелкого царька. Назвался Иванэ. Хотел какую-то из пленниц освободить, я толком не разобрался, какую именно…


– И где же он теперь?


Джуда рассеянно мотнул головой в сторону окна. Там, в тени башни, на древней чинаре покачивался висельник – совсем еще юноша. Колдун сорвал с него доспехи и одежду, выставив несчастного на посрамление.


– Неплохой образчик, – согласился Кащей, оценив могучее телосложение бывшего палавана. – Тяжелый ли был бой?


– Да как тебе сказать… – замялся Джуда. – Непростой. Я его с воздуха колотил – да это человечье отродье ничто не брало… Чуть за бороду меня не ухватил – снеосторожничал я, слишком низко спустился… Ну да не беда – в конце концов я его заманил в ущелье и обрушил сверху валун.


– Он не выглядит расплющенным.


– Доспехи зачарованные оказались… – поморщился Джуда. – Огненный Дэв ему подарил, повезло дураку… Ну да ничего – из-под обвала вылезти не смог, никакие доспехи не помогли… Так там и задохнулся. А уж потом я его вытащил, да подвесил покачаться…


– Неплохо, – равнодушно ответил Кащей.


Джуда злобно сверкнул глазками. Да уж, его полночный друг-соперник с подобными героями бьется без особых ухищрений. Хорошо ему, бессмертному! Хоть в пепел его обрати – ничего не сделается! Конечно, ему легко! А вот если б тот Иванэ сумел-таки достать летучего карлика… бр-р-р, даже думать не хочется. У Джуды тоже припасены кое-какие секреты, его тоже так запросто не прикончишь, но все же он гораздо уязвимее Кащея, гораздо…


И оттого завидует ему черной завистью.


– Ну а у тебя что нового? – сделал над собой усилие Джуда.


– А вот, сам посмотри, – повел ладонью над каменной чашей Кащей. – На днях свежую добычу взял. Как, довольно ли хороша?


Джуду сразу перекосило от бессильного старческого сладострастия – в гладкой водяной поверхности отразилась ослепительная Василиса. Княгиня сидела на корточках посреди узкого коридора, подглядывая в щелочку меж старых камней. У Кащея чуть дернулся перст – неугомонная красавица вновь сбежала из сераля. Однако сообщать об этом Джуде он не стал – к чему тому знать о беспорядках в кащеевом гареме?


– Забавно, – сухо сказал он сам себе. – Хек. Хек. Хек. Вернусь – запру ее в подземелье, а ключ выброшу.


– А?.. – откликнулся Джуда, с усилием отрывая глаза от чудесного лика. – Батоно Кащей, сделай милость, уступи мне эту девицу! Клянусь золотой скамьей Гмерти, она прекраснее самой Дариачанги! Я тебе златогривого раши взамен подарю!


– Не нужен мне раши, крылатый змий быстрее летает. Расскажи-ка лучше, что слышно о Бегеле.


– Воевать Бегела собирается, – с готовностью ответил колдун. – Народ грузинский к его границам подступает. Им покровительствуют Иахсари и Копала из числа хвтисшвили.[36] Не дают грузины дэвам с каджи роздыху. А еще свадьбу Бегела недавно сыграл – на царице Божми женился, с каджи породнился.


– Об этом я знаю, – остановил его Кащей. – Я был на той свадьбе гостем.


– Знаешь, так знаешь. Союз теперь у дэвов и каджи. Но этого мало, не хватит. Грузия сейчас сильна, как никогда. Их царица Тамар одержала множество славных побед. Раньше у них с Бегелой был мир – она наняла каджи, чтобы те построили ей храмы и крепости на вершинах гор, наняла дэвов, чтобы те служили ей телохранителями… Однако продлилось это недолго – сейчас дэвы и люди опять во вражде. И мне отчего-то не верится, что дэвы победят…


– Отчего же?


– А то сам не догадываешься? – огрызнулся Джуда. – Ушло время каджи. Пришло время людей – весь Кавказ заполонили, все меньше места остается. Война с Грузией уже не за горами – не в этом году начнут, так в следующем. Беспокойно мне, батоно Кащей, тревожно на сердце… Богатыри ко мне все чаще являются, все наглее становятся! А я ведь старый уже – мне бы век спокойно дожить, больше ничего не надо! Вот скажи, батоно Кащей – для чего они не хотят просто оставить меня в покое? Я же даже девиц больше не краду… уже года два, как ни одной не украл. Сокровищ таких, как у тебя, у меня в помине нет. Чего им от меня надо?


– Богатыри не действуют логично – они руководствуются сердцем.


– Но сердце же не умеет думать – оно глупое.


– И богатыри тоже.


Великие злодеи некоторое время молча пили вино, глядя в окно – на скалистые отроги, разрывающие облака. Вдалеке виднелось скопление крохотных белых точек – то пастух гнал овечью отару. К какому народу этот овцевод принадлежит – с такого расстояния не различить.


– Слетать, что ли?.. – лениво предложил Джуда. – Украду штучку, шашлыка нажарим…


– А это человек или каджи?


– А какая мне разница?.. – пожал плечами колдун.


Да, старый Джуда не делает разницы между людьми и каджи. Пока что в здешних местах одинаково много… точнее, одинаково мало тех и других. Но людей с каждым днем становится все больше, а каджи – меньше. Они уходят. Уходят по тайным тропам в свою страну – Каджети. Эта чудесная страна не здесь, не в этом мире. Она где-то там – за невидимой стеной, за которую нет доступа человеку…


Кстати, разговор между колдунами как раз и велся на каджвархвали – языке Каджети. Увы, Джуда почти не говорит по-русски, а Кащей весьма скверно владеет цова-тушским – родным языком Джуды. Но на каджвархвали все каджи и дэвы говорят свободно – равно как и многие колдуны.


– Я тоже начинаю войну, – наконец поведал Кащей. – Ждать и терпеть больше нельзя. Все, кто еще остался, собираются у Костяного Дворца.


– И ты хочешь попробовать уговорить Бегелу? – сразу догадался Джуда. – Ха! Хе-хе-хе, батоно Кащей, скорее Терек повернет вспять, чем Бегела покинет свои горы и пойдет под твое начало… Тебе ли не знать, как он уперт? Бараны не так упираются рогами друг в друга, как Бегела – в то, к чему привык.


– Я знаю. Но я все равно попробую. Дэвы и каджи могут сыграть решающую роль. Кстати, что ты сам об этом думаешь? Ты присоединишься?


– Неужели твоя кровь не остыла за тысячи лет? – пожал плечами Джуда. – Охота тебе тратить время на никчемные глупости… У меня есть хурджин с вином. Есть казан с мясом. Есть мои прекрасные птички, ублажающие меня, бедного старца. Мне больше ничего не нужно.


– В жизни существуют не только вино и женщины, – спокойно ответил Кащей. – Я бессмертен. И у меня еще остались желания, ради которых я согласен воевать хоть со всем миром.


– И что же это за желания? Чего ты хочешь, батоно Кащей?


– Я хочу, чтобы меня уважали. Я хочу, чтобы меня боялись. Я хочу как можно больше золота. И еще я хочу убить всех людей.


– Вот это последнее – очень правильно, очень… – затряс длиннющей бородой Джуда, опрокидывая чашу вина. – Но… но разве ты сам не человек?


– Только отчасти. А ты?


– В моих жилах течет смешанная кровь, – криво усмехнулся Джуда. – Мать была наполовину человеком, наполовину каджи, отец – горным карлой. В те времена они здесь еще водились… Среди людей я чужой… но и в Каджети мне не рады. И посему я устранился от суеты мирской – пусть глупцы истребляют друг друга в кровопролитных войнах, а я не стану примыкать ни к одной из сторон. Ступай себе, батоно Кащей. Ступай. Делай, что тебе больше по душе, бейся, с кем пожелаешь, но не впутывай в это меня, не надо. Я лучше скоротаю век здесь, в своей старой башне. Еще десяток-другой лет я протяну… а там видно будет.


– Что ж, это твое решение, неволить не стану, – поднялся на ноги царь нежити.


Под парчовым корзно наметилось шевеление – то Аспид-Змей переползал по спине хозяина. Джуда непроизвольно дернулся, взмывая в воздух, но в следующий миг успокоенно выдохнул – Кащей молча вышел из хадзара.


С хурджума послышались шипение и свист запрягаемого змия. Служанки-наложницы Джуды щедро накормили ужасного зверя, после сытного обеда тот отяжелел и отнюдь не горел желанием вновь взмывать в воздух и тащить куда-то эту глупую колесницу. Вздремнуть бы денек-другой, отдохнуть, успокоить рокот в брюхе… Но костлявая ладонь безжалостно сдавила чешуйчатую шею, надевая на нее узду.


Джуда еще очень долго стоял на хурджуме, смотрел вслед улетающему Кащею. Сморщенные губы кривились, бормоча что-то неразборчивое, разноцветные глаза задумчиво щурились…



В самом огромном девлох на Кавказе дым стоял столбом. Бегела, царь дэвов, принимал дорогого гостя.


Кащей Бессмертный восседал на почетном месте с бычьим рогом, наполненным лучшим вином. Каджи-прислужники то и дело бегали во двор, где возвышался гигантский квеври.[37] Там же на огромных кострах жарились целые оленьи туши. От очага с громадным кеци[38] поднимался духовитый пар – хлеб сегодня получился на славу.


Во главе стола сидит сам царь здешних мест. Он же тамада на этом пиршестве. Пузатый бурокожий великан в два с половиной человеческих роста, с ног до головы покрытый шерстью. Уши здоровенные, будто лопухи, сзади хвост собачий, на голове рога козлиные.


И остальные дэвы все точно такие же – ну разве что чуть помельче, послабее. Бегела из них самый матерый и могучий. У всех усищи, бородищи. Молодежь лохматая, косматая, старики – почти совсем плешивые. У самых дряхлых нет и рогов – в глубокой старости они у дэвов выпадают, как зубы у людей.


У женщин рогов тоже нет. Да и вообще женщин очень мало – среди дэвов они рождаются редко. На шесть мальчиков – одна девочка. Уважают дэвы своих матерей, пылинки с них сдувать готовы, к каждому слову прислушиваются.


Вот, мать Бегелы как раз сидит на самом почетном месте, даже более почетном, чем дорогой гость, батоно Кащей. Кошмарная старуха с косматыми седыми волосами и длиннющими зубами – некоторые в добрый палец длиной, торчат изо рта, будто сучки древесные. Смотрит старуха злобно, в руках веретено – овечью шерсть прядет.


Каджи на пиру гораздо больше, чем дэвов, но ведут они себя куда как смирнее. Росточком каджи даже пониже человека будут, но волос на теле – как у обезьян. Морды вперед вытянуты, носы длиннющие, нижние клыки удлинены, торчат из-под губы.


Другое дело – их царица. Прекрасная Божми – колдунья, может выглядеть как сама пожелает. Коли глянет ласково – будто само солнышко выглянуло из-за туч. Улыбнется – свежим ветерком повеет, глотком родниковой воды одарит. А уж волосы у нее!.. Словно золото червонное журчит, переливается. До самой земли спадают чудесные локоны, а в них цветы растут – пестрые, радужные, сами собой светятся.


Однако берегись влюбившийся в эту коварную колдунью! Жестокая царица Каджети превращает в камень каждого, кто только осмелится помыслить о ее красоте! Да не целиком, а только ниже пояса – верхнюю половину живой оставляет, чтоб уйти человек не мог, а только мучался бессильно. Лишь Бегеле, могучему царю дэвов, удалось укротить эту коварную обольстительницу.


Хотя, по чести говоря, это еще большой вопрос – кто из них кого укротил…


Со своего места поднялся Дэвкажиани – Дэв-Кремень. Один из первых кунаков Бегелы. Для дэва росту невеликого, обрит наголо, кожа пятнистая, точно у барса, изо рта пламя пышет. В руках витой рог – вино в нем вровень с краями плещется, едва не проливается.


– Тост! Тост! За дорогого гостя! – возопил Дэвкажиани, щедро выдыхая огненные язычки. – Батоно Кащей! Дорогой! Чтобы у тебя все в жизни было хорошо! Жену тебе золотую! Дом чтобы полная чаша! Живи вечно, дорогой!


– Ну, это я обещаю, – безучастно кивнул Кащей.


– Я скажу! – поднял рог Бегела. – Батоно Кащей! Однажды одному царю подарили крылатого раши. Тот спросил у своих советников – для чего мне пригодится такой чудо-скакун? Первый советник ответил – для войны с твоими врагами, о царь. Но царь лишь покачал головой. Второй советник сказал – для соревнований, ристалищ и охотничьей потехи, о царь. Но царь снова покачал головой. Третий советник молвил – чтобы похитить из родительского дома самую прекрасную девушку на свете и сделать ее своей женой, о царь. Но царь и в третий раз покачал головой. Советники спросили – так для чего же тогда, о царь? И царь ответил – чтобы как можно быстрее и дальше улететь от дурного гостя, явившегося ко мне в дом незваным! Так выпьем же за то, чтобы ни одному из нас никогда не понадобился такой раши! Выпьем за тех гостей, которым мы всегда рады! За тебя, дорогой!


– А теперь расскажи нам, зачем ты сюда явился, – ласково улыбнулась Божми, как только все выпили.


Кащей смерил царицу каджи холодным взглядом. Дэвы – народ глуповатый, наивный, думают медленно, обмануть их сможет кто угодно. Даже их царь Бегела – не исключение. Известное дело – сила есть, ума не надо. Если ты можешь взвалить на закорки целый дом – к чему при этом еще и умение соображать?


Но совсем иное дело – каджи. В драке они к дэвам даже близко не стоят. Любого из них легко одолеет и человек – даже не воин, а простой пастух. На одного дэва нужно собрать полсотни каджи, чтоб хоть отчасти уравновесить. Однако умишка у этих носатых куда как побольше – хитры каджи, коварны, изворотливы, да и на кознодейства всякие горазды.


Перехитрить дэвов во главе с Бегелой Кащею удалось бы без труда. Наплети им с три короба, скажи, что русичи их, великих дэвов, не уважают, дурно за глаза отзываются… глядь-поглядь, вот они уже и потопали всем миром на полуночь, порушенную справедливость восстанавливать.


Только вот царица Божми царю Кащею в коварстве ничуть не уступит… а кое в чем и опередит…


Тем не менее, Кащей начал загодя заготовленную речь. Он обрисовал гостеприимным хозяевам общую картину, рассказал о том, что людей в мире все больше, а нелюдей – все меньше…


Впрочем, все это они и так знали – даже в этих суровых горах творилось то же самое, что и везде.


– Хум-м-м… – насупился Бегела, украдкой поглядывая на мудрую супругу. – Батоно Кащей, так мы в стороне и не стоим. Вот перезимуем, дождемся весны, а там и двинем на Грузию. Всех перебьем! То-то славно будет, то-то попируем!


– Станцуем на ихних костях! – поддакнул Каждэв, двухголовый великан, родной брат Бегелы. Среди дэвов частенько рождаются всякие уроды – двухголовые, горбатые… Очень уж маленькие кланы у этих чудищ – сплошь и рядом встречаются кровосмешения, то и дело на родных сестрах женятся. – Мясо, мясо, мясо, мясо… Грузинское мясо!


– Это разумно, – согласился Кащей. – Но еще разумнее будет объединить силы. Ваша война еще впереди – а моя уже начинается. Поддержите меня сегодня – я поддержу вас завтра. Вместе мы вернее одолеем наших врагов.


– Вернее? – хлопнул огромными ушами Бегела. – Хо-хо-хо-хо!!! Хо-хо-хо-хо!!! Батоно Кащей, да что же ты говоришь такое?! Неужели мы, ДЭВЫ, не сладим с горсткой жалких людишек?! Ничтожных пастухов и водоносов?! Хо-хо-хо-хо!!!


– Их гораздо больше, чем вас, – напомнил Кащей. – И со временем станет еще больше. А вам подмоги ждать неоткуда – с каждым годом число дэвов убывает.


– ЗАМОЛЧИ!!! – бешено заревел царь дэвов, вставая во весь рост. Шерсть на плечах встала дыбом, голова чуть опустилась, выставляя рога в атакующем жесте. – Что ты такое мелешь, человечишко?! Как твой поганый язык вообще повернулся нести такую ересь?! Подмога?! Ха!!! Мы – ДЭВЫ, мы не боимся людишек! Здесь, в горах Кавказа, мы несокрушимы!


– Ты уверен?


– Уверен ли я?! Уверен ли?!! Да как вообще в этом могут возникнуть сомнения?!! Ведь это НАШИ горы – они помогут нам!!!


Царица Божми успокаивающе гладила разбушевавшегося мужа по запястью. Выше просто не дотягивалась – рядом с этой мохнатой горой прекрасная колдунья-каджи смотрелась едва ли не карлицей. Бегела выпустил пар из ноздрей, угрюмо взрыкнул последний раз и вновь плюхнулся на свое место, обняв жену гигантской лапищей и злобно глядя на Кащея. На лице Божми играла ехидная усмешка.


– А в самом худшем случае у нас всегда есть Каджети, – ласково сказала она мужу. – Уйдем туда, выждем, передохнем… и со свежими силами вновь обрушимся на людишек. К чему бодаться лбами из-за никчемных пещер?


– И то правда… – расплылся в глупой улыбке Бегела. – До чего же ты все-таки умна, мое солнце…


– Должен же кто-то быть, – прищурилась Божми.


– Горько! – встал со своего места Дэвкажиани, поднимая рог с вином.


– Да свадьба уж давно прошла… – даже сквозь шерсть стало видно, как покраснел царь дэвов.


– А все равно! Горько, дорогой, очень горько! Подсласти!


– Горь-ко!!! Горь-ко!!! ГОРЬ-КО!!!!! – начали скандировать огромные дэвы и мелкие каджи.


– Гости требуют, – поднялась Божми.


– Воля гостей – воля богов, – глупо улыбнулся Бегела.


Он легко подхватил супругу за талию одной ручищей и поднял на весу. Коралловые губки царицы каджи и громадные губищи царя дэвов соприкоснулись в страстном поцелуе. Их подданные радостно загомонили, над столом сталкивались рога с вином, прекрасный нектар выплескивался через края и лился в ненасытные глотки.


– Тост! Тост! – снова заревел Дэвкажиани, обливая вином соседей. – За счастливую пару! За молодых! Бегела! Друг! Брат! Счастья тебе! Вечного счастья! Я поднимаю этот рог за удачу! За то, чтобы в вашем девлох всегда играла музыка! За то, чтобы столы всегда ломились от изобилия, а кровати – от любви! За любовь! За любовь, способную творить чудеса!


– Ла-ла-ла-ла, ла-ли-лай! Ла-ла-ла-ла, ла-ли-лай! – распевал Каждэв правым ртом, заливая вино в левый. – Ла-ла-ла-ла, ла-ли-лай! А-а-а-а, ла-ла-ла! Вай, вай, ла-ла-лай!


Кащей смотрел на все это со скукой. Он убедился окончательно – на дэвов рассчитывать нечего. Скорее всего, они некоторое время будут биться со здешними горцами, а потом действительно просто уйдут в Каджети. Этот народ никогда не был способен к продолжительной войне – они быстро загораются и так же быстро потухают. Работать не любят и не умеют. Да и в желаниях неприхотливы – живут в пещерах, спят на голых камнях. Если у дэва вдоволь мяса и вина – он совершенно счастлив, и больше ему ничего не нужно. Заурчит в брюхе – пойдет на охоту, добудет кого-нибудь, сожрет… и снова всем доволен!


Другое дело каджи – вот это народ умелый, работящий. На все руки мастера. И пастухи из них отменные, и плотники, и портные. Вот, взять хоть платье на дэвах. Все до последней нитки сшито каджи – сами-то дэвы отродясь иголок в руках не держали. Конечно, одежда этим мохначам не особо-то и нужна – и без того не холодно, своей шерсти вдоволь. Но набедренные повязки они все же носят. А еще налокотники, наколенники и матерчатые браслеты. Обычай такой.


– Что ж, вы сами избрали свою судьбу, – встал из-за стола Кащей. – И не мне отговаривать вас. Но вспомните, как безжалостно истреблял ваш народ царь Музарби. Вспомните – кое-кто из вас достаточно стар, чтобы помнить те времена.


– Да-а-а-а… я помню… – еле слышно прошамкала дряхлая мать Бегелы. – Это было… больно… Погребальные костры… возле каждого девлох погребальные костры… Нас тогда истребили почти всех… мы до сих пор не оправились… Я была тогда совсем маленькой девочкой… но я еще помню… Я рада, что Музарби давно умер…


– А царица Тамар еще сильнее своего древнего предка, – сухо закончил Кащей. – И когда она выгонит вас из этих гор, не приходите ко мне жаловаться. Я не стану вам помогать.


Дэвы молча уставились на гостя злющими глазами. Им уже не хотелось провозглашать тосты в честь дорогого гостя. В полной тишине старик в железной короне прошествовал к выходу из девлох… а потом ему вслед раздался окрик Бегелы:


– Подожди, батоно Кащей!


Кащей остановился. Бегела смотрел на него очень недобро, а Божми что-то нашептывала в вислое ухо.


– Ты кое-что позабыл, – усмехнулся царь дэвов.


– И что же?


– Погостил ты в моем девлох, посидел за моим столом. Погости же теперь и в моей темнице, посиди в моих цепях, – хохотнул Бегела. – Взять его!!!


Кащей резко метнулся в сторону – в костлявой руке выросло мертвенно-черное лезвие Аспид-Змея. Но уже в следующий миг клинок вырвало чем-то вроде нахлынувшего золотого ливня. Это прекрасные волосы царицы Божми ожили, удлинились и выхватили страшное оружие Кащея. Ведьма-каджи торжествующе усмехнулась, глядя на клинок, извивающийся в тенетах ее локонов, и перебросила добычу мужу – когтистые ручищи царя дэвов сдавили меч подобно тискам, не давая высвободиться.


Одновременно с этим на дорогого гостя бросились кунаки Бегелы. Кащей подпрыгнул, в воздухе с бешеной скоростью замелькали тонкие пальцы – два самых расторопных дэва пали замертво с глубокими ранами в груди. Им просто вырвали сердца.


Но уже в следующий миг рогатые великаны буквально погребли противника под тяжеленными тушами – на руках и ногах повисли по два-три чудовища. Каждый из них весил пудов этак по сто – чересчур даже для нечеловеческой силы Кащея.


Однако куча великанов все равно задрожала, словно земля, из-под которой лезет крот. Трое дэвов разлетелись в стороны – их отшвырнули прочь ударами немыслимой мощи.


Бегела вскочил со своего места, хватаясь за огромную дубину.


– Нет… – тревожно прошептал он. – Не может быть… Даже он не сможет…


– Да кончайте же с ним, не тяните!!! – зазвенел яростный голос Божми.


Дэвы резко подались в стороны, на мгновение приоткрывая костлявую фигуру. Командный рев Бегелы, и вот рогатые великаны слаженно ухватывают Кащея за руки и ноги. Одного он отшвыривает прочь легким движением запястья, но его место тут же занимает другой. Рывок… другой… и тощего старика просто разрывают на части. Во все стороны брызжет ядовитая черная кровь, оставляя глубокие язвы на телах и лицах дэвов.


Взметнулось облако пыли и дыма – Кащей стремительно возрождался, вновь собираясь воедино. Но с трех сторон хлынули потоки огня – то Дэвкажиани с братьями исторгли струи пламени, обращая Кащея в пепел. Опавшая зола немедленно зашевелилась, поднимаясь в некоем подобии человеческой фигуры… начали проступать контуры лица… снежной метелью заклубилась седая борода… блеснули равнодушные змеиные глаза… но тут вперед выступил Каждэв. Двухголовый великан поднял руку, торжествующе захохотал и с размаху ударил уже наполовину восстановившегося противника по лицу.


Указательный палец дэва странным образом засветился… и Кащей обмяк, падая бездыханным.


– Восстаньте, братья! – прогудел Каждэв, ударяя этим же пальцем павших сородичей.


Колдовство Огненного Пальца сработало безукоризненно – молодые дэвы начали подниматься. Ужасные раны срастались, выплеснувшаяся кровь втягивалась обратно. При виде костлявого старика, недвижно лежащего посреди каменного пола, из мохнатых телес исторглось сердитое рычание.


– Однако батоно Кащей был очень могуч! – присвистнул двухголовый великан обеими ртами. – Крохотной толики его мощи хватило, чтобы вернуть жизнь аж двум большим воинам!


Бегела с интересом рассматривал бьющийся в его руках меч, успевший оборотиться черной змеей. Когтистая лапища сдавила чешуйчатого гада, и тот зашипел от боли. Царица Божми опять что-то зашептала супругу. Тот важно кивнул и провозгласил:


– Отволоките эту падаль в самую надежную темницу! Прикуйте стопудовыми цепями, что не могут быть разорваны даже бляго и гвелвешапи! Пусть повисит вдоволь, да хорошенько подумает, как строить козни против меня, царя Бегелы! Наперед умнее будет!


Слуги-каджи подхватили холодное тело под руки. Кащей обмяк и повис на них, будто пустая одежда на веревке. Весил он самую малость – до темницы дэвов его дотащил бы даже ребенок.


– Свет моих очей, любовь всей моей жизни, ты была совершенно права, – угрюмо сказал Бегела, повернувшись к Божми. – Батоно Кащей и в самом деле стал врагом нашего народа. Как хорошо, что ты придумала такой хитрый план – признаюсь, я слегка опасался этого ходячего скелета. Скажи – ты все еще не придумала способа убить его насовсем?


– Он бессмертен… – сожалеюще покачала головой Божми. – Но уязвимое место есть у каждого. Я ищу. И рано или поздно найду. А пока что пусть с ним позабавится Очокочи…


Царственные супруги переглянулись и расхохотались.





Глава 14



Лембои – это нечисть, родственная чертям да бесам. Но не простая, а произошедшая из младенцев, похищенных и выращенных нечистой силой.


Другими лембоями.


Растут бедные дети среди лембоев, взрослеют, да сами постепенно в новых лембоев и обращаются. Если выручить такого ребенка до определенного возраста – еще можно его вернуть родителям, но запоздаешь – все, бесполезно. Выручай не выручай – толку не будет, обратно человеком уже не станет.


Только придушить и остается.


Повзрослев, лембои порой женятся друг на друге, но своих детей рожать не способны – только красть человеческих. И ведь как умело крадут! На свете есть даже небольшие села, населенные одними лишь лембоями – и с первого взгляда их не отличить от других сел, обыкновенных.


Да что там! Лембои порой живут прямо среди людей – попробуй-ка, распознай их! Пахнут они по-другому – но этакая разница не для человеческого носа. Только и остается, что на одежу глядеть. Полы лембои застегивают слева направо, как и любая другая нечисть – лешие, водяные…


Но хоть внешне лембои от людей и не отличаются, нутро у них совсем иное, с гнильцой. Бывает так, что встретишь человека – вроде всем хорош, ликом пригож, одет опрятно, а только злобен беспричинно. Кошка или собака мимо идет – пнет непременно. Доброго слова от него не услышишь, а гадость сказать – всегда пожалуйста. Если знаешь такого человека – посмотри, как у него платье застегнуто. Не лембой ли это, случаем. Не могут они этого в себе перебороть – как ни крутятся, как ни ухищряются, а полы на одеже все одно навыворот, слева направо.


– Разойдемся по-хорошему, Жердяй? – предложил Яромир. – Или я в прошлый раз мало тебе накостылял?


– В самую меру, – криво процедил нечистый дух, наклоняясь вперед. – Пора бы мне должок вернуть, как считаешь?


– Самосек не потерял?.. – одним краешком губ шепнул оборотень Ивану.


– А то!.. – схватился за рукоять княжич.


– Давно ли в княжеские няньки записался, песья шерсть? – усмехнулся Жердяй, нависший над Яромиром колодезным журавлем. – Усмири лучше своего неслуха, не то я его сам усмирю…


– Это он про кого? – наморщил лоб Иван.


– Про тебя, – ехидно глянул Яромир.


– Что-о-о-о?!! – возмутился Иван, бросаясь вперед. – Над княжеским сыном потешаться?!! Порублю!!!


– Да погоди ты, дурак! – раздосадованно схватил его за плечо оборотень. – Ладно, Жердяй, пошутковали, посмеялись… ну и будет. Чего тебе?


– И верно – хватит в бирюльки играть, – криво ухмыльнулся нечистый дух. – Видишь этих лембоев, песья шерсть? Гляди, гляди внимательно – сколько их здесь. Пересчитай для верности – смекни, одолеешь ли, коли разом бросятся? Хорошенько на носу заруби. И братцам передай – пусть не лезут, не их это дело. Вас, перевертышей, царь Кащей не тронет – вот и не лезьте. Это вам первое предупреждение… и последнее. В следующий раз встретимся – так легко не разойдемся. Понял?


– Чего уж непонятного… – фыркнул Яромир.


– Ну вот и срядились. Но ты не думай – с тебя еще причитается, я ничего не забыл, долг при случае стребую… За тобой, друже, таких должков уже немало – Пущевик на тебя зуб точит, бабушка Ягишна зла неумеренно…


– Так она что ж – жива?! – не сдержался Иван.


– А чего б ей помирать-то вдруг?.. – притворно удивился Жердяй. Разумеется, он уже прекрасно знал, что произошло меж Яромиром, Иваном и Ягой Ягишной – среди лесной нечисти слухи расползаются быстро. – Куда как жива. И ждет не дождется, как с вами двумя повстречается… Ладно, все, разбредаемся. Но если что…


Иван неожиданно заметил, что лембоев вокруг больше нет – как-то очень незаметно исчезли, словно и не бывало их здесь никогда. Жердяй последний раз оскалился жуткой харей, хитро подмигнул и сделал трехсаженный шаг назад.


А в следующий миг – растворился в воздухе.


– Неужто живыми отпустили?.. – недоуменно проворчал Яромир. – Вот те раз…


– А чего ты с ними цацкал?! – возмутился Иван. – Надо было слева – р-раз!.. Справа – р-раз!..


– А тебе сзади по башке – два и три, – закончил оборотень. – Ладно, что уж теперь кулаками махать… Чует сердце – ничего еще не кончилось, не оставят они нас так просто… Это Жердяй просто среди бела дня нападать не решился – он хоть и хорохорится вовсю, а на деле трусливей его сыскать трудно, в драке его отродясь не видали…


– А что он за чудище такое? Я про таких не слыхал…


– Да сам по себе-то он как раз не страшен – так, дух-шатун, дохляк бессильный… Только нахрапом взять и может – бывает, заглянет ночью в окно, так люди в обморок со страху падают. Рожу-то его видел?


– А чего – рожа как рожа… – почесал в затылке Иван.


Яромир одобрительно усмехнулся. И то верно – дураку, как и пьянице, море по колено, его такой пустяковиной не напугаешь…


– А на носу я, пожалуй, и в самом деле зарублю… – задумчиво почесал подбородок оборотень, копаясь в кошеле.


Нос[39] Яромира оказался испещрен десятками зарубок о самых разных делах – даже не сразу отыскал свободное место. Пришлось ставить новый знак поверх старых пометок.


– Ты чего это – неграмотен, что ли? – удивился Иван.


– Отчего ж? – усмехнулся Яромир. – Пограмотней тебя. Только мне так удобней – если кто чужой и увидит, так не поймет, об чем я тут нацарапал. Секреты свои попусту разбрасывать не годится…


Иван только озадаченно шмыгнул носом. У него-то никаких секретов отродясь не водилось – что на уме, то и на языке. Да и зачем скрывать что-то от добрых людей?..


В заброшенном конце Тиборска Ивану доселе бывать не приходилось. Эта часть посада располагается на полуночи, упирается в самый лес, и селится здесь по большей части голь перекатная, нищеброды беспортошные. Вон, избенки все какие ветхие, ажно на глазах рассыпаются…


Усадьба брата Яромира обнаружилась на самом что ни есть краешке. Еще дальше и вовсе никто не жил. Впрочем, смотрелись эти хоромы куда как пригляднее остальных. Настоящий терем – в таком даже боярину поселиться не зазорно.


Однако ж выглядела усадьба яромирова брата запустело. Клети старые, резьба потускневшая, ограда покосившаяся. Звуков с подворья не слышно – ни песьего лая, ни человеческой речи. Людских изб вообще не видно, да и служб никаких нет – только поварня, да мыльня. И конюшни не заметно…


Ну, с собаками да лошадьми ясно – для чего они оборотню? Вреда больше, чем пользы. А вот что в такой богатой усадьбе, да челяди не видно… непонятное что-то.


– Запоздали мы, – обеспокоенно посмотрел на заходящее солнце Яромир. – Брат нас уже дожидает.


– Так мы ж его на ярмарке встретили, – удивился Иван. – Он что ж – бегмя бег, раз первым поспел?


– То меньшой брат был. А здесь старшой живет.


По всему видно, златники у здешнего хозяина все же водились. Крыльцо огорожено не перилами, как у голытьбы, а колоннами в виде кувшинов. Сверху кровля остроконечная, башенки малые. Однако и это все порядочно обветшало – пыль, паутина…


– Что ж бедно-то так? – нахмурился Иван. – Не заботится брат твой о хозяйстве…


– А нашему роду много не нужно. Неприхотливые мы. Видел, небось, где я сам жил? Думаешь, по бедности?.. Нет, Иван, по скромности…


Впрочем, внутри оказалось почище. В горнице печь изразцовая, окна красные,[40] стол белой скатертью застелен. На нем уже всякое угощение расставлено, а поднимается из-за него…


– Боярин Бречислав?! – поразился Иван.


– Ну, здравствуй, братка, – раскрыл объятия Яромир, широко улыбаясь.


– Да вроде видались уже сегодня… – ухмыльнулся Бречислав.


Лесной оборотень и знатный боярин крепко обнялись, стискивая друг друга могучими ручищами. Затем Бречислав чинно кивнул Ивану и указал на почетное место у стола – рядом с духовитым пирогом. Явно только что из печи.


– Поздорову тебе, княжич, – приветливо улыбнулся боярин. – Вижу, не стал тебе Яромир рассказывать, что мы с ним сродственники…


– А зачем? – насмешливо прищурился тот. – Очень уж хотелось посмотреть, как этот молодец рот разинет…


– Ишь ты как у вас все завернуто… – почесал в затылке Иван. – А это что ж выходит – ты, боярин, тоже Волху Всеславичу сын? Бречислав Волхович, выходит?


– Выходит так.


– И тоже оборотень?


– Опять верно. Прозываюсь Бречислав Гнедой Тур, в быка лесного оборачиваюсь, златорогого. Когда нужда такая выпадает, само собой.


– То-то и в церкве тебя редко видно… – сообразил Иван.


– И тут угадал. Только не потому, что мы креста боимся – мы вашему Христу не враги, и он нам тоже худа не желает. Просто у меня здесь, в тереме своя кумирня стоит, маленькая. Родомыслу Мудрому. Вот, Яромир больше Перуну довлеет, а меньшой наш братец – Стрибогу волосы посвятил… да вот и он сам, кстати.


Скрипнула дверь, и в горницу вошел тот самый парень, которого Иван видал на ярмарке.


– О, все уже в сборе, один я опаздываю, – недовольно погладил усы он, торопливо снимая шапку и усаживаясь за стол. – Наливай!


Ему немедленно налили.


– Ну что, брательники, рассказали ему?.. – прохрипел парень, опрокинув чарку.


– Без тебя не начинали, – степенно ответил Бречислав. – Знакомься, княжич – это меньшой наш брат. Прозывают его Финистом Ясным Соколом.


– За знакомство! – опрокинул еще чарку Финист.


– Ага! – поддержал его Иван. – Ух, ну и бражка! Как слеза чиста, как топор остра!


– Хотя с Финистом-то вы уже знакомы… – задумчиво молвил Бречислав. – Ну ничего, от того, что лишний раз познакомились, худо не стало. Верно?


Финист кивнул и что-то невнятно промычал, жадно грызя хлебную горбушку, смазанную маслом, да еще прихлопнутую куском семги. Это все немцы моду завели – складывать два лакомых куска вместе. «Ботербород» называется. Сам Иван такое не любил, а вот братья-оборотни, похоже, не брезговали.


Впрочем, княжич внакладе не остался. На столе и прочего добра хватало. Хлебово и мясное, мучное и молочное, пареное и вареное, соленое и копченое, моченое и квашеное. Уха из судака, судачья же икра, осетрина с грибками, щуки и лещи копченые, заливное из белорыбицы… Всякой рыбы вдоволь.


Вот разве только сушеной нету – сушеную рыбу после Семенова дня подавать не положено. Братья Волховичи хоть и не православные, но русских порядков все же придерживаются. Не зря же говорят – в чужой монастырь со своим уставом не ходи.


Три оборотня – тавролак, волколак и фалколак – уплетали за обе щеки, словно соревнуясь, кто быстрей. Бречислав ел хлебово, мучное да овощи, Яромир налегал на мясо с рыбой, а Финист отдавал предпочтение всяким кашам да ботербородам.


– Как же это ты ухитряешься, боярин? – вытер масляные губы Иван. – Ни хозяйки у тебя в доме, ни челяди – а стол, гляди, богатый какой! Когда ж успел столько наготовить?


– Ну, хозяйки у меня и вправду нету, – усмехнулся Бречислав. – А вот челядь кой-какая имеется… хоть на первый взгляд и неприметная.


– Ты ешь, ешь, не отвлекайся, – посоветовал Яромир. – Мы о скучном говорить будем.


Иван шмыгнул носом и охотно исполнил предложенное – обмакнул очередной блин в сметану, да еще икры сверху наложил. А братья-оборотни и в самом деле завели какие-то неинтересные разговоры – Иван слушал вполуха, продолжая наворачивать за обе щеки.


– Необходимо установить союз, – тихо молвил Бречислав. – В одиночку Тиборск не выдержит.


– Я в царство литовское слетаю, Бову разыщу, – предложил Финист, утирая светлые усы. – Еще в Новгород загляну – с Васькой Буслаевым словом перемолвлюсь. Ну и остальных наших тоже кликну, сколько их осталось… Все не явятся, но хоть кто-то, может…


– С Владимиром сговориться нужно, – настаивал Яромир. – Он ближе всех, и сил у него немало. Будет с нами Владимир – будет и Новгород, будет и Москва, будет и Рязань. Да и Смоленск может помочь. У Всеволода авторитет немалый…


– Не поддержит нас Всеволод. Ему и своих забот хватает, – поморщился Финист. – Не до нас ему нынче.


– Нужно закрепить связь, – положил тяжелую ладонь на стол Бречислав. – Женится князь тиборский на дочери Всеволода – легче с ним рядиться будет. Зятю не откажет.


– А отдаст ли Всеволод дочь? – засомневался Финист.


– Все уже обговорено. Осталось только невесту привезти.


– Обговорено-то обговорено… А ну как Всеволод теперь на попятный пойдет? Он сейчас с Черниговом враждует. Крепко его Чермный обидел – когда-то они еще помирятся… Князю Владимирскому сейчас еще и с Кащеем ратиться – проще уж самому в петлю влезть.


– Верно мыслишь, может такое быть… – сумрачно кивнул Бречислав. – Слово свое он, конечно, назад не возьмет, но… но Большое Гнездо – муж зело неглупый, его на хромой козе не объедешь… Не силком же невесту воровать?..


– А почему бы и нет? – пожал плечами Финист. – Умыканием, как в старину делали… Поворчит тестюшка, да и смирится.


– Но осадок все равно останется нехороший… – вздохнул Бречислав. – Нет, так без крайней нужды не годится…


– Я до Владимира доеду – прослежу, чтоб все ладно прошло, – прищурился Яромир. – Начнет князь хитрить… придумаем что-нибудь, выкрутимся. Сговор-то уже состоялся, прямо князь не откажет.


– Прямо не откажет, – согласился Финист. – Если Всеволод сговор разорвет – с Тиборском поссорится. Это ему сейчас тоже ни к чему.


– Значит, уговорились, на том и порешим, – хлопнул ладонью по столу Бречислав. – Ты, меньшой, по союзничкам полетаешь. Потом в Кащеево Царство заглянешь. А ты, середульний, недотепу нашего во Владимир отвезешь. Попробуй успеть – может, не дошли еще до Всеволода слухи. А я… я здесь делами займусь…


– Сделаем.


– Сделаем.


Поверх руки Бречислава легли ладони Яромира и Финиста. Братья-оборотни кивнули друг другу, ухмыляясь одинаковыми ухмылками, и опорожнили еще по чарке.


– О Иваныче-то слышно что? – спросил Яромир. – Когда воротится? Может, поторопить?


– Поспешает Иваныч – уже из Царьграда выехал, – ответил Финист. – Виделся я с ним недавно. Он-то уж точно не опоздает – в самое время прибудет…


– Хоть одна новость хорошая… – ухмыльнулся Яромир. – Боюсь, без Иваныча нам тяжко придется – сейчас на него одного вся надежа…


– Не бойсь, братка, Иваныч никогда не опаздывает, всегда в самый нужный час является, – довольно кивнул Бречислав, поднимая чарку. – Ну, брательники, здравы будем!


Три оборотня со звоном чокнулись и выпили.


Некоторое время сидели молча, раздумчиво глядя друг на друга.


Потом снова налили.


Иван, порядком захмелевший и уже почти уснувший, широко зевнул и начал тереть глаза. Он мало что понял из услышанного – одно лишь то, что Яромир собирается везти в стольный град Владимир не только его, Ивана, а еще и некоего недотепу. Интересно, кого это? И зачем он там понадобился?


Впрочем, его это не слишком заинтересовало.


– Распри княжеские прекращать пора, – угрюмо сказал Бречислав. – Слабеет Русь. На глазах слабеет. Ворог – глянь-ка! – уж на пороге стоит, железом бряцает, а князья, знай, друг друга за бороды таскают. Брат с братом из-за клочка земли свару подымает, насмерть грызутся, точно стая паучья… А погань всякая этим разладом пользуется! Половцы выход к морю Русскому захватили, набеги делают, в полон уводят. Торговлю под корень укоротили, к Кавказу проход перекрыли…


– Твоя правда, старшой, – сокрушенно закивал Финист, опрокидывая еще чару хмельного меда. – А венгры-то! Русь Карпатская уже не Русь больше – а вовсе даже венгерская земля! На латышей пруссы наседают, на карелов – шведы… Отрезают от нас кусочки, жрут заживо, под себя прогибают… Иные латыши уже и русскими людьми себя не считают!


– А теперь еще и Кащей голову поднял… – хмуро закончил Яромир. – Этот хужей всех будет – ему не земли нужны, не пограбить, не завоевать… Виевич ни единого человека вживе не оставит, всех изведет, всех перережет, всю Русь запустошит… Да и одной Русью не насытится – дальше попрет…


Потом разговоры стали еще более скучными. Обсуждали, что будет делать лешачий народ, чью сторону возьмет – людей или Кащея. Размышляли, как отнестись к предупреждению Жердяя. Думали, откуда в Тиборске вдруг объявилось столько лембоев – отродясь не водилось их здесь, а тут будто из-под земли повылазили… Вели продолжительные споры о том, какую тактику изберет Бессмертный – а что если Бречислав неверно угадал его намерения? Любой ведь может ошибиться.


Да и кто может доподлинно сказать, что творится в голове у сына Вия Быстрозоркого и Живы Красопани? Это порождение двух противоположных начал не поддается обычному разумению. Сами Жизнь и Смерть переплелись чудовищным противоестественным образом, воплотившись в тщедушном теле Кащея, похожем на бородатый скелет, кое-как обтянутый струпной кожей.


И никто толком не знает, чего он хочет и как поступит.


– Что с княжичем делать будем? – неожиданно посмотрел на Ивана Финист. – Парень уже на ходу спит.


– На сиду, – невнятно пробормотал Иван, подпирая голову ладонями. Та столь упорно стремилась грохнуться на стол, что щеки собрались складками, запечатав глаза.


– Сомлел, болезный… – сочувственно пробасил Бречислав. – Ничего, пущай отдыхает…


– Эх, не умеет простой люд доброе питье потреблять! – добродушно усмехнулся Финист, опорожнивший не меньше Ивана, но здравомыслия ничуть не утративший. – Хорошо все же оборотнем быть!


– Куда как хорошо, – согласился Яромир, занюхивая очередную чарку собственным волосатым запястьем. – Ну-ка, братка, помоги-ка…


Сквозь сон княжич почувствовал, что его куда-то тащат. Бречислав с Яромиром отволокли гостя до ближайшей лавки, да там и бросили. Здоровенный парняга сладко почмокал губами и оглушительно захрапел. Так храпеть может только человек с чистой совестью и полным отсутствием мыслей.


То, что он ночует в доме оборотней, Ивана ни капельки не беспокоило.


Ночка выдалась тихая, безветренная. Праздничная ярмарка гудела едва ли не до зари – добрые тиборчане спешили веселиться, пока есть такая возможность. Однако сюда, на глухую окраину шум не доносился. Усадьба боярина Бречислава уже давно пользовалась в окрестностях недоброй славой – ходили слухи, что здесь живет поедучая ведьма или еще какая пакость. О том, что на самом деле в этой развалюхе проживает едва ли не самый уважаемый боярин княжества, знали немногие.


Впрочем, о том, что многомудрый Бречислав – оборотень-тур, тоже мало кто подозревал.


Волх Всеславич, богатырь-оборотень, рожденный от некоего «змея» и княжны Марфы Всеславовны, был великим чародеем. О том, кто же все-таки его отец, доподлинно не знал даже он сам, а потому вместо отчества взял «дединство».


Больше всего Волх прославился именно искусством оборотничества. Тур, волк, сокол – лишь самые излюбленные его личины. На своем веку Волх превращался и в щуку, и в змею, и в горностая, и в ужасного зверя коркодила, и в малых насекомых вроде мурашей. И не только сам – однажды при взятии неприступной крепости он оборотил мурашами сразу семь тысяч воинов, пусть и очень ненадолго.


Хотя закончил Волх весьма скверно – не поладил с навьями, им самим же и вызванными. Ходячие мертвецы одолели своего бывшего повелителя, задушили и бросили тело в реку. Однако имя его забыто не было – реку Мутную, в которой он утонул, переименовали в Волхов.


Что говорить, о жизни и деяниях великого Волха ходит множество слухов… Некоторые даже путают его с другим славным богатырем, Вольгой Святославичем, но это совершенно разные люди. Правда, в честь Вольги тоже назвали реку, но совершенно другую…


Бречислав, Яромир и Финист родились почти подряд – старшему недавно перевалило за восемьдесят, а младшему в этом году исполнялось семьдесят пять. Как и положено оборотням, старели они куда медленнее обычных людей. Не брали их и болезни… большинство, во всяком случае. А поскольку чудесные способности дети Волха получили по наследству, а не как проклятие, они так и не превратились в кровожадных чудищ, коих так много среди обычных оборотней.


Напротив, все трое отличались разумностью и трезвомыслием.


Самый старший еще много лет назад ухитрился выхлопотать себе боярскую шапку, и с тех пор неизменно был крепкой опорой Тиборским князьям. Средний предпочитал свободно бродить по лесам и городам, всегда объявляясь в самый нужный час, а потом тихо исчезая. Младший вовсе редко появлялся на Руси, год за годом летая по чужедальним землям.


За последние дни братья-оборотни обсудили много всякого. В первую очередь, конечно, говорили о беде, черной тучей идущей на Русь с восхода. О Кащее Бессмертном, так неожиданно воспрянувшем от многолетней дремоты в своих пустошах. Насчет того, что с этим делать, сыновья Волха высказали немало разных мыслей.


Только одного никто из них не предложил – пойти под руку Кащея, присоединившись к его рати. И в стороне оставаться они не собирались. Да, Бречислав, Яромир и Финист с сызмальства накоротке со всякой нечистью, но людского в них все же больше. Хотя все трое отлично понимали, что на избранном пути их ожидает множество неприятностей…


И одна такая неприятность как раз бродила поблизости, вынюхивая и подслушивая.


Жуткая харя появилась в окне старой усадьбы уже под утро. Жердяй заглянул внутрь, поводил длиннющим носом, внимательно осмотрел спящих, язвительно хекнул и вновь выпрямился во весь трехсаженный рост. Тощий дух-шатун погрел трясущиеся руки над печной трубой, некоторое время что-то невнятно бормотал, а потом перешагнул через изгородь и со скрипом удалился. Всего через несколько шагов высоченная фигура растаяла в воздухе.


– Зря ты меня не послушал, песья шерсть… – донес ветер.





Глава 15



За прошедшие дни Василиса Премудрая успела выучить в Костяном Дворце все ходы-переходы. Дивии и татаровьины, несущие ратную службу, в упор не замечали незримую молодицу, то и дело нахально разгуливающую прямо перед их носом. Несколько раз зловредная княгиня даже подстраивала незадачливым кустодиям разные пакости-подлости. Шапка-невидимка надежно оберегала хозяйку, позволяя прокрадываться даже в такие места, куда Кащей допускал лишь самых надежных прихвостней.


Жаль, в казну забраться так и не удалось – хотя этого Василисе хотелось особенно сильно. Дивии, охраняющие святая святых кащеева дворца, преградой не стали. Однако тяжелые створы, перекрывающие вход, не собирались растворяться перед незваной гостьей. А как их раскрыть, знает один только Кащей – никаких признаков замка или задвижки, даже замочной скважины нет. Видно, слово тайное сказать надо. Может, разрыв-трава помогла бы… да где ж ее взять-то?


Пропажа в серале обнаружилась довольно быстро, и беглянку давно уже разыскивали. Но как-то лениво, без особого усердия. Да и то сказать – даже если неблагодарная жена и сумеет выбраться из мужнего дома, куда ей дальше-то деваться?


Василиса отнюдь не тешила себя надеждой, что сумеет живой и невредимой пересечь черные леса и болота, преграждающие путь к оставленной отчине. Кащеево Царство – родной дом для всякой нечисти, а не для хрупкой женщины, пусть и владеющей всякими хитростями-мудростями. Вот кабы заручиться чьей-нибудь помощью, найти провожатого покрепче да посговорчивей…


Молодая княгиня даже пыталась похитить одну из летучих колесниц Кащея – на ней домой улететь. С крылатым змием совладать – дело не такое уж хитрое. Правильный подход, немного мясца, да малость сноровки. Но с этим у нее не вышло – змиев держали в клетках. Крепко-накрепко запертых, да не ключом, а чарами. Наскоком не возьмешь, булавкой не отопрешь…


К тяжелым железным вратам, знаменующим границу меж самим дворцом и обширным придворьем, растянувшимся на несколько верст, Василиса тоже старалась не приближаться. Там, снаружи, дым стоял коромыслом – ежедневно подходили новые войска, кузни выдавали оружие и бронь, со всех концов подвозили припасы. Хоть в Кащеевом Царстве и обитает сплошь нечисть, а только есть-пить ей тоже что-то надо (хотя и не всем). На одних грабежах не проживешь – да и не до грабежей сейчас кащеевым подданным. Булгары с мордвой временно позабыты, да и марийцы с чудинами могут немного отдышаться.


Не до них сейчас Кащею – на Святую Русь нацелился.


К счастью, Кащеево Царство и само себя вполне прокормить может. Людоящеры в своих болотах да чащобах на зверье всякое охотятся – и на обычное русское, и на вовсе невиданное. Водятся в их трясинах звери диковинные – вроде ящерок, только ростом едва ль не с кабана. «Воранами» кличут. Татаровьины не только нагайками махать умеют, но и кнутами пастушьими. Стада у них немалые. Да и псоглавцы не отстают – овец в южных степях пасут, стражу блюдут лучше настоящих собак. И кони у них диковинные – тоже с песьими головами. А уж пчельни какие – нигде больше такого медку не водится!


Даже навьи с пустыми животами ходить не любят – кладбища древние потрошат, падаль выкапывают, харчат их помаленьку. Они не капризные – любую гниль сожрут, еще и добавки попросят.


Что им, бездыханным…


Одна только самоядь не пашет, не жнет, стад не пасет. Жуткий это народ – рот у них на темени, поедают сами себя, и с того сыты. А как они так умудряются – никому не ведомо.


Немало войск у Кащея. Однако ж большую их часть внутрь Костяного Дворца не допускают. Псоглавцев, например: очень уж псиной от них воняет, да еще и шерсть оставляют где попало. Кащей Бессмертный – злодей аккуратный, расчетливый, порядок и чистоту любит.


И Василису это вполне устраивает – известно ж, эти мордастые до бабьего духа падкие, спасу нет. Свои девки у них, видать, неказистые, так они человеческих в полон берут, в пещеры темные уволакивают. Да и шапка-невидимка здесь не поможет – запах-то не спрячешь, а нюх у псоглавцев чутче, чем у настоящей собаки…


Сегодня Василиса направилась в малый садик Кащея – туда, где хранятся некие заветные сокровища. На первый взгляд – неприглядные, но для знающего человека – бесценные. Позавчера, даже вчера она бы влезть не рискнула – вход в этот садик перекрывает золотая арка, а сторожит ее двуглавая амфисбена. Попробуй-ка, сунься!


Да только сегодня день особый – двадцать седьмое вересня, праздник Воздвиженья. Для всех змей этот день – праздник, сегодня они скрываются под землю, ложатся на зимовье со своими царицами, лижут пресветлый камень Алатырь. А амфисбена хоть и не змея, но с ними все же в родстве.


К обычной змее на этот праздник приближаться нельзя – упаси Господь! Не уйдешь живым! Но другое дело – коли она на привязь посажена. Стремится чудище уйти, отправиться к своим – а не выходит! Вот и тоскует оно, рвется, шипит жалобно – не до охраны бедному. На Воздвиженье, Исаакию, Благовещенье, да на Егорьев день мимо кащеевой амфисбены пройти можно спокойно – в эти дни она не сторож.


Вот и Василиса проскользнула мимо мечущегося страшилища – двуглавая змея на птичьих лапах ее даже не заметила. В саду княгиня облегченно выдохнула, утерла пот со лба и торопливо направилась к чудесному блюду, стоящему в центре ажурной беседки. Вокруг нее с трех сторон изливался голубоватый свет – на дивных древах висели зачарованные лампады, мерцающие подобно малым месяцам.


Но на полпути молодица замерла и отшатнулась. В беседке уже кто-то сидел. Да не просто случайный татаровьин или ящер! Кто же не узнает эту коренастую фигуру, покрытую слоями черной жирной земли, в железной личине, с веками, опускающимися до самого подбородка?!


Вий, насылатель ночных кошмаров, судья мертвых, родной батюшка Кащея!


Медведеподобное чудовище медленно ворочалось, выискивая местечко поудобнее. Железная лавка под ним прогибалась, толстые ноги-тумбы потрескивали, с трудом выдерживая тяжкое беремя. Казалось, будто целая скала уселась здесь, воплотившись в живом существе. Вий шумно пыхтел и гуркотал, точно оползень, неторопливо снисходящий с горы.


Сначала Василиса попятилась было обратно – к золотой арке, к мечущейся на цепи амфисбене. Но в следующий миг сообразила, что страшиться нечего – мало того, что она в шапке-невидимке, так Вий вдобавок еще и слепой! Она успокоенно застыла на месте, уже с некоторым любопытством разглядывая эту страхолюдину.


Вий сидел не просто так – перед ним расположилась доска, расчерченная на клеточки, с черными и белыми кругляхами, выстроенными стройными колоннами. Тавлеи – любимая игра Владимира Мономаха. Василиса невольно заинтересовалась – она и сама с охотой посиживала за этой забавой.


Молодая княгиня подошла чуть ближе, вытянув вперед шею – ей ужасно хотелось разглядеть позицию на доске. Еще чуть-чуть… еще… и вдруг из-под железной личины Вия донеслось глухое:


– Не прячься, я тебя вижу…


Василиса замерла, охваченная ужасом. По телу словно прокатилась холодная волна – таким морозом веяло от этого голоса. Рассудок твердил, что нужно бежать прочь, но ноги отказывались повиноваться – княгиня стояла неподвижно и мелко дрожала, словно лягушка, зачарованная ужом.


Складчатая шея чудовища дрогнула, огромная голова-котел медленно развернулась – Вий смотрел прямо на незваную гостью. Ужасные очи по-прежнему прикрывались несоразмерными веками, а на голове княгини ладно сидела собственноручно сшитая шапка-невидимка, но… но Вию явно не мешало ни то, ни другое.


– Можешь снять это… – устало сказал древний демон. – От меня не укроется ничто… ни зримое, ни незримое…


Это Василиса и без того уже поняла. Она очень медленно стянула чудесную шапочку, вновь становясь видимой. Нескладное тулово Вия мелко затряслось, рассыпая во все стороны земляные комья, железная личина чуть вздрогнула. Василиса побледнела от страха, но через миг пораженно сообразила, что чудовище смеется.


– А ты не из робких, дочерь земли русской… – отсмеявшись, сказал Вий. Его голос звучал железным шаром, катающимся внутри железной же бочки. – Обычно юные девы вроде тебя падают без чувств при одном лишь моем виде… Хватит ли твоей смелости, чтобы подойти ближе и сесть рядом?..


Василиса с трудом кивнула, все еще не решаясь вымолвить ни слова. На негнущихся ногах она прошествовала к ажурной беседке и чудовищным усилием воли заставила себя усесться на скамеечку напротив Вия. Несмотря на страх, пронизывающий все жилочки, она невольно опустила взор на тавлеи, оценивая сложившуюся позицию.


– Ты играешь?.. – заинтересовался Вий.


– Нем… немного… – еле выдавила из себя Василиса.


– В таком случае сыграй со мной… Сделай одолжение, милая девица… Как-никак, я все же твой свекор…


Княгиня вздрогнула, будто от пощечины. До сего момента ей и в голову не приходило, что теперь, став женой Кащея Бессмертного, она тем самым стала снохой Вию Быстрозоркому.


– Тавлеи – превосходная тренировка для ума… – задумчиво сказал Вий, расставляя черные кружочки по клеточкам. – Это очень древняя игра, милая моя… Очень древняя… Я игрывал в нее еще в молодости… в молодости… А это было так давно, что я уже и не упомню, какие народы жили здесь в те времена… Тогда у меня еще было другое имя… да и выглядел я совсем по-другому… по-другому…


Постепенно робость оставила Василису – ее полностью поглотила игра. Она уже не обращала внимания, что противник похож на ночной кошмар. Все ее мысли занимало одно – как бы довести свою тавлею до последней линии и превратить ее в башню.


Вий оказался сильным игроком – он умело выстраивал свои ловушки и разгадывал чужие, беспощадно бил и запирал тавлеи Василисы, пока на доске не остались только черные кружочки. Он выиграл и следующую партию, и следующую, и следующую… но на пятый раз Василисе все же удалось свести игру к ничьей. Ни у нее, ни у Вия не осталось возможности хода – все тавлеи лишь тоскливо глядели друг на друга, сидя взаперти.


– О-о-о… – с явным удовольствием пророкотал древний демон. – Очень хорошо, милая девица… очень, очень хорошо… Пока что ты первая здесь, кому удалось сделать игру интересной… все остальные только проигрывают… Только мой сын так же хорош в тавлеях, как я сам… Но он отбыл… отбыл… Он очень занят, ему некогда провести время со старым отцом…


– А куда он отправился, господине? – вкрадчиво спросила Василиса, мило улыбаясь кошмарному чудищу. – Я слышала, он полетел в сторону полудня…


– На Кавказ… – равнодушно ответил Вий, заново расставляя тавлеи. – На Кавказ…


– А зачем?


– Есть ли для нас разница?.. – донеслось из-под железной личины. – Ты всего лишь одна из его жен… А я всего лишь Старый Старик… И поверь, в этой жизни осталось немного такого, что еще могло бы меня волновать…


Вий опер тяжелый подбородок на заскорузлые ладони, словно бы глядя вдаль слепыми очами и глухо произнес:

Я слеп и стар. Кругом горят лампады,

Но нету света у меня в глазах.

Прожив всю жизнь, чего, скажите, надо,

Когда в могилу хладный ляжет прах?



– Ты понимаешь, о чем я говорю, милая девица?.. – печально вздохнул он. – Я так древен, что уже с трудом передвигаюсь… Моя година на исходе…


– Я думала, ты бессмертен, господине… – тихо прошептала Василиса.


– Уж если умирают народы и империи, что говорить об одном старом демоне?.. – прогудел из-под личины Вий. – Я бессмертен, да… но от жизни тоже можно устать… Я – устал давным-давно… И усталость подтачивает мое бессмертие… Не знаю, сколько я еще протяну… Думаю, самую малость… Может, пятьсот лет… Может, тысячу…


Глаза княгини изумленно округлились. Сколько же прожил на этом свете Вий Быстрозоркий, если тысяча лет для него – самая малость?!


– Я слышала, когда-то тебя считали богом, господине…


– Я и был богом… Когда-то… очень, очень давно… В глубокой древности меня даже называли Отцом Богов… всего лишь громкий титул, не более… Все мы в молодости любим громкие титулы… но потом детство заканчивается… Я был богом ураганов… я видел Всемирный Потоп… я даже сам немного поспособствовал его приходу… самую малость, совсем чуть-чуть… А потом я пал… я перестал быть тем, кем был… стал тем, кем стал… и нашел новый дом в Пекле… у Нияна-Пекленца… Тогда я и обзавелся этим украшением… – Вий щелкнул по железной личине. – Но и это было уже очень давно… очень… Пекленца больше нет в этом мире…


– Что? – не удержалась Василиса. – А… а где же он тогда?..


– Там же, где все остальные… Неизвестно где… Старые боги Руси ушли… ушли… Все – светлые и темные… добрые и злые… мирные и воинственные… Они покинули эту землю… кто-то, возможно, умер… кто-то просто ушел… Все они ушли навсегда и больше не вернутся… Место Светлых занял Распятый – он силен и жаден, он не желает делиться паствой… А Чернобога с Мораной заменил Люцифер-Светоносный… он все еще носит старое имя, хотя Свету не принадлежит уже очень давно…


– Боги тоже умирают?! – поразилась Василиса.


– Иногда… Как человек умирает без пищи и воды, так бог умирает без жертв и молитв… Вера – воздух бога, молитва – питье, жертвоприношение – пища, храм – жилище… Если у бога не остается тех, кто бы верил в него, возжигал ему курения и молился у алтаря, он перестает быть богом… становится смертным… может даже умереть… А дальше… дальше несколько путей… Бог может уйти… уйти куда-нибудь далеко – искать тех, кто станет ему молиться… и порой находит… Может пойти в подчинение к другому богу… полному сил… утратить часть могущества… но и сохранить часть могущества… Может лечь в долгий… очень долгий сон в надежде – не воротится ли прежняя вера?.. порой она возвращается… Может утратить божественное могущество и стать ужасным чудовищем – бездумным, безгласным, беспамятным… И может умереть… да, этот выход есть всегда…


– А что избрал ты, господине? – ужасаясь своей храбрости, спросила Василиса.


– Что-то между третьим и четвертым… Я сплю… сплю веками… и неуклонно превращаюсь в чудовище… от меня прежнего почти ничего не осталось… Возможно, когда-нибудь я уйду… уйду… Пока я остался… пока еще я остался… но меня теснят… Если ничего не изменится, мне придется либо идти под начало к Сатане, либо… либо уходить прочь… А мне некуда идти… некуда больше… Я стар… я очень стар…


– Господине, разреши задать еще вопрос… – робко сказала княгиня. – Твои глаза… для чего они закрыты?.. Ты и в самом деле слеп, господине? Но как же тогда ты различаешь предметы?.. как увидел меня?..


– Я слеп… в некоем смысле… – медленно ответил Вий. – Но это совсем иная слепота… иная… Я не вижу света… не вижу солнца и луны… не вижу звезд… Но зато я вижу сквозь землю и воду, для моего ока не преграда ни стены, ни расстояния… Что уж говорить о веках?.. Я вижу сквозь них… вижу сквозь собственные глаза… сквозь голову… вижу все, что вокруг меня – спереди, сбоку, сзади… Мне нет нужды отверзать очи, чтобы видеть… А если я все же их отверзу… если подниму веки…


– Что?! – жадно подалась вперед Василиса.


– Если мои ресницы начнут подниматься… беги тогда, милая девица… беги, что есть духу… Мой взгляд убивает людей и обращает в пепел целые города… Я могу уничтожить вражескую рать одним лишь взглядом… даже скалы трескаются и рассыпаются в песок…


Василиса побелела, словно стираное полотно. Теперь она уже не могла отвести глаз от этих уродливых кожаных шматов, свисающих со лба бесформенными клецками. Брови и ресницы заволакивали пол-лица Вия, скрывая чудовищные веки, но где-то там, за этим волосяным лесом, за этими шматами морщинистой кожи притаились смертоносные очи, способные превратить одну-единственную женщину в прах быстрее, чем та успеет пошевелиться.


– Не бойся… – донеслось из-под железной личины. Вий сразу догадался, о чем думает его собеседница. – Поднять эти веки без посторонней помощи я уже не способен… Нужны два силача с вилами, чтобы выпустить на свободу гнев моего взгляда…


– Твой ход, господине, – негромко напомнила Василиса, все еще ежась, точно в морозный день.


Вий вздрогнул, буркотнул что-то невнятное и перескочил черной тавлеей через белую, переставив ее на последнюю горизонталь. Рядовой боец стал башней, и Вий тут же нанес еще один удар – сразу на шесть клеток, убив другую тавлею Василисы. Княгиня схватилась за голову – проклятый свекор вновь обставил ее, словно малое дитя.


– Тавлеи – игра сложная… мудреная… она насыщает и обогащает разум… – задумчиво молвил Вий, по новой расставляя костяные диски. – Главное здесь – внимание и осторожность… осторожность и внимание… Самое важное место для развития – центр доски… худшие места – борта и углы… Если две тавлеи стоят вместе, защищая друг друга… поддерживая друг друга… не разрывай их – вместе они неуязвимы… несокрушимы… Расстанутся – обе погибнут зазря… Не делай позицию слишком разреженной… не разводи тавлеи далеко… но и не сбивай их в кучу, не тесни… Строй позицию тщательно… заботься о безопасности… но не трясись над каждой тавлеей – порой верная и своевременная жертва ведет к победе… Если противнику ничто не угрожает, а он все равно себя усиливает – насторожись, он замыслил вторжение… Если противник жертвует тавлеями почем зря – насторожись, он замыслил что-то крупное, приносит жертву… Продумывай ходы как следует… не делай хода, не обдумав все последствия…


Василиса слушала очень внимательно, жадно ловя каждое слово. Велика мудрость древнего Вия, нет предела знаниям, накопленным за тысячелетия!


Игра продолжалась до самой полуночи. И продолжалась бы еще долее, но Василиса Патрикеевна взмолилась о пощаде – она устала, веки с трудом удерживали тяжесть длиннющих ресниц, под них словно кто-то насыпал песку. Хотелось только сомкнуть очи и опустить голову на пуховую подушку – где уж тут думать о интригах и битвах костяных дисков!


Вий отпустил сноху с явным сожалением, предварительно взяв слово, что на следующий день та вновь составит ему компанию в этой мудреной игре. Пробудившись от многолетнего полусна-полусмерти по зову своего сына, древний демон отчаянно скучал, не в силах отыскать хоть что-нибудь, что могло бы занять усталый разум, дать передых мучительной боли, постоянно горящей в этом изуродованном теле.


Однако слова Василиса не сдержала. Не потому, что осмелилась обмануть грозного Вия – просто на следующее утро она не сумела его разыскать. За золотой аркой, охраняемой амфисбеной, его не было. Само собой, княгиня не могла просто подозвать ближайшего челядинца и спросить, где сегодня изволит находиться почтенный батюшка хозяина этих хором.


Поэтому она вновь пустилась в странствия по бесконечным коридорам, свивающимся в диковинные лабиринты. Заблудиться в Костяном Дворце проще простого – чтобы не потеряться, Василиса приспособила кусочек мела. Крошечные белые точки на стенах не привлекали особого внимания челяди, хотя порой княгине и приходилось обновлять свои метки.


В конце концов Василиса Премудрая выбрела на внутренний двор. Один из великого множества – тот, кто строил Костяной Дворец, явно считал, что лучше пересолить, чем недосолить. Потому и настроил всего и побольше – чтоб уж точно быть уверенным, что ничего не упустил.


Невидимая Василиса старалась двигаться как можно тише и осторожнее. Большинство таких дворов использовались кащеевыми воями для тренировок и учебных боев, но только не этот. Здесь расположился кое-кто совсем другой.


Впереди виднелся огромный холм, поблескивающий в лучах утреннего солнца, словно рыбья чешуя. Он то вздымался, то опадал, то вздымался, то опадал… И в такт этим движениям дул ветер – то к холму, то от него. Над горой клубился желтоватый пар, воздух наполнял невыносимый смрад… Василиса подошла ближе и тут же почувствовала, как на нее накатывает дурнота – она невольно зашаталась и уселась на удачно оказавшееся рядом бревно…


…чтобы в следующий миг понять, что это вовсе не бревно. Нежные ягодицы юной красавицы ощутили под собой нечто колючее и шероховатое, больше всего похожее на… на чешую! На змеиную чешую!


Более того – как только Василиса уселась на это «бревно», со стороны поблескивающего холма донеслось тихое, но вполне отчетливое шипение. Она попыталась было подняться, но ужасное зловоние наполнило все тело слабостью, и ноги отказались повиноваться.


А над холмом взметнулись три толстенных столба, оканчивающихся кошмарными рылами. Три ящериных морды, усеянных заостренными шипами. Громадные пасти растворились, шесть ноздрей с шумом втянули воздух, шесть глаз уставились именно туда, где сидела невидимая княгиня. Исполинское тулово, сплошь усеянное бронированными пластинами, приподнялось на четырех лапах, расправило широченные крылья-паруса и резко взмахнуло ими, поднимая настоящий ураган.


Василису едва не унесло этим порывом. Она невольно схватилась за подергивающийся хвост, на котором так неосторожно расселась. Однако ветер, поднятый крыльями чудовища, стих… и княгиня с облегчением поняла, что вновь может нормально дышать. Смрадный воздух унесся прочь, уступив место свежему и чистому.


Но теперь у Василисы появилась иная забота. Змей Горыныч чуть подтянул к себе хвост и навис над невидимой княгиней всеми тремя головами. Извивающиеся чешуйчатые столбы окружили молодицу плотным кольцом, три пары желтых глаз смотрели очень недобро, явно не собираясь, подобно Вию, предложить партию в тавлеи…


Василиса торопливо сдернула с головы шапку, питая слабую надежду, что кащееву супругу этот ящер не тронет. Но в холодных змеиных глазах ничего не отразилось.


– А-а-а… – прорычала средняя голова. – Кто же это к нам сюда пожаловал?


– Человек… – фыркнула левая. – Человеческая женщина…


– Она пахнет знакомо! – дернула ноздрями средняя. – От нее пахнет нашим царем!


– Да, есть некоторое сходство, – согласилась правая. – Видимо, это одна из женщин царя!


– Но зачем она пришла сюда? – прошипела левая. – Разве женщины царя не должны сидеть в своих загонах, куда их поместили? Разве царь не предупредил, что всякий человек, пришедший сюда и разбудивший нас без причины, должен быть съеден?


– Сказал! – подтвердила средняя.


– НУ ТАК СЪЕДИМ ЖЕ ЕЕ!!! – проревел сразу тремя пастями Змей Горыныч.





Глава 16



Когда Кащей наконец очнулся, его окружал непроницаемый мрак. Он висел на каменной стене, прикованный тяжеленными цепями за лодыжки и запястья. Опустив глаза, пленник заметил еще и толстенный горняцкий костыль, вбитый прямо в грудь. Однако боли Кащей не испытывал.


Мертвый царь позвенел цепями, равнодушно оглядывая окружение. Дэвы поместили его в каменный мешок глубоко под горами. Пищи не оставили ни крошки. Воды тоже. Пожадничали и со светом.


По счастью, Кащей Бессмертный превосходно видит даже в самой кромешной тьме. Потому вполне отчетливо разглядел противоположную стену, проем, укрепленный грубо вырезанными балками, железные кольца, встроенные в стены, и двух скелетов, к оным кольцам прикованных. Больше в пещере ничего интересного не нашлось.


Никакого платья на бессмертном старике не осталось – сгорела в пламене Дэвкажиани. Железная корона и меч Аспид-Змей попали в лапы дэвов. Узник висел совершенно нагим.


Без одежды Кащей стал еще страшнее, чем раньше. Струпная пергаментная кожа так туго обтягивала высохший костяк, что казалось, будто под ней вовсе нет ни мяса, ни кишок – один лишь голый скелет.


Кащей напряг сухожилия. Несколько дней назад такой натуги было бы достаточно, чтобы разорвать цепи на звенышки. Но только не на сей раз – Огненный Палец Каждэва выпил из пленника слишком много сил, превратив его в беспомощного изможденного старца. Конечно, со временем силы вернутся. Не то чтобы очень быстро, но, если повезет, сюда явится какой-нибудь дурак, который поможет это ускорить…


Спешить некуда – у того, кто бессмертен, времени всегда вдосталь.


Отправляясь в гости к дэвам, Кащей с самого начала подозревал, что попадет в ловушку. Он прекрасно знал о коварстве царицы Каджети, однако ничуть не беспокоился по этому поводу. Ему и в голову не пришло обидеться или разгневаться за содеянное с ним – и он совершенно не собирался мстить Бегеле или Божми. Да и за что? Никакого ущерба ему не нанесли – просто не сумели. Нет, чтобы навлечь на себя мщение Кащея, нужно нечто большее…


К пленению он тоже отнесся совершенно спокойно. Не то чтобы бессмертного царя радовало висение в скованном состоянии, но ему и раньше доводилось бывать в полоне. Собственно, он добрую четверть жизни провел в темнице, каждый раз терпеливо дожидаясь освобождения. Было время, когда русичи вообще всех невольников называли «кащеями» – в его честь.


Сколько Кащей Бессмертный себя помнил, его всегда пытались заковать в цепи, запереть в узилище, порубить на мелкие кусочки, а лучше всего – полностью уничтожить.


Первое, второе и третье несколько раз удавалось, четвертое – пока что нет.


Жаль, конечно, что с дэвами не удалось договориться по-хорошему. Войска Бегелы могли бы стать неплохим подспорьем против чрезмерно расплодившихся людей. И если бы не вероломная Божми, царь дэвов несомненно внял бы доводам Кащея. Но ничего не поделаешь – на рогатых великанов Кавказа рассчитывать не приходится.


– Скучно, – снова позвенел цепями Кащей.


Часы тянулись неспешно. Кащей безразлично разглядывал противоположную стену – больше в этой камере глядеть было не на что. Время от времени он напрягал сухожилия, терпеливо ожидая неминуемого момента, когда стопудовые цепи не устоят перед воротившейся силой.


Но пока что они держались.


Он не мог сказать твердо, сколько уже провел в этом каменном мешке. Вероятно, несколько дней. Казалось, дэвы успели позабыть о своем пленнике. Очень возможно, что так оно и было – чем-чем, а хорошей памятью эти великаны не отличаются.


Другое дело – Божми. Кащей был уверен, что коварная царица-колдунья то и дело вспоминает о нем… и наверняка при этом ехидно улыбается.


Из дыры, служащей единственным входом в камеру, доносились странные звуки. Слабые, тихие, но постепенно усиливающиеся. Тот, кто их издавал, приближался. Во тьме замерцал огонек. По каменному полу цокали копыта, а тишину подземелья время от времени нарушало яростное блеянье.


– М-мээээ!!! М-мээээ!!!


Кащей мгновенно догадался, что за тварь бродит по подземельям. И когда из проема показалась заросшая рыжей шерстью лапа, держащая огарок свечи, он уже твердо знал, кто перед ним. Рикирал дак, топорогрудый сатир. В целом похож на своего дальнего родича, когда-то в изобилии водившегося в рощах Пелопоннеса, но гораздо, гораздо опаснее.


Рикирал дак саженного роста, густо покрыты шерстью, морда – среднее между козлом и человеком, на голове кривые рога, сзади длинный хвост. Почти так же выглядят и обычные сатиры, только ростом помельче. Но у рикирал дак есть и два серьезных отличия. Во-первых, длиннющие когти на руках. Во-вторых, топоровидное лезвие, торчащее из груди, – за него топорогрудые и получили название. Еще их порой именуют саблегрудыми (кылыч тёш) или железногрудыми (темир тёш). Рикирал дак чудовищно сильны – в бою они обычно просто хватают врага и прижимают к груди, рассекая грудным лезвием надвое.


Обычные сатиры вымерли уже очень давно. И до сего дня Кащей полагал, что и рикирал дак тоже больше не существует. Однако ж выходит, что один еще остался…


Хотя этот явно очень старый – топорогрудые живут долго, сто тридцать лет и больше, но все же не вечно…


– Как твое имя? – холодно спросил Кащей, разглядывая отряхивающееся от пыли чудище.


– Мм-мээээээ!!!! – бешено взревел рикирал дак, оскалив заостренные клыки. Да, с такими зубками кушают обычно не травку… – ММММ-ММЭЭ-МММЭЭЭЭЭЭЭЭ!!!!!


Бессмертный царь почувствовал слабый зуд в ушах. А ведь перед ним отнюдь не обычный рикирал дак! У этого племени, как и у простых сатиров, есть особый дар – некоторые из них могут своими воплями внушать панику. Когда такой «одаренный» блеет во всю мощь, от него все разбегаются – птицы, звери, люди… Даже трава порой поникает и жухнет. Лучше всех это умел великий Пан – бог-сатир. От него и пошло слово «паника»…


Кащея эти вопли, само собой, не проняли. Но даже он что-то почувствовал – каково же пришлось бы на его месте простому человеку?! Сошел бы с ума, не иначе. А то и скончался бы на месте.


– Не так уж много было на свете рикирал дак, способных внушать панический ужас, – безразлично произнес Кащей, разглядывая рогатого. – Я знаю их всех по именам. Ты Абануаю?


– М-мэк! – буркнул рикирал дак, ужасно удивленный, что человек в цепях остался столь невозмутимым после его крика. – М-мэк!


– Ты Мезиль?


– М-мэк!


– Ты Очокочи?


– М-ма! – утвердительно кивнул рикирал дак.


– А, так это ты пытался снасильничать Ткаши-мапа? – вспомнил Кащей.


– М-ма! – гордо ухмыльнулось чудище.


Как и простые сатиры, рикирал дак похотливы и распутны до безобразия – гребут под себя все, что движется. Женщин, мужчин, детей, животных – всех подряд. Сатиры предпочитали охотиться за нимфами. И рикирал дак разделяют их вкусы – в лесах и горах Кавказа тоже водятся эти прекрасные девы-божества. Так, Ткаши-мапа была красавицей-оборотнем, богиней лесов и животных. Впрочем, тоже не безгрешной – немало охотников стали жертвами ее чар…


– М-мммэээ… – задумчиво проблеял Очокочи, оглядывая Кащея. – М-мммээээ…


Цокая копытами, он прошелся взад-вперед, кое-как прилепил оплывшую свечу к одному из скалящихся черепов, и с любопытством потыкал Кащея пальцем. Под нажимом острейшего когтя сизая кожа прорвалась, потекла черная кровь. Очокочи брезгливо поморщился – та дрянь, что наполняла вены царя нежити, источала нестерпимое зловоние.


– Мм-ммэк! – рявкнул он, приблизив козлиную морду к лицу старика. – Ммм-мак! Мэ?..


– Не думаю, что тебе понравится, – равнодушно ответил Кащей. – Но если хочешь – проверь.


– Ммм-ма! – фыркнул Очокочи, втягивая воздух широкими ноздрями.


Рикирал дак подался вперед… отшатнулся… снова приблизился… снова отступил… И в конце концов челюсти сомкнулись на руке Кащея. Клыки-бритвы с легкостью отхватили добрый кусок плеча.


На козлиной морде отразилась задумчивость. Чудище пережевывало кровоточащее месиво с той же флегматичностью, что обычные козы – траву. Кащей взирал на это с полнейшим равнодушием – уродливая рана уже успела бесследно раствориться.


– Ммм-м-ммэээээк!!! – заревел Очокочи, распробовав как следует. – Ммм-мммэээээк!!!


Изжеванный мясной шмат, сочащийся черной кровью, вылетел из пасти, словно стрела, и впечатался в стену. Крохотные глазки топорогрудого налились кровью, на губах выступила пенная слюна. Плоть бессмертного царя на вкус оказалась хуже любой тухлятины – такое не станет жрать даже самый отпетый падальщик.


Взбешенный рикирал дак принялся рвать прикованного пленника когтями и грудным лезвием. Кащей невозмутимо висел, нисколько не протестуя. Раны срастались едва ли не быстрее, чем Очокочи их наносил.


Спустя некоторое время чудище утомилось и уселось на пол, тяжело дыша и утирая пот. Кащей по-прежнему взирал на него с полнейшим равнодушием.


– Мм-маак! – тоскливо выдохнул Очокочи. – Мм-мааа!


– Да, мне это уже говорили, – согласился Кащей. – Ты не первый, кто пытается меня прикончить. И, полагаю, не последний.


– Мммэээ! – фыркнул Очокочи.


– Все равно ничего не получится. Я бессмертный.


– Мэ?


– Да, как боги. Даже больше.


– Мм-мэ? Ммма-м-мммэ?! – жадно уставился на него старый рикирал дак.


– Ты угадал. Мое имя – Кащей, сын Вия.


– Мммэээээээ?! – с надеждой загорелись глаза Очокочи. – М-маааа!


– Сначала освободи меня, а там посмотрим.


Очокочи порычал, попыхтел, но потом все-таки нерешительно дернул одну из цепей. Потянул сильнее… сильнее… сильнее… еще сильнее и… упал навзничь. Цепи тихо зазвенели, словно насмехаясь над неудачливым сатиром.


Рикирал дак бешено зарычал и начал носиться по пещере, бодая стены козлиными рогами. Кащей взирал на это с каменным безразличием.


Через некоторое время Очокочи все же успокоился и вновь принялся за работу. Выдернуть или разорвать цепи ему так и не удалось, но после долгих усилий он хотя бы сумел вытащить костыль из груди Кащея. Из рваной дыры хлынула черная кровь, но уже через несколько мгновений буйный поток унялся, а впалая стариковская грудь зажила, приняв свой обычный вид.


Топорогрудый сатир взвесил вырванный костыль на ладони, отбросил его в сторону, что-то невнятно проблеял, махнул мохнатой рукой и уселся в углу. Рогатая голова устало клонилась на грудь, ссутуленные плечи подрагивали от перенапряжения. Старый рикирал дак еще раз что-то мекнул, а потом растянулся на холодном полу и прикрыл глаза.


– Вставай, – холодно приказал Кащей. – Вставай и работай.


– М-м-ммээээ…


– Уже? Что-то очень быстро.


– Мааа!!! Мэ-мэ?!


Кащей на миг задумался. Вопрос был резонным.


– Принеси мне воды, – равнодушно предложил он.


– Мээээ?!


– Тебе лучше знать. Ведь это ты живешь здесь, не я.


– Мэ… – неохотно кивнул Очокочи, с трудом поднимаясь на ноги.


Огарок свечи, и без того почти догоревший, он прихватил с собой, оставив Кащея в прежнем мраке. Бессмертный царь терпеливо уставился на противоположную стену – ждать он мог сколько угодно. Впереди вечность – куда же тут спешить?


Вернулся Очокочи нескоро. С новой свечой, прилепленной прямо к собственному рогу, и здоровенной бадьей в руках. На каждом шагу вода плескалась через края, и рикирал дак сердито блеял – шерсть на животе и ногах намокла и слиплась.


Сатиры не любят мыться.


– Ммееее! – раздраженно фыркнул Очокочи. – Ме-ме-ммэ-ме-ммее!


– Ты слишком много болтаешь, – сухо оборвал его Кащей. – Лучше дай напиться – в горле пересохло, уже сил нет.


Рикирал дак напрягся, подымая бадью ко рту висящего узника. Седая борода Кащея окунулась в холодную воду, приобретя вид уродливой тонкой сосульки, тонкие пергаментные губы протянулись к бесценной влаге и…


…огромная бадья опустела в мгновение ока. Костлявый старик выхлебал все так быстро, что Очокочи невольно осмотрел днище – нет ли где дыры, не вытекла ли большая часть?


– Одним ведром мне жажды не залить, – равнодушно сказал Кащей, безуспешно напрягая сухожилия. – Принеси еще.


Рикирал дак утомленно тряхнул козлиной бородкой, топнул копытом, но все же потащился за добавкой. Однако на сей раз воротился куда быстрее – видно, так долго он искал не воду, а бадью.


Кащей вновь жадно выхлебал все, что ему принесли. Очокочи недоуменно уставился на стариковский живот, почти прилипший к хребту, силясь сообразить крохотным умишком – куда же это такая прорва девается?


– Хек. Хек. Хек, – сухо откашлялся-рассмеялся Кащей, в очередной раз дергая цепи.


На сей раз все прошло как нельзя лучше. Легкое напряжение… рывок… и вот толстенные цепи со звоном лопаются, рассыпаясь по полу десятками звеньев, а пленник падает ничком.


Очокочи гнусаво заблеял, не отводя глаз от бесформенной груды, больше всего похожей на развалившийся скелет. Но в следующий миг Кащей поднялся на ноги, с легкостью разорвал железные кольца, все еще висящие на запястьях и лодыжках, хрустнул костями, вправляя вывернутые суставы, и смерил своего освободителя безразличным взглядом.


– Ме-э-ээээ! – требовательно мекнул тот.


– А ты что, мне поверил? – безучастно спросил Кащей. – Хек. Хек. Хек. Глупо. Очень глупо. Кащею Бессмертному верить нельзя.


В тусклом свете свечи промелькнула призрачная тень. На мохнатой шее сатира сомкнулась костлявая ладонь, и мохнатый здоровяк взметнулся вверх, едва не стукнувшись рогами о каменный свод. Из пережатого горла вырвалось сиплое блеянье, глазные яблоки выпучились в диком ужасе. Очокочи засучил руками и ногами, чувствуя, как похрустывают мелкие косточки. Еще чуть-чуть, и проклятый старик просто сломает ему шею…


Но Кащей не стал довершать начатого. Тонкие пальцы разжались, и мохнатое чудище шлепнулось на пол.


Очокочи потер горло, хрипло мекнул, сжался в комок и… взметнулся буйным вихрем. Когтистые лапы обхватили скелетоподобную фигуру, сдавливая Кащея в могучих объятьях, и резко прижали его к груди. Ужасное лезвие-полумесяц, торчащее из тулова рикирал дак, с легкостью распороло тощего старикашку надвое.


Кащей опал наземь сухим древом, рассеченным ударом молнии. Очокочи противно засмеялся-заблеял, но смех тут же захлебнулся – разрубленный старик легко поднимался на ноги, целый и невредимый. Одно резкое движение, бросок, толчок… и здоровенный сатир пушинкой отлетел к стене, больно ударившись головой о камень. Из вывернутых ноздрей ручьями хлынула кровь.


– Достаточно ли с тебя этого урока? – безразлично поинтересовался Кащей. – Или ты будешь и дальше пытаться убить бессмертного? Надеюсь, ты как следует усвоил, кто теперь твой господин?


Окровавленный рикирал дак жалобно заблеял, подполз поближе и начал униженно лизать грязную ступню кошмарного старика. До крохотного козлиного умишка понемногу начало доходить, что освобождать Кащея Бессмертного было не самым умным поступком…


– Закрой пасть, я этого не люблю, – холодно приказал Кащей, тыкая сатира ногой в морду. – Встань. Пол холодный, простудишься еще, чего доброго. А ты мне, возможно, еще пригодишься.


– Мм-мэ?


– Пока не знаю. А что ты умеешь?


– Мэ-мэ… Э-э-э… Мм-мэээ… Э… эм-мэ?..


– Для начала не так уж плохо, – кивнул Кащей. – Где здесь выход?


– Мэээ-м!


– Давай посмотрим.


Дэвы испокон веку живут в пещерах. В последнее время кое-кто стал, по примеру людей и каджи, строить себе дома, но большинство по-прежнему придерживается дедовских традиций. Девлох – это чаще всего просторный грот, так часто встречающийся в горах. Он дает защиту от дождей и морозов, а также и чужих глаз – добыча ничего не подозревает до того момента, пока не оказывается в лапищах огромного дэва. Немало неосторожных путников нашли свою смерть, рискнув укрыться от непогоды в уютной пещерке.


Судя по всему, пленников заточили в старом, давным-давно покинутом девлох. Вокруг было сыро и холодно, просторные подземные залы отзывались оглушительным эхом на цоканье копыт Очокочи и шлепанье босых ступней Кащея. Порой под ногами попадались сгнившие ветви, присыпанные землей: все, что осталось от когда-то покрывавшего пол настила.


Узкие и широкие туннели сплетались и переплетались, образуя хаотичную паутину, способную запутать кого угодно. Где-то вдалеке журчала вода – похоже, подземная речка. Очокочи, живущий в этом лабиринте уже много лет, питался в основном крысами, летучими мышами, мокрицами, а также теми редкими пленниками, которых дэвы по каким-то причинам не желали кушать сами. Те два скелета, что висели напротив Кащея, сатир-людоед обглодал до самых костей.


Конечно, старому рикирал дак не слишком нравилось такое существование. Жизнь впроголодь, в вечной темноте…


Правда, не совсем в темноте – в чем-чем, а уж в свечах Очокочи недостатка не испытывал. Несколько лет назад дэвы ограбили торговый караван, перебив всех, кто там был. Большую часть добра они сожрали, перепортили или просто выбросили, но кое-какие товары свалили в этих пещерах – впрок. Среди них нашелся и ящик свечей из лучшего пчелиного воска.


Широкий проем, ведущий наружу, перекрывали тяжелые бронзовые створы. Несомненно, работа каджи – дэвы никогда в жизни не сумели бы отковать такие надежные врата.


Кащей примерился, встал поудобнее, отогнул назад запястье и ударил по воротам нижней частью ладони. Почти без замаха, словно бы просто легонько кого-то отталкивая.


Но результат оказался таков, что Очокочи в ужасе закричал, закрывая глаза руками. Чудовищная мощь Кащея Бессмертного просто своротила тысячепудовые створы! Их вынесло наружу, будто десяток велетов единовременно ударил гигантским тараном! Бронзовые листы сломались легче, чем берестяные лоскутья!


Снаружи и в самом деле давно наступила ночь. Звездное небо затянуло тучами, дул пронизывающий горный ветер. Далеко-далеко, у самого небозема промелькнуло что-то вроде звезды с развевающимся хвостом – то старый колдун Джуда куда-то летел на собственной бороде. Видно, все же не усидел дедок в своей башне, взыграло ретивое, понесся-таки добывать себе новую наложницу…


А здесь, у подножия скалы, стояла воздушная колесница, запряженная крылатым змием. И рядом с ней – ослепительная красавица с цветами в волосах, задумчиво вертящая в руках железную корону Кащея. При виде обрушившихся ворот и тощего старика, вышедшего из пещеры, она даже не моргнула. Наоборот – удовлетворенно улыбнулась.


– М-МЭ!.. – сдавленно рявкнул Очокочи, высовываясь из-за плеча Кащея.


Дряхлый рикирал дак набрал побольше воздуха в грудь, готовясь издать чудовищный вопль, несущий всепоглощающее безумие, но костлявая рука метнулась сизой молнией, сжимая слюнявые губы, и Очокочи лишь сдавленно забулькал. Бессмертный царь еле заметно повел бровью и медленно покачал головой.


– Ты освободился быстрее, чем я рассчитывала, батоно Кащей, – мелодично произнесла Божми.


– Но не благодаря тебе, царица каджи, – равнодушно ответил костлявый старик. – Вижу, у тебя моя корона. Я считаю, ее следует вернуть законному владельцу.


– О, само собой! – протянула ему искомое Божми.


Железный обруч с заостренными зубцами вновь занял привычное место на плешивой макушке царя нежити. Кащей поправил свой бессменный головной убор, убедился, что тот нимало не поврежден, и вопрошающе уставился на Божми.


– Твой меч тоже здесь, – с полуслова догадалась красавица-каджи. – Здесь, в колеснице. Мне стоило немалых трудов убедить мужа расстаться с такой драгоценностью…


– Считаешь, я должен тебя за это поблагодарить?


– Ну, это было бы очень мило с твоей стороны… – улыбнулась Божми.


– Забавно, – посмотрел на нее бесчувственными змеиными глазами Кащей. – Очень забавно. Хек. Хек. Хек.


– Нет-нет, на благодарности я не настаиваю, – пожала плечами колдунья. – Но, надеюсь, эта маленькая неурядица не станет причиной размолвки меж нами, батоно Кащей? Пойми правильно – я не желаю тебе зла, но всего лишь хочу оградить свой народ от невзгод войны, грозящей со всех сторон. Уже много лет я убеждаю Бегелу оставить Кавказ людям и уйти в наш прекрасный Каджети…


– Это бегство, – равнодушно покачал головой Кащей. – Я не собираюсь бежать.


– И Бегела не собирается. Все вы, мужчины, слеплены из одного теста. Дай моему мужу волю – он непременно бросится туда, где вернее всего можно сложить голову… да еще прихватит с собой всех дэвов, что еще остались в этих горах. А меня это не устраивает, батоно Кащей, совсем не устраивает.


– И потому ты постаралась рассорить меня и своего мужа, – сухо кивнул Кащей. – А для пущей верности – уговорила его подстроить мне ловушку, бросить в темницу и заковать в цепи. Теперь между мной и Бегелой тяжкая обида, и военному союзу уже не бывать.


– По крайней мере в ближайшие годы, – улыбнулась Божми. – Пока всемогущее время не смоет все, что произошло меж нами…


– Ну что ж, я с самого начала подозревал, что ты ведешь свою игру, – безразлично пожал плечами Кащей. – К слову – по твоей вине я лишился одежды. Я бессмертен, но она – нет.


– О, я распорядилась пошить тебе новое платье, – радушно указала на колесницу Божми. – Не такое роскошное, как прежнее, но не думаю, что это имеет большое значение…


– Никакого, – согласился Кащей, облачаясь в простой, но добротный наряд, сшитый искусными портными каджи.


Красавица-колдунья почесала подбородок глухо урчащему змию, грустно вздохнула и протянула Кащею один из цветов, растущих у нее прямо в волосах.


– Пусть он напоминает тебе о наших горах, – улыбнулась она. – Что-то мне подсказывает, что больше мы не увидимся, батоно Кащей…


– Другой на моем месте непременно пожелал бы отомстить тебе, царица, – равнодушно принял цветок бессмертный царь.


– Но не ты?


– Не я. Месть ничего не решает и ничему не помогает. Она лишь утоляет сердечную жажду, а у меня ее нет и не может быть. Месть – удел слабых и ничтожных, а я силен и велик, – безразлично промолвил Кащей. – И тем не менее, причины для мести у меня есть. Вы попрали законы гостеприимства. Коварством пленили гостя, евшего и пившего за вашим столом. Это одно из самых страшных преступлений на свете. Испокон веку за подобное следовали кара и отмщение.


– Полно, батоно Кащей, у меня не было желания нанести тебе обиду, – покачала головой Божми. – Да и что могут значить личные чувства, когда речь идет о судьбах народов? Я сделала то, что нужно было сделать – тебе ли не знать, как это бывает?


– Да, ты права, – согласился Кащей. – На твоем месте я бы поступил точно так же, ибо это правильно. Признаю, ты одержала победу – Бегела верит тебе, не мне. Я не стану более посягать на его дэвов.


– Я очень рада это слышать, – улыбнулась Божми. – Если пожелаешь, можешь забрать Очокочи в качестве отступного – я хотела и дальше оставить его стражем темниц, но твое доброе расположение мне ценнее.


– Я принимаю подарок, царица, – безразлично подтвердил Кащей, вступая на колесницу и берясь за вожжи. – Иди сюда, рикирал дак.


– Мм-мэ?.. – нерешительно проблеял Очокочи, подозрительно пялящийся на змия, переступающего с лапы на лапу. – Мммээ?


– Следуй за батоно Кащеем, – ласково погладила мохнатое предплечье Божми. – Отныне он будет кормить тебя.


– Мэ! – раздраженно буркнул Очокочи, крайне неохотно влезая в небесную колесницу.


– Не держи на меня зла, батоно Кащей! – махнула рукой Божми. – Следуй своей дорогой, и пусть сбудутся все твои желания!


– Желание у меня сейчас только одно – убить всех людей, – ответил Кащей. – А ты подумай еще, царица. Подумай как следует, я не тороплю. Вспомни то, о чем я говорил. Возможно, со временем ты поймешь, что прав я, а не ты. Если переменишь решение – я буду ждать. Я могу ждать очень долго.


Огненный змий побежал по холодным камням, с силой взмахивая крылами. Круг… другой… и вот чудесная колесница взмывает в воздух, поднимаясь вслед за воспарившим чудищем. Очокочи жалобно заблеял, глядя как прочная и надежная земля остается далеко внизу. Царица Божми, уже ставшая совсем крохотной, махала вслед, кутаясь в чудесные волосы, усеянные цветами.


– Удачи тебе, батоно Кащей! – крикнула она.


Кащей крепко держал вожжи, уверенно направляя своего чешуйчатого коня. Все больше набирая скорость, небесная колесница исчезла за облаками, и устремилась к полуночи с небольшим уклоном на восход. Оттуда, из-за небозема, уже брызнули первые лучи зари – в Кавказские горы пришло утро.


Теперь путь Кащея лежал в другие горы – Каменный Пояс.





Глава 17



Свадебный поезд князя тиборского приближался к Владимиру – стольному граду Владимиро-Суздальского княжества.


Вот уже тридцать лет здесь правит добрый князь Всеволод-Димитрий Юрьевич, прозванный Большим Гнездом. Меньшой сын Юрия Долгорукого, внук Владимира Мономаха. Достойный сын достойных отцов – немало славных дел свершил нынешний князь владимирский. Многие князья одной только родовитостью и гордятся – больше-то нечем! – однако ж Всеволод Большое Гнездо не из таких, нет, не из таких… И с болгарами ратоборствовал удачно, и мордву подчинил, и половцев усмирил, к самому Русскому морю прогнал…


Да и соседи-русы на себе тяжелую руку чувствуют, в походы ходят по воле Всеволода, по его указу все послушно делают. Вот, в этом году вышла у князя ссора с тезкой, таким же Всеволодом. Князь черниговский сына его, Ярослава, из Переяславля-Южного выгнал – не понравилось, знать, усиление владимирцев, под свою руку Переяславское княжество взять решил. Немедля Большое Гнездо клич бросил – к новгородцам, муромцам, рязанцам… Все отозвались, никто в стороне не остался – в следующем году, благословясь, на Чернигов бранью пойдут…


Да, велика власть князя Всеволода, во всей Руси не найдется, пожалуй, господина превыше.


И надобно ли князю сему большей зажиточности искать? Владимир с Суздалем и без того богаты, куда ж еще? Живут здесь в первую голову кривичи с вятичами, во вторую – меря, мурома, весь, да прочие племена. Каждый свой кусок хлеба имеет. Все трудятся, все работают, достаток преумножают – свой и княжеский. Землица в здешних местах плодородная, леса изобильные, зверья всякого полно, по Итилю гости торговые караванами ходят. А степняки сюда не добираются – шибко далеко их степи, грабительские набеги делать – себе дороже выходит.


Конечно, ворогов и других хватает – к восходу булгары с мордвой обосновались, на полудне рязанцы скалятся, на полуночи тиборцы оружием бряцают… А уж кто меж Булгарией и Тиборском разместился, и говорить не нужно – разве ж о Кащее Бессмертном позабудешь? И исхитришься запамятовать, так он сам напомнит! Так уж напомнит – до самой смерти по ночам дрожать будешь, прислушиваться – не скрипят ли под окном старые кости?


Красив белокаменный Владимир-на-Клязьме, нелегко сыскать краше. Все во Владимире белым-бело, все из белого камня строится. Кругом стройность, ясность, изысканность – словно не люди сей город возводили, а ангелы божьи. Андрей Юрьевич Боголюбский, старшой брат нынешнего князя, немало к тому стараний приложил – куда ни глянь, так чудо на чуде, диво на диве.


Вот на берегу реки Успенский собор – краса и гордость, издалека его видать. Андрея Боголюбского детище. Поодаль Дмитриевский собор – недавно совсем достроен. Это уже князь Всеволод потрудился – у Германского Фридриха искуснейшего зодчего выпросил, чтоб только в грязь лицом не ударить. А уж храм Покрова на Нерли – так прекрасней, пожалуй, по всей Руси не отыщешь. Стены фигурами покрыты, колонны тоненькие пояском стоят, сверху арками соединяются.


Лепота!


Хорошо укреплен великий город. Андрей Боголюбский знатные стены возвел – в семь верст длиной, в пять саженей высотой, с бойницами, со рвом широким. А ворот в славном Владимире аж целых пять. С закатной стороны гости являются через Золотые, с восходной – через Серебряные. Еще есть Волжские и Медные ворота – эти на реки смотрят, Клязьму и Лыбядь. Ну и совсем крохотные, рядышком с Золотыми – Иринины.


Сейчас над городом празднично звенят колокола – в Серебряные ворота чинно и торжественно въезжает свадебный поезд. Четыре повозки, запряженные тройками, да еще верховых десятка три. Лошади сытые, холеные, ухоженные, в гривах ленты вплетены, сбруя бубенцами да колокольцами украшена, дуги шалями переплетены, внутри ковры расписные, подушки шелковые…


Весело мчит поезд, шумит, звенит! Лошади гривами потряхивают, копытами по мостовой звонко цокают! Пусть все знают – не кто-нибудь, сам великий князь тиборский за невестой едет!


Хотя, по чести говоря, как раз самого князя здесь вовсе даже и нету. Недосуг сейчас Глебу, не отлучиться ему из Тиборска, времена очень уж неспокойные. Ну да ничего – народу и без него хватает. Заместо жениха меньшой брат его прибыл – княжич Иван Берендеич, дружкой при нем – Яромир Волхович. Сват – знатный боярин Фома Мешок. Известное дело – лучше него пыль в глаза никто пустить не умеет. Сваха – супружница его, боярыня Марфа. Вон сидит – важная, надутая, словно квашня с тестом. Ну и остальных гостей без счету – подсвашки, поддружья, челядь всевозможная…


Чай, не холоп какой свататься едет – князь!


Лошади неслись по улицам, сопровождаемые криками и шутками. Яромир стоял во весь рост и оглушительно свистел, разгоняя собак и мальчишек. Мальчишки отскакивали в стороны, распевая дразнилки, собаки трусливо тявкали, чуя оборотня.


Кони тоже ржали и храпели, стремясь оказаться как можно дальше от устрашающего волколака. В человечьем обличье Яромир не внушал им такого дикого ужаса, как в волчьем, они не шарахались, не пытались удрать, но поджилки все же дрожали, изрядно дрожали…


– Поезд, дружина хоробрая князя молодого! – прокричал Яромир, оборачиваясь назад. – Вот и закончилась дороженька, подъезжаем к вратам княгининым! Да только у княгини молодой заставлены заставы крепкие, птицы клевучие, звери крикучие, болота зыбучие, реки глубокие, озера широкие! Нюхом чую, братие, немало преград впереди расставлено, немало каверз зловредных подстроено!


Преград и в самом деле хватало. Ворота белокаменного кремля оказались заперты на засов, а суровые гридни молча скрестили копья, преграждая путь. Однако Яромир юрким лесным хорем соскочил с повозки, едва не перекувыркнувшись через голову, подлетел к кустодиям и… сунул им по глиняной баклаге с вином. Гридень постарше прислушался к столь знакомому плеску и довольно кивнул, убирая копье.


– А пряник?! – возмущенно вздыбился тот, что помоложе.


– А держи! – сунул ему медовую лошадку Серый Волк.


– То-то! – строго посмотрел на него гридень, убирая копье и с хрустом откусывая подаренной сласти голову. – Воф фэпер проеффай…


Покуда поезд мчался по детинцу, мимо княжеских да боярских дворов, мимо собора, церквей, мимо хором дружинников да челяди, откупаться пришлось еще трижды. Вначале жерди поперек дороги выложили, потом веревку натянули, а в самом конце княжьи холопья живой цепью встали – пока каждому по прянику медовому не выдали, не пропустили.


Что поделаешь – обычай есть обычай.


Но вот уж и терем великокняжеский показался – знатные палаты, куда богаче тех, что у Глеба в Тиборске. Построены незамкнутым четвероугольником, двор просторный – хоть всю дружину на него выведи разом, тесно не станет. А в самой середке трехсотлетний дуб растет – он еще князя Олега помнит. Княжьи палаты вокруг этого самого дуба и строили – рубить не осмелились.


Аж четыре поверха в тереме – нижние три из камня, а самый верхний – деревянный. На первом поверхе склады, лабазы, поварни – туда со двора даже входа нет, крыльцо поднимается сразу ко второму. На втором поверхе людские помещения, гридницы, хоромы. На третьем – жилые горницы, там много окон, а потолки деревянные.


Сам великий князь Всеволод по крыльцу спускается, гостей встречает, улыбается приветливо. Немолод уж князь, в бороде серебро проблескивает, кудри точно снежком присыпаны. Однако все еще крепок – стоит твердо, глядит зорко, в глазах лукавство притаилось.


А из-за спины Всеволода человечек невеликий выглядывает – в платье заплатанном, колпаке с бубенцами. Скоморох княжеский – Мирошка.


Первым к крыльцу подошел Яромир – как положено дружке. Он взмахнул кнутом, ударил по столбу в символическом жесте, упер руки в бока и гаркнул:


– Открывай ворота, хозяин!


Никаких ворот не было и в помине – давно остались за спиной. Однако обряд нарушать не годится. Князь Всеволод лукаво улыбнулся в бороду и звучно спросил:


– Это кто ж там стучит?


– Я, дружка, верная служка! – с готовностью ответил Яромир.


– А чего тебе надобно? Зачем приехал? За рожью, али за пшеницей?


– Приехал я вовсе не за рожью, не за пшеницей, а за красною девицей! – усмехнулся оборотень. – Был ли у вас сговор с нашим женихом, что сегодняшний день мы за невестою явимся?


– Был, как не быть! А только где ж сам жених-то – что-то не зрю я его… – прищурился Всеволод.


Вот здесь Яромир запнулся. Он легко вспрыгнул на крыльцо и негромко заговорил, объясняя князю, как так вышло, что жених не прибыл лично. Гридни Всеволода схватились было за мечи, но их господин нетерпеливо отмахнулся – князь владимирский уже встречался ранее со всеми братьями Волховичами, знал их в лицо.


Хотя до сих пор не ведал, что они оборотни.


Боярин Фома, важно восседающий во второй повозке, сердито супил брови, неприязненно поглядывая на Яромира. Чванливому вельможе было обидно, что его оттеснили назад, не позволили ехать с княжичем. И кто?! Пришлец незнаемый, невесть откуда явившийся! Может, он боярину Бречиславу и брат – ну так что ж с того? У самого Фомы тоже, чай, братья есть – но что-то им такой чести не выпало!


Однако постепенно боярин начал улыбаться – на лице князя Всеволода отчетливо проступал нешуточный гнев. Ему совсем не понравилось услышанное от Яромира. В глазах заблестела ярость, губы искривились, на лбу проступила кровеносная жилка.


– Так, говоришь, захворал Глебушка? – подчеркнуто спокойно уточнил Всеволод. – Не смог, значит, ко мне в гости явиться, так?..


– Не смог, княже, – развел руками Яромир, с тревогой глядя на эту жилку. – Захворал батюшка Глеб, ага.


– Ага… Вот оно как… Ну, пусть выздоравливает, бедолага… А может, по такому случаю отложить сватовство-то? – ласково улыбнулся Всеволод. – Куда спешить-то? Перенесем на следующий год, чтоб уж все по чину…


– Никак нельзя! – выскочил из повозки Иван. – Никак нельзя, княже!


– А это что у нас за диво такое? – смерил его презрительным взглядом князь. – Уж не меньшой ли Берендеич?.. Вот, значит, кого Глебушка мне заместо себя подсовывает?.. Ваньку-Дурака?..


– А чего?.. – обиженно утер нос рукавом Иван. – Чего как че, так Ванька?.. Али не люб?


– Умолкни, дурак!.. – еле слышно прошипел Яромир, пихая княжича локтем. Тот сдавленно охнул, но все же замолчал.


– Гони их в шею, княже!.. – зашипел Мирошка, подпрыгивая и звеня бубенцами. – Гони-и-и!.. Объедят же тебя!.. Все меды хмельные выпьют, нам с тобой ни капельки не оставят!


– Ладно уж, гости дорогие, прошу на пир… – криво усмехнулся Всеволод, угрюмо взирая из-под насупленных бровей.


– Кому сказано, гони их, дурак такой!.. – взвился скоморох. – Тоже князь – на роже грязь!


Князь недовольно поморщился и отвесил дурачку легонькую затрещину. Мирошка подпрыгнул, звякнул колпаком и бросил в сторону Яромира хитрющий взгляд. Они с оборотнем какой-то миг смотрели друг другу в лицо, а потом одновременно осклабились в одинаковых ухмылках. Иван непонимающе переводил глаза с одного на другого.


Челядь, прибывшую с поездом, отправили в людскую – им угощение выставили там. А вот знатных гостей – в гридницу, на торжественный пир.


Роскошная гридница у князя владимирского – столбы расписные, потолок золоченый, во главе стола княжеский трон стоит на трех ступенях, атласным ковром выстеленных. Все кругом каменьями самоцветными украшено, на стенах иконы висят в рамах драгоценных, с икон святые лики глядят, благодатью Божией осеняют.


Лепота!


Войдя, Иван уселся в конец стола, на самое последнее место. Князь Всеволод, уже успевший пристроить венценосное седалище на трон, вновь криво усмехнулся, махнул рукой и негромко крикнул:


– Выше садись, друже, выше!


Вот теперь княжич с готовностью пересел на место почетное – теперь можно, теперь вежество соблюдено. Куда хуже, коли наоборот случится – сядешь рядом с хозяином, а тот сгонит, велит другому место уступить. Вот уж когда стыда не оберешься!


Перед гостями выставили богатые яства и пития, но есть никто не начинал – ждали, пока вкусит сам хозяин пира. Княжий священник Леонтий восславил Отца и Сына, и Духа Святого, затем принес хвалу Богородице, преломил освященный хлеб и поднес его Всеволоду. Тот с важным видом отломил кусочек – совсем крохотный, чуть более одной крошки, степенно прожевал его, кивнул и провозгласил:


– Слава тебе, Господи, за угощение твое! Дай Бог нам есть и пить во славу Божию, не объедаться, не упиваться!


Действительно, божья помощь здесь бы совсем не помешала. Пир начался жареными лебедями и заморской птицей – павлином. За ними последовали кулебяки, курники, пироги с мясом и с сыром, блины, пирожки и оладьи. Челядь без устали разносила многочисленные корцы и кубки с медами: вишневым, можжевеловым и черемховым.


Затем на столы поставили разные студни, журавлей с пряностями, кочетов с имбирем, куриц с заранее извлеченными костями, уток с огурцами. Похлебки и уха трех видов: белая, черная и шафранная. За ухой последовали рябчики со сливами, гуси с пшеном, тетерки с шафраном. Дичь по большей части вся местная, а вот пряности – привозные, закупленные у заморских купцов.


Спустя некоторое время в пиршестве наступил краткий перерыв, во время которого по столам вновь разносили хмельные меды, особенно смородинный. Затем подали лимонные кальи, верченые почки и карасей с бараниной.


Прошло уже больше двух часов, а пир, похоже, не дошел даже до середины. Принесли огромные серебряные и золотые тазы, на которых едва умещались исполинских размеров рыбы – осетры и севрюги. Тут княжеские повара особенно расстарались – рыба была так причудливо приготовлена, что походила на кочетов с распростертыми крыльями или диковинных змиев с разверзнутыми пастями.


Потом по знаку главного княжеского стольника со столов убрали соль, перец, уксус и все, что еще было недоедено. Челядинные вышли и вернулись с громадным сахарным пирогом, изображающим красочный, искусно вылитый кремль не менее пяти пудов весом. Тщательно отделанные зубчатые стены и башни, даже люди и животные – словно живые, словно вот прямо сейчас сдвинутся с места. Немного погодя на стол поставили еще несколько таких кремлей, но раза в три поменьше.


За ними принесли кучу крашеных деревьев, на ветвях которых висели пряники и коврижки, а также львов, орлов и драконов, отлитых из сахара. Между городами, деревьями и животными возвышались груды яблок, ягод и орехов. Но на это добро все взирали уже равнодушно.


Гости вполне насытились.


Княжье пиршество продолжалось своим чередом, звенели чары, провозглашались здравицы, яства и питие убывали на глазах. Однако сам князь все больше смурнел. По правую руку от него стоял воевода Дунай, по левую – святой отец Леонтий. И оба, не прерываясь ни на миг, что-то тихо-тихо нашептывали своему господину.


Яромир ел благочинно, но поросшие шерстью уши стояли торчком, буквально впитывая каждое слово. Чуткий слух оборотня не пропускал ничего говоримого в этой палате.


И слышимое ему очень не нравилось.


– А скажите-ка мне – правду ли говорят, что Кащей Бессмертный набег на Тиборское княжество сделал? – неожиданно спросил Всеволод. – Дошли до меня слухи, что его татаровья Ратич пожгли да разграбили, а всех жителей перебили почем зря. Так дело было, али брешут?


– Брешут, княже, брешут!.. – запищал Мирошка.


Иван открыл было рот, но под столом его ударили по ноге. Княжич возмущенно развернулся – на него невинно взирал Яромир. Такой взгляд бывает только у несмышленого младенца, только что обгадившего пеленки и очень сим довольного.


Остальное посольство хранило гробовое молчание. Даже боярин Фома хоть и ворчал непрестанно, а все ж не пожелал брать на себя такую ответственность. Пусть уж братец Бречислава и дальше старается – язык у него неплохо подвешен…


– А еще слышал я, что середульний Берендеич, Игорь Ратичский, тоже погиб, – вновь заговорил князь Всеволод, так и не дождавшись вразумительного ответа. – Сказывают, сам Кащей ему башку свернул, будто куренку. Собственноручно. Так ли было, али вновь брехня?


– Брехня, княже, брехня!.. – снова запищал скоморох.


Иван, попытавшийся было ответить князю, замычал от боли – Яромир снова врезал ему по щиколотке.


– У, волчара позорный!.. – простонал княжич, растирая ушибленное место.


– Что? – не расслышал Всеволод.


– Ничего, княже, то Иванушка костью рыбьей подавился, – ласково ответил Яромир.


– Костью, говоришь?.. – задумчиво погладил бороду Всеволод.


– Костью, ага.


– Костью… вот оно как… Ну ладно, не о том речь. Еще дошло до меня, что Глебушка, шабер мой любезный, клич бросил, воев к Тиборску созывает. Правда ли? И если правда – зачем ему то потребовалось?


Князь Всеволод подождал еще немного, но, если не считать очередного вопля со стороны Мирошки, ответа по-прежнему не дождался. Дорогие гости лишь беспокойно переглядывались, не решаясь встретиться глазами с грозным хозяином.


– Ну?! – топнул ногой Всеволод. – Долго ли мне еще ждать?! Верно ли мне доносят, что Кащей Бессмертный после долгого перемирья нарушил границы и объявил войну Тиборску?! Что молчите?!


– Может, подавились?.. – наивно захлопал глазами скоморох. – Рыбьими костями! Все единовременно! А что – и такое бывает!..


Яромир только хмурился и супил брови. Опасения оказались не напрасными. Князь Всеволод уже обо всем прослышал – и теперь родство с Глебом Берендеичем потеряло изрядную толику прежней выгоды… Бесполезен сейчас князь Глеб в качестве зятя – даже вреден.


– Преувеличивают сильно, княже, – наконец открыл рот оборотень. – Не все, конечно, брехня, но все ж преувеличили сильно…


– Вот как?.. – добродушно улыбнулся в бороду Всеволод. Однако глаза его оставались колючими и настороженными. – Отрадно слышать. И насколько же сильно? Что там на самом деле было?.. Э?..


– А на самом деле был там небольшой набег, и только-то. Видно, застоялась кровь у Кащея, захотелось развлечься чем-нибудь, потешить душу стычкой молодецкой.


– Да есть ли у него душа-то?.. – пробурчал сквозь зубы отец Леонтий.


– Было бы о чем говорить, княже! – развел руками Яромир. – Так уж меж соседями заведено – сегодня один у другого чуток отщипнул, завтра наоборот. Князь Глеб оттого людишек и кликнул – хочет ответный набег сделать, посчитаться с Кащеем.


– Ну, раз всего только набег, я спокоен, – откинулся на спинку трона Всеволод. – Успокоил ты меня, дружка, благодарствую. Можете дальше яствовать, гости дорогие.


Яромира его подчеркнуто ласковый голос нисколько не обманул. Князь ему не поверил. А значит – нужно держать ухо востро…


– А что же вина так мало на столе?! – неожиданно возвысил голос боярин Фома. Он как-то очень незаметно успел захмелеть. – Меды, квасы… где настоящее питье, княже?!


Князь Всеволод смерил боярина тяжелым взглядом и сухо молвил:


– Апостол Павел в свое время говорил – пейте мало вина веселия ради, а не для пьянства: пьяницы царства Божия не наследуют. Но если тебе слова святого не в упрек, боярин, так ты скажи только – я распоряжусь доставить всего, что твоей душе угодно.


– Да уж неплохо бы… ай-й-яй!!! – по-бабьи взвизгнул Фома Мешок.


– Что, и боярин тоже рыбьей костью подавился? – приподнял брови Всеволод.


– Вестимо так, княже, – насмешливо улыбнулся Яромир, поправляя скатерть. – Что-то в севрюге костей многовато…


– А по мне – так в самый раз, – внимательно посмотрел на него князь, отщипывая кусочек рыбы с услужливо поднесенного блюда и зачерпывая ковшом-налёвкой из серебряной братины.


– Ну, на чей вкус, на чей вкус… – неопределенно повертел рукой оборотень. – А что, княже, не пора ли уже и невесту представить? Сватовство еще веснусь состоялось, сговор летось был… пора бы уж и к жениху нареченную отправлять… После Покрова и свадебку бы как раз сыграли… За угощенье, конечно, благодарим от всей души, медовуха твоя хороша… но что же дочерь-то твоя доселева не вышла?


– Негоже так – гостей не почтить! – согласно пробасил боярин Фома. – До речи говоря – глянулся ли ей наш Глеб-то?


Вопрос был не празден. Само собой, лично Глеб Берендеич и Елена Всеволодовна пока ни разу не виделись, однако весной, когда сваты так и сновали туда-сюда меж Владимиром и Тиборском, будущие молодожены обменялись портретами. Насчет невесты сказать трудно, но лик жениха льстивые живописцы приукрасили изрядно. Глеб тогда бросил один лишь взгляд на свой портрет, пожал плечами и процедил сквозь зубы: «Еще б крылья пририсовать – и совсем ангелок будет…»


Впрочем, насчет невесты беспокоиться и не стоило. Три остальные дочери великого князя – Всеслава, Сбыслава и Верхуслава – особой миловидностью не отличались. Просватать их, конечно, просватали – княжеским дочкам женихи всегда найдутся – но не более того. А вот на руку младшенькой, вполне заслуженно прозванной Еленой Прекрасной, окрестные князья с боярами давненько точили зубы…


Боярину Бречиславу пришлось пойти на немалые ухищрения, чтобы столь лакомый кусочек достался именно Тиборску.


– Глянулся, не беспокойся, – спокойно кивнул Всеволод. – А только дочка моя – себе на уме. Абы за кого замуж не согласна…


– Это мой-то брат – абы кто?! – вспыхнул Иван, вскакивая на ноги и упираясь ладонями в столешницу.


– Не дело это, княже! – присоединился к нему боярин Фома. – Что ж ты за отец такой, коли девке капризной потакаешь?! Принудь, да и вся недолга!


Князь Всеволод смерил обоих тяжелым взглядом. Иван и Фома Мешок невольно уселись на место, словно придавленные сверху невидимыми ладонями. Хозяин палат поправил драгоценный клобук, расшитый золотом, и медленно-медленно заговорил, не произнося слова, а точно цедя их по капельке:


– Я своей дочери хозяин – как прикажу, так и будет. Она меня слушается во всем, против отцовской воли не пойдет. Но силком за нелюбого я свою Олену выдавать не стану. И уж коли она сказала, что хочет жениху испытания провести…


– Испытания?.. – насторожился Фома.


– Испытания?.. – насторожился Иван.


– Испытания?.. – противно запищал Мирошка.


А вот Яромир промолчал. И не насторожился. Лениво посматривал на князя Всеволода сквозь прищуренные веки, да почесывал щетинистый подбородок.


Оборотень давно уже смекнул, к чему князь ведет – все так, как они с братьями и предполагали. Напрямую владыка владимирский отказывать не желает – как-никак, все уже давно сговорено. Теперь на попятную пойти – сраму не оберешься. Однако ж и отдавать дочку за полночного соседа ему резко расхотелось – Всеволоду б со своими врагами разобраться, а тут еще и Кащея навязывают… Кащей Бессмертный – это вам не пустяк зряшный, от него мухобойкой не отмахнешься…


Нет уж, Глеб сейчас – зятек беспокойный и бесполезный. Пользы от него не предвидится, а вот грыжу схлопотать вполне возможно. Значит, надо как-то выворачиваться – чтоб свадьбу отменить и слова при этом не нарушить. Негоже князю свое слово нарушать – злая молва порой похуже секиры бьет…


И ясное дело – саму Елену Всеволодовну об этих жениховских испытаниях хорошо если хоть оповестили. Не ее это затея – а батюшки многомудрого. Да и задаст ведь что-нибудь такое, чтоб даже Святогор в затылке почесал и отступился. Если луну с неба не попросит – уже, считай, повезло…


– И что же за испытания твоя дочерь придумала, княже?.. – лениво молвил Яромир, как бы невзначай кладя руки на плечи княжичу с боярином.


– Так жених-то не приехал… – улыбнулся одними губами Всеволод. Глаза у него остались спокойными.


– Дак я за него! – вскочил Иван, легко сбрасывая руку оборотня. – Для того и стою здесь, чтоб чести родовой не посрамить! Вели, княже, все сполню!


– Ну храбрец, ну удалец… – ласково прищурился Всеволод. – Что ж, добрый молодец, будь по-твоему. Слушай, что дочка моя для вас придумала. Бают люди, что где-то за тридевять земель, в тридесятом царстве, растут яблоки чудесные. Да не простые…


– …а гнилые!.. – сунулся под руку Мирошка.


– …а молодильные, – закончил Всеволод. – Вот их-то вы моей дочери и привезете. И сроку вам на то – одна седмица.





Глава 18



– Стойте!!! – оглушительно завизжала Василиса, невольно зажмуриваясь.


Воцарилась тишина. Княгиня почувствовала в плече боль – туда капнула слюна чудовища. Ядовитая мерзость проела тончайшую ткань и обожгла нежную кожу. Но затем ужасные головы слегка отодвинулись и недоуменно переглянулись.


– Что она сказала? – рыкнула средняя голова.


– Кажется, она не хочет, чтобы ее ели, – задумалась правая.


– Ха! А кто бы на ее месте этого захотел? – сухо хмыкнула левая. – Они все что-то такое кричат! Не стоит обращать внимания! Кричащий человек даже вкуснее молчащего!


– Но может быть, стоит все же сначала выслушать? – предложила правая. – Быть может, она хочет сказать что-то важное?


– Что может быть важного у человека, да еще женщины? – фыркнула средняя.


– Но мы же ничего не теряем, – напомнила правая. – А вдруг ее послали что-то нам передать? Она же никуда не денется – давайте сначала выслушаем, а потом уж сожрем! Разве я не прав? А?


– Не прав! – упорствовала средняя. – Мы зря теряем время! Перекусим – и снова спать!


– Да, она так противно вопит… – задумчиво кивнула левая. – Так и хочется ее перекусить…


Змей Горыныч настолько увлекся спором с самим собой, что постепенно позабыл о самой его причине. А причина сидела ни жива ни мертва, боясь даже шевельнуться, чтобы не привлечь внимания разглагольствующего чудовища. Василиса лихорадочно думала, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что поможет остаться не съеденной. Одновременно она прислушивалась к спору, надеясь услышать там какую-нибудь подсказку.


Ей сразу стало ясно, что у каждой из трех голов свой характер, причем согласия им удается добиться не так уж часто. Правая голова вдумчива, по-детски любопытна и предпочитает сначала все обсудить, а уж потом действовать. Левая – насмешлива, саркастична, любит ерничать и ехидничать. Средняя – малость туповата, рубит сплеча, долгих обсуждений не одобряет.


На миг Василисе пришло в голову потихоньку надеть шапку-невидимку и ускользнуть, пока головы чудовища заняты перепалкой. Но она тут же отбросила эту мысль – не таков Змей Горыныч, чтоб позволить лакомому кусочку так запросто ускользнуть!


– Кхррм! – наконец рискнула привлечь к себе внимание она. – Господине Горыныч, дозволь слово молвить!


Головы, уже давно позабывшие о причине спора, замолчали и уставились на молодицу, все еще сидящую на их общем хвосте.


– Какой нахальный завтрак… – пробурчала средняя, меряя Василису подозрительным взглядом. – Он еще и разговаривает!


– Ну вот и пусть поговорит немного, – опустилась к княгине правая. Несчастная сразу побледнела и невольно задержала дыхание – пахло из этих пастей отнюдь не ландышами. – Так уж и быть, мы выслушаем тебя, сладкая… сочная… аппетитная…


Среди частокола клыков замелькал раздвоенный язык, а по чешуйчатой губе потекла едкая слюна. Василиса торопливо отодвинулась – одного ожога ей вполне хватило.


– А Кащей не рассердится, если вы меня съедите?! – как можно гневнее крикнула она. – Или он для того меня похищал, чтоб ваши утробы ненасытные потешить?!


Головы Горыныча переглянулись и хором расхохотались.


– АХ-ХА-ХА-ХА!!! – гремели они, выплевывая в небеса тоненькие струйки пламени. Василиса поморщилась и зажала уши – казалось, будто рядом бьют в набат. – АХ-ХА-ХА-ХА!!!


– Не рассердится! – громыхнула средняя голова, отсмеявшись. – С чего б ему сердиться? Мы у него уже двух схарчили – не рассердился же?


– Именно… – хмыкнула левая. – Жен у царя столько, что не счесть, а других таких, как мы, в целом мире не найдешь!


– Ценит нас царь! – довольно кивнула средняя. – Любит! Уважает!


– И вообще – ты, девка, трепись поменьше, – равнодушно зевнула левая. – Лучше снимай-ка пока одежду – а то она в зубах застревает…


– Да, у второй жены столько тряпок было… – проворчала средняя. – Я целую седмицу потом из дупла шерсть выковыривал…


– А у меня доселева что-то такое торчит, – пожаловалась правая, ковыряя в зубах длинным когтем. – Никак не достану…


– Да и на вкус она малость солоновата была, – задумчиво припомнила левая. – Огурцов моченых многовато ела.


– А мне так даже больше нравится, – не согласилась правая. – Так вкуснее.


– Вкуснее… – заворчала средняя. – Мы после нее дристали жидко два дня! Задница-то у нас одна на всех!


– Кстати о задницах… – хитро прищурилась левая, наклонившись к Василисе. – Скажи-ка, сладкая, а ты сама на вкус какова будешь?


– Ужасно горькая! – выпалила княгиня. – И кислая! И… и вообще ядовитая!


Чешуйчатые морды переглянулись, явно испытывая нешуточные сомнения.


– А не врешь? – недоверчиво спросила средняя.


– А ты проверь!


Огромные головы вновь переглянулись, а потом сошлись вплотную и зашептались, подозрительно поглядывая на Василису. Змей Горыныч на своем веку сожрал бессчетное число самого разного люду, но самое худшее, что с ним пока что случалось – живот болел. И то лишь оттого, что витязь, неосмотрительно проглоченный целиком, ухитрился прожить в брюхе еще почти полчаса и все это время мстительно тыкал копьем куда придется.


С тех пор Горыныч зарекся проглатывать пищу целиком – всегда тщательно пережевывал.


Но когда головы уже пришли к мнению, что двуногая козявка совершенно очевидно брешет, левая неожиданно вспомнила о случае с другим Великим Змеем, который безвременно скончался оттого, что сожрал подозрительную старуху. Та оказалась чародейкой, и действительно сумела-таки замстить даже после смерти – бедный ящер отравился ведьминским мясом и сдох. А Горыныч на глаза никогда не жаловался, прекрасно видел, что у Василисы шапка-невидимка имеется. Значит, она тоже не просто так боярышня…


– ХУМ-М-М-М… – задумчиво промычал он всеми тремя пастями. – ХМ-ХМ-ХМ-М-М-М…


– А может, рискнем? – предложила правая голова. – Попробуем кусочек? Чуть-чуть, а?


– Вот сам и пробуй, – буркнула средняя. – Заодно проверим – сдохнешь или нет…


– Хоть и прожил двести лет, а умишка нет как нет, – фыркнула левая, обдавая среднюю паром из ноздрей. – Голов-то у нас три, а пузо-то одно! Если сдохнем, так все вместе!


– И то! – сообразила средняя. – Тогда и пробовать не будем!


– Да нет, это я так, предложение высказал… – пошла на попятную правая. – А может, прожарить ее как следует?


– А что, от жарки яд выветривается? – оживилась средняя, с готовностью набирая побольше воздуха за щеки. – Ну шо – ыхыхать?!


– Яд от жарки не выветривается! – торопливо выкрикнула Василиса, уже чувствуя тепло, исходящее из огромных ноздрей. Сейчас средняя голова раскроет пасть… дохнет… и ее окатит потоком бушующего пламени. После такого останется лишь обгорелый остов…


– В самом деле? – подозрительно прищурилась левая голова, обвивая княгиню гибкой шеей. – Точно? Не обманываешь, сладкая?..


Василиса вздрогнула – чешуя исполинского ящера оказалась холодной, как ледышка. Даже странно – в пузе печь огненная, а снаружи прохладный, будто только что из погреба выбрался.


– Ну так проверьте, коли не верите, – уже увереннее предложила она, с удобством облокачиваясь на шею Горыныча. – Рискнете головушками?


Трехглавое чудище утробно заворчало, нерешительно переглядываясь с самим собой. Не то чтобы Горыныч действительно поверил этой нахальной человеческой молодке, но… но что если она все же не врет? Класть головы на плаху ради всего лишь куска сочного мяса?..


Возможно, в конце концов чаяния брюха все же одолели бы голос разума. Но тут во дворе появились шестеро пыхтящих татаровьев-скотников. Впрягшись в рассохшуюся фуру, они везли три ободранные коровьи туши, все еще исходящие паром.


Змей Горыныч мгновенно позабыл о Василисе, выдернул из-под нее хвост (бедная молодица громко ойкнула, шлепнувшись на жесткие булыжники) и ринулся к доставленному завтраку. Земля задрожала от топота исполинского дракона, татаровья съежились в комочек, прячась за фурой. Хотя им-то как раз ничего не грозило – Горыныч еще ни разу не обидел тех, кто доставлял ему мясо.


– БЛАГОДАРСТВУЮ!!! – проревел он, разрывая туши ужасными зубищами. Во все стороны брызнули кровь и мясной сок.


– Угощайся на здоровье, батюшка! – весело крикнул старший скотник, отскакивая назад. – Приятного аппетиту!


Что-что, а уж аппетит у Змея Горыныча был. Да еще какой! Три пасти жадно прожевали мясо, разгрызли кости и даже вылизали камни, запачканные кровью. Раздвоенные языки заплескали по гладкому покрытию, не собираясь оставлять на потребу мухам ни единой капельки.


– Подобру ли пошло, батюшка? – обеспокоенно посмотрел на раздувшееся брюхо ящера татаровьин. – Не доставить ли чего на заедку? Может, гусей стаю? Рыбки? Или мучного чего? Говядинка-то тяжеловата, разбавить надо…


– ПИТЬ ДАВАЙ! – хором взревели головы Горыныча.


Об этом он мог бы и не напоминать – другая фура уже везла громадную бочку. Скотники, пыхтя от натуги, подперли здоровенные колеса тяжелыми булыжниками и скоро отпрыгнули назад. Змей Горыныч подполз поближе, сотрясая землю громовой поступью, осторожно уселся на задние лапы и взял бочку в передние. Орудовал он ими неуклюже, совсем не так ловко, как мог бы человек, но все же вполне справлялся.


Один легонький удар в днище, и вот крышка уже отлетает, обливая чудище чем-то красным, цветом схожим со спелыми вишнями. Змей Горыныч утробно захохотал, опустил гибкие шеи к бочке, чуть наклонил ее и начал жадно хлебать великолепное вино из погребов Кащея. Головы отталкивали друг друга, сражаясь за каждую каплю. Насыщались и пьянели они все вместе, но вкус съеденного и выпитого каждая башка ощущала сама.


И делиться удовольствием им не слишком хотелось.


Напившись как следует, Змей Горыныч слаженно рыгнул всеми головами, испустив три языка пламени. Каменный столб в центре двора покрылся копотью… еще больше. Судя по всему, Горыныч уже не раз обливал его огнем.


– А закусить? – суетился внизу старший скотник. – Хлебцем-то, хлебцем заешь, батюшка!


– Давай сюда… – лениво опустилась правая голова.


Ржаной каравай размером больше тележного колеса был по-братски разделен между пастями и неторопливо прожеван, пока последняя крошка не исчезла в ненасытном брюхе. Впрочем, не такое уж ненасытное – после столь обильного завтрака Змей Горыныч выглядел довольным и вполне насытившимся.


Трехглавый зверь неспешно отполз в дальний конец двора, переваливаясь с боку на бок, как старая утка. Головы сыто икали, выплевывая пузырьки огненного воздуха, источающие винный аромат.


– ГРРРРР-Р-Р-РРРРР… – на три голоса зарычал ящер, плюхаясь на громадную кучу прелой соломы. – ЛЕТИТ ТУЧА, ЛЕТИТ ТУЧА, ЛЕТИТ ТУЧА – ЕЕ ПУЧИТ!!! АХ-ХА-ХА-ХА-ХА!!!


– Подобру пошло, – довольно выпятил нижнюю губу старший скотник, кивая Василисе. – Песни петь начал – в благостное настроение пришел, батюшка наш…


– Да, пожрать он горазд… – задумчиво согласилась Василиса, направляясь к Горынычу.


– Эй, эй, девка, а ты сама-то кто будешь?! – спохватился татаровьин. – А ну-ка, поворотись, когда с тобой говорят!


– Я Горыныча гостья! – брезгливо процедила княгиня. Поворачиваться она даже не подумала.


– А-а-а, ну если так… – посмурнел скотник. Он явно не поверил, но возражать не осмелился – а ну как вправду?


Сытый Горыныч и голодный Горыныч – две большие разницы. На полное брюхо трехглавый ящер даже не посмотрел в сторону Василисы. Три шеи переплелись, из ноздрей вырывался пар, а из пастей – веселая песня.


– Присаживайся, сладкая! – гостеприимно предложила левая голова.


Шипастый хвост уютно свернулся колечком, и Василиса милостиво устроилась в изгибе. Змей Горыныч сладко потянулся и заскреб камни когтями, оставляя глубокие царапины. Средняя голова широко зевнула, выпустив облако дыма. Позавтракав, огромный ящер действительно пришел в благодушное настроение.


– Так кем, говоришь, будешь? – лениво спросила правая голова. – Царская жена, кажись?


– Василисой люди зовут, – мило улыбнулась красавица. – Покойного боярина Патрикея дочерь…


– Ну и хорошо… – снова зевнула средняя голова. – А чего приперлась?


– Не груби гостям! – всшипнула на нее правая. – Скажи-ка, сладкая, а ты в цирюльном ремесле не смыслишь ли?


– Смыслю малость. А тебя что же – подстричь, побрить?.. – озадаченно нахмурилась княгиня.


– Да нет, с зубами помочь… Не в службу, а в дружбу – сделай такую милость, подсоби? Торчит у меня в дупле тряпка дурацкая, уже мочи нету… – пожаловалась правая голова. – Кого ни попрошу – всяк отнекивается, глаза отводит… Трусы проклятые! Неужто так страшно ко мне в пасть залезть?!


Василиса аж икнула. Но идти на попятный было поздно. Умиротворенный Горыныч очень легко мог превратиться в Горыныча разозленного.


Старший скотник по ее повелению доставил все необходимое – кузнечные клещи (самые легкие, для тонкой работы), специальную лицевую повязку (скотники надевали ее, когда приходило время выносить за Горынычем навоз), толстую дерюгу, зачарованную лампаду (во дворце Кащея такие просто кишмя кишели), беленное масло и несколько листов свежей крапивы.


Василиса плотно намотала повязку, накрыла голову дерюгой, поудобнее ухватила клещи, и решительно потребовала:


– Ну, господине Горыныч, разевай рот!


Правая голова улеглась подбородком на землю и раскрыла пасть во всю ширь. Василиса трижды перекрестилась, сплюнула через левое плечо, наклонилась пониже и осторожно перешагнула через частокол зубов. Сделать это оказалось непросто – клыки чудища доставали ей аж до колен.


Да и передвигаться в змеиной пасти было тоже непросто – «пол» мокрый, скользкий, под ногами подрагивает раздвоенный язык толщиной с человечье тулово, сверху слюна капает – едкая, горячая. Если бы Василиса не додумалась прикрыться дерюгой, ее прекрасные волосы изрядно бы поредели…


– А боа э буэ?! – жалобно спросила правая голова.


– Не будет, маленький, – ласково ответила Василиса, как бы невзначай прищемляя шевелящийся язык каблучком. – Ну разве что самую чуточку…


– Ум-м-м!!! – вздрогнула правая голова.


– Не дергайся! – приказала княгиня, поднимая лампаду как можно выше.


Зубов у Змея Горыныча оказалось превеликое множество. И росли они совсем не так, как у людей. Все острые, точно пики скальные, нижняя челюсть чуточку отстает от верхней, пятые клыки (а в нижней челюсти – четвертые) крупнее остальных, видны даже при закрытом рте.


– Где болит? – спросила Василиса, отчаявшись отыскать искомое самой.


– Хпраа, в гаэ кокэ! – промычала правая голова.


Чтобы добраться туда, где у людей расположены зубы мудрости, Василисе пришлось усесться на корточки. Хоть и огромная пасть у Горыныча, а все ж не настолько, чтобы прогулки по ней устраивать. Один человек еще помещается, а вот второй уже не влезет.


В первый момент она брезгливо отшатнулась – в искомом месте смердело так, что вонь проникла даже сквозь повязку на лице. Но зато самозваная лекарка наконец нашла то, что искала – кусочек материи, торчащий меж клыками. Замусоленный, утративший краски, но, несомненно, когда-то бывший частью дорогого платья.


Первым делом княгиня густо смазала десны беленным маслом. Оно боль убивает, чувствительность понижает. Попробуй-ка обойдись без него – Горыныч от боли так зубищами клацнет, что спаси Господи!.. У нее уже было так однажды – когда баба-яга учила зубы лечить, так Василиса на волках да медведях науку проходила. Один серый ее и куснул нечаянно – до сих пор еще рубец разглядеть можно.


Справиться с этой тряпицей оказалось куда как непросто. Пришлось сначала поработать руками, вытаскивать по чуть-чуть, медленно и кропотливо. И только когда наружу вышел достаточный кусок, пришло время клещей. Василиса ухватила проклятую тряпку покрепче и потянула что есть мочи.


– Ога эщо?! – беспокойно спросила правая голова.


– Уже скоро! – сквозь зубы ответила Василиса. – Терпи!


Наконец тряпка вылезла из щели целиком. Это действительно оказалось платье… точнее, что-то, когда-то им бывшее. Едкая драконья слюна превратила дорогую материю в расползающуюся ветошь – если бы злополучная одежка не схоронилась в щели меж клыков, то давно бы уж разошлась на отдельные ниточки. Василиса брезгливо подхватила эту мерзость клещами и вышвырнула ее наружу.


– Рот не закрывай, – процедила она, привязывая крапиву к клыкам.


Василиса аккуратно расправила листья, чтобы они глядели книзу, выжала несколько капель на распухшую десну, и забормотала:

Матушка крапивушка, святое деревцо!

Есть у меня раб Божий Горыныч,

есть у него на зубах черви,

а ты оных выведи;

а ежели не выведешь, то я тебя высушу;

а ежели выведешь, то я тебя в третий день отпущу.



Проговоривши, она еще раз расправила листья, чтобы полностью убедиться, что они смотрят туда, куда нужно, устало выдохнула и просто-таки вывалилась наружу, упав без сил. Через миг она почувствовала в спине нестерпимый жар – Горыныч осторожно тыкал ее носом.


– Благодарствую, Василиса Патрикеевна, – пробасила правая голова, когда бедная лекарка кое-как поднялась на ноги. – О-о-о, легко-то как сразу стало…


– На здоровье, господине Горыныч… – уселась ему на хвост Василиса.


Ее пошатывало и мутило – надышалась все же вони. В драконьей пасти не розовыми лепестками пахнет…


Но слегка отдышавшись и придя в полное сознание, прекрасная княгиня вновь стала самой собой. Выразилось это в том, что она вытянула ноги вперед, приподняла пятки, держа носки кверху, и положила руки на колени. Несколько раз Василиса нажимала ладонями на напряженные ноги, стараясь опустить их к земле, все больше увеличивая нажим.


Известно, движения ради самих движений – смешная глупость. Но в этом и других упражнениях польза есть, и вполне определенная. Старая баба-яга обучила им юную княгиню, наказав проделывать их во всякое свободное время, дабы придать телу еще большую привлекательность. Так, то, что она проделывала сейчас, помогает сообщить талии гибкость и изящество, подобные ивовому стволу.


Лишь повторяй неустанно – и все будет.


Спустя час они с захмелевшим Горынычем уже весело болтали о всевозможных пустяках. При более близком знакомстве трехглавый ящер оказался очень душевным созданием, любящим выпить, покушать и посплетничать. В последнем у него имелось немалое преимущество, способное вызвать зависть у всех базарных торговок Тиборска – он запросто мог сплетничать с самим собой.


– Скажи-ка, господине Горыныч, а правду ли бают, что вы, змеи, девиц красных похищаете? – кокетливо похлопала ресницами Василиса, опершись локотком на ороговевший хвостовой шип.


– Ну, бывает, конечно, – степенно ответила средняя голова. – Жрать-то хочется… Хотя если по чести – нам что девица, что парень…


– На вкус вы все одинаковы, – усмехнулась левая.


– Хотя девицы все же помягче, понежнее… – задумчиво добавила правая.


– Да нет! – отмахнулась Василиса. – Я не о том! Для еды – понятно, а для… иного вы девиц похищаете ли?


– Для чего иного? – совершенно по-человечески поскреб один из лбов Горыныч. – Для выкупа, что ли? Бывает и так. Если какой Великий Змей шибко ленив, так он княжескую дочку похитит, а взамен коровье стадо требует… или два… а то золота сундук – некоторые наши его любят…


– Да не для выкупа! – совсем рассердилась Василиса. – Для утех любовных! Мне в малолетстве нянька сколько раз баяла – похитил лютый змей красавицу-боярышню, да женой своей сделал…


Она не договорила – стушевалась под недоверчивым взглядом собеседника. Трехглавый ящер долго смотрел на княгиню всеми шестью глазами, а потом дико расхохотался.


– АХ-ХА-ХА-ХА-ХА!!! – заливался на три глотки он. – ХА-ХА-ХА-ХА!!! НУ УМОРИЛА, НУ РАСПОТЕШИЛА!!!


Василиса невольно покраснела.


– Ты думай наперед, о чем говоришь, девка глупая! – все еще похихикивая, фыркнула левая голова. – Да ты посмотри на себя и на нас! Да ты рядом с нами – что рядом с тобой… да вот хоть лягушка! Если мы… ха-ха… мы… ха-ха… да с тобой… ха-ха… с тобой… ха-ха… да ты же лопнешь, девочка!!!


Княгиню аж передернуло – она невольно представила описанную картину воочию.


– Да и неужель Великий Змей на человечью девку польститься способен?.. – брезгливо покривилась средняя голова. – Это же скотоложство какое-то получится! Вы только на вкус и хороши – а на вид… мелкие, голокожие, мягкие, теплые, волосяные… бр-р-р-р, пакость какая!


– Так что ж – выходит, брехня все? – обиженно насупилась Василиса. – И что вы в человека превращаться можете – тоже брехня?..


– Нет, вот это иногда случается, – не стала отрицать левая голова. – Среди нашего племени тоже порой волхвы-кудесники попадаются. Оборотится такой Великий Змей человеком, да свободно среди вас и странствует – дела всякие свои проворачивает. Но чтоб вдруг на вашу девку польститься… не, не слыхал такого. Так разве только – вид сделать, шутку смешную пошутить…


Василиса сердито прищурилась. Нет, не то чтобы она вдруг возмечтала обольстить Змея Горыныча – умом княгиня пока что не рехнулась. Просто не худо было бы заиметь в Костяном Дворце по-настоящему серьезного союзника – а в дружбе с трехглавым чудищем таких дел можно наворотить, что ого-го! Он-то уж точно может домчать куда хочешь в мгновение ока…


– Это ты, наверное, с летунами перепутала, – предположила правая голова. – Их еще иногда Огненными Змеями называют. Это нечисть такая – от человека не отличишь. Они в летучих змеев превращаются, вроде тех, на которых царь Кащей разъезжает, только совсем крошечных. Рыщет такой летун у окон, разыскивает одинокую девицу покраше – а как отыщет, так в печную трубу юркнет, а уж там человеком оборачивается…


– Да, летуны – такое может быть… – согласилась левая. – Они твари подлые – сердца своим подружкам присушивают, любовный дурман насылают, кровь у них сосут, пока совсем не зачахнет… А если девица от летуна ребенка родит – так либо здухача, либо кикимору. С летуном ты лучше не связывайся.


– И с людоящерами тоже иногда такое бывает, – припомнила правая. – Они с вами куда больше схожи – рук две, ног две, росту почти такого же, только в чешуе… Бывает, если ящер не слишком разборчивый, может и случиться… всякое. Хотя насчет этого ты лучше у Тугарина поспрошай…


Так беседа плавно перетекла на людоящеров. Василиса жадно выспрашивала и о них тоже – ее интересовало все, могущее оказаться хоть чуточку полезным. Об этих чешуйчатых воях хмельной Змей Горыныч говорил с охоткой – когда-то народы людоящеров и Великих Змеев жили бок о бок, в большой дружбе и согласии. Да и сейчас старая память еще сохранилась.


А вот человеческий род Змей Горыныч ненавидел люто. До колик, до икоты. Особенно русичей. Едва лишь почуяв русский дух, он сразу принимался свирепствовать, извергая пламя и клацая зубищами. И постепенно Василиса медленно и осторожно подвела своего собеседника к причине этакой ненависти. Ей ужасно хотелось узнать – отчего же он так лютует?


– Что ж, Василиса Патрикеевна, изволь, расскажу, – наконец сказала правая голова. – Началось все давным-давно, еще до рождения Владимира Киевского. Два с половиной столетья минуло с тех пор. Жил тогда в Киеве боярин Никита с женой Мамелфой, и родился у них сын – Добрыня. Вырос из него славный хоробр-богатырь – краса и гордость вашего племени… И был он еще совсем молод, когда занесло его на реку Почайну – а там в то время жил наш батюшка…


– Грыаранарыррарраррыкраарргграрк! – прорычала средняя голова.


– Что-что? – не разобрала Василиса.


– То имя отца нашего, – хохотнула левая голова. – У нас, Великих Змеев, имена не как у вас. У нас они красивые, звучные, мелодичные…


– Люди нашего отца звали покороче – Горыном, – спокойно добавила правая.


– Или Горынище, – поддакнула средняя.


– Господине Горыныч, так значит, у тебя имя тоже вовсе не Змей? – заинтересованно подалась вперед княгиня.


– Не Змей, – с удовольствием ответила правая голова. – Совсем не Змей. Сама посуди – да разве могут нас так звать? Знаешь ли ты хоть одного человека по имени Человек?..


Василиса молча покачала головой.


– Вот именно. А почему же у нас должно быть иначе? Нет, это всего лишь малое сокращение, пустое прозвище – для вас, для двуногих. У нас, к твоему просветлению, имя не одно, а вовсе даже три – на каждую голову.


– Но истинных имен наших тебе знать не нужно, – холодно посмотрела на Василису левая. – Ни к чему. Это отцу теперь все равно – а мы пока еще живы. И настоящие имена наши – до смерти с нами останутся.


– Так что обойдешься! – взрыкнула средняя.


– Да не очень-то и хотелось… – с деланным равнодушием отвернулась Василиса.


– Слушай лучше, что далее было, – успокоительно молвила правая голова. – Те времена были уже закатом нашего племени. Совсем немного осталось в мире Великих Змеев, а Цариц – и того меньше. Всего одна… Одна-единственная… В той пещере, на реке Почайне, свила гнездо самая последняя наша Царица. Именно в том месте она решила сделать великую кладку – такая бывает едва ли раз в сто лет… Семьдесят пять яиц! Семьдесят пять малых змеенышей! Там, в прохладном подземелье, лежала последняя надежда нашего народа… Надежда на возрождение! Если бы хоть часть этих яиц проклюнулись бы, если бы малые змееныши вышли на свет!..


– Все из-за вас, человеков!!! – свирепо прошипела средняя.


– Наш батюшка Горын охранял Царицу. Он не желал рисковать будущим всего змеиного рода, а потому заключил с Добрыней ряду о вечном мире. Поклялись они, что отец наш не будет трогать человеков, а Добрыня – Великих Змеев и их потомство… Кровью скрепили клятву, побратимами друг друга назвали…


Змей Горыныч замолчал. И молчал до тех пор, пока Василиса не выдержала:


– И что же случилось?!


– Предательство!!! – прохрипела средняя голова. – Подлость!!!


– Добрыня Никитич вернулся тайком, незаметно! – рыкнула правая. – Он вызнал тайный ход!.. прокрался в пещеру!.. уничтожил все яйца!.. смертельно ранил нашу мать!.. он… он… он…


– А потом он убил нашего отца… – медленно качнулась левая голова. – Мы не знаем, как человеку удалось одолеть Великого Змея – не иначе, какой-то гнусной хитростью…


– А может, просто победил? – засомневалась Василиса. – В честном бою?


– В ЧЕСТНОМ БОЮ?!! – единым хором взревел Змей Горыныч, возвышаясь над княгиней бронированной башней. – ПОГЛЯДИ НА НАС, ГЛУПАЯ ДЕВЧОНКА!!! ПОГЛЯДИ!!! ОТЕЦ БЫЛ ТОЧНО ТАКИМ ЖЕ, ТОЛЬКО С ОДНОЙ ГОЛОВОЙ!!! КАК, КАК ОДИН ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ПОБЕДИТЬ НАС В ЧЕСТНОМ БОЮ?!!


Василису вновь замутило. Разъярившись, Змей Горыныч невольно начал испускать смрадные дымы, окутавшие все вокруг. По счастью, он и сам это заметил и с раздражением махнул несколько раз крылами-парусами, разгоняя поганую вонь.


– Потом ваши сказители сочинили что-то насчет того, будто бы наш отец похитил племянницу князя Владимира – Забаву, дочь Путяты… – сумрачно сказала левая голова. – Надо же было найти какое-то оправдание нарушенной клятве… Конечно, на самом деле ничего подобного никогда не деялось…


– Уничтожив надежду нашего рода, Добрыня Никитич уехал восвояси… – тихо произнесла правая голова. – А в подземелье остались десятки мертвых яиц… десятки нерожденных змеенышей… и умирающая Царица… Она еще была жива… на последнем издыхании, но капля жизни в ней еще теплилась… И кладка еще не была завершена окончательно – в чреве нашей матери еще оставались три зародыша… Но она не могла отложить их все – не успевала… не было времени… не было сил… Она умирала… И тогда она собралась с последними силами и исторгла все три зародыша единовременно – в одном яйце, в одной скорлупе…


– Это был ты, господине?! – поразилась Василиса.


– Да, это были мы… Мы – три единоутробных брата… три Великих Змея, родившиеся из одного яйца… три головы, сросшиеся на одном теле… Чудовище… страшилище… урод… Ни одна Царевна никогда бы не взглянула на такое уродство, как мы… Царь Кащей отыскал нас в той пещере – маленького, только что вылупившегося трехголового змееныша… Он вырастил и воспитал нас в этой цитадели… И мы – последние… Все наши старики перемерли или перебиты богатырями… новым яйцам взяться больше неоткуда… Вот уже больше века на Руси нет других Великих Змеев… и не будет больше никогда…


Три исполинских чешуйчатых морды опустились на каменный пол, тихо вздрагивая. Василиса недоверчиво моргнула – из зеленых драконьих глаз катились огромные слезы. Раньше она думала, что змеи и ящерицы вообще не способны плакать… Там, куда падали эти горючие капли, камни шипели, вверх взметались облачка раскаленного пара.


– Никогда… никогда… – шептали клыкастые пасти в безумном исступлении. – Никогда больше мир не увидит стаи Великих Змеев в небесах… никогда не перекрестятся огненные ливни в поединке… никогда не будет брачного танца молодняка… никогда не появятся новые яйца… никогда… нас больше не осталось… не осталось…


Василиса уселась рядом и робко погладила ближайшую голову по щеке. Холодная чешуя оказалась такой твердой, будто ее выковали из железа…


– Никогда… никогда… мы последние… я последний…


Змей Горыныч лил горючие слезы еще очень долго. Последний дракон Руси оплакивал свой вымерший народ… свое прошлое… свое настоящее… свое будущее…


Будущее, которого никогда не будет.





Глава 19



Солнце неторопливо закатывалось за небозем. Двор князя Всеволода затих, отходя ко сну. Лошадей дорогих гостей из Тиборска поставили в конюшни, а их самих разместили в отдельной людской, специально предназначенной для подобных случаев.


Сам князь Всеволод сейчас сладко спал в теплой постеле, добродушно улыбаясь в бороду. Старому лисовину было ужасно любопытно – как же эти бедные тиборцы будут выкручиваться? В самом деле попрутся искать молодильные яблоки?.. Или все-таки попробуют схитрить?.. Или вовсе запрягут завтра с утра лошадей, да воротятся домой несолоно хлебавши?..


– Ух, какой же я все-таки гад… – сквозь сон бормотал мудрый князь.


Тем временем в верхней горнице людской Яромир Серый Волк и боярин Фома вовсю кричали друг на друга. Точнее, кричал только боярин – оборотень спокойно посиживал на рундуке, хитро прищурив желтые глаза.


– Ну что, дружка, достукался?! – скрежетал зубами важный вельможа. – Бречиславки братец, ишь ты! Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты!


– А я-то тут при чем? – приподнял уголки губ Яромир.


Боярин на миг запнулся – ему померещилось, что изо рта собеседника лезут волчьи клыки. Он сморгнул, потер глаза кулаками – нет, точно померещилось. Видно, пора уж на боковую. И то сказать – сколько ехали, притомились, да еще на пиру целый жбан хмельного меда в одиночку уговорил! Не будь у боярина такого могутного чрева – не ругался бы он сейчас с этим тупицей, а давно бы храпел носом к стенке.


– Так что делать думаешь, дружка? – уже спокойнее спросил боярин. – Смотри – князь-батюшка с тебя спросит, ой, спросит…


– А не с тебя ли, боярин? – усмехнулся Яромир. – С меня-то какой спрос? Я так – за княжичем смотрю, чтоб в беду какую не угодил… А вот ты аж целый боярин! Вот князь Глеб тебя на кол-то и посадит…


– Ты!.. ты это!.. ты говори, говори, да не заговаривайся!.. – начал глотать воздух Фома, схватившись за стену, чтоб не упасть. – Ишь ты, за княжичем он смотрит!.. нашелся тут!.. Думай лучше, как… а до речи – где княжич-то?!


– А и правда?.. – озадачился Яромир.


Иван умудрился куда-то задеваться. Боярин с оборотнем покликали его, переворошили людскую, растревожив сладко спящую челядь, но так ничего и не нашли. Да еще и Фома Мешок все чаще зевал – в боярской голове приятно шумел хмель, хотелось прислониться к матушке-подушке и сомкнуть натруженные очи до самого утра… а лучше – до полудня.


– Иван!.. – высунулся в окно Яромир. – Иван!.. Вот ведь черт непоседливый!.. куда ж он подевался-то?..


Ноздри оборотня хищно раздувались, втягивая воздух. Он досадливо покосился на боярина – обернуться бы сейчас волком, так сразу бы почуял. А в двуногом обличье разве нос? Так – нарост двоедырчатый на лице, никакой пользы с него кроме соплей. Конечно, у оборотня и в такой личине нюх куда острее человечьего, да вот – не хватает на сей раз…


– Это кто тут меня поминает?.. – вошел в горницу сам Иван.


Видок у младого княжича был еще тот. Шапку куда-то задевал, буйные кудри растрепались, свита наизнанку вывернута, глаза довольные, как у кота, сметану скравшего, губы припухли, раскраснелись, а на шее два пятна алеются, будто цвет маковый.


– По девкам шлялся? – понимающе хмыкнул Яромир.


– Ага… – расплылся в глупой улыбке Иван.


– Ну и как – красивая хоть была?..


– Ага… – продолжал лыбиться Иван.


– Ишь, ходок… – завистливо пробубнил боярин Фома, развалившийся на лавке. – Смотри, княже, как бы завтра за тобой братья той девки не явились – дурость из башки выколачивать…


– Чего это вдруг?! – обиделся Иван. – Я все честь по чести – по любви, по согласию! Цветочек ей подарил!


– У тебя всегда по согласию, да с цветочками, – буркнул боярин. – А князю потом от отцов обиженных да мужей обманутых челобитные стаями летят! А он меня всякий раз разбираться отряжает! Я уж целый ларец завел – грамотки жалобные складывать! Коли за них за все скопом наказание выдумать… голову тебе рубить придется, князюшка, не менее того!.. Батогами не отделаешься!.. Щас вот как врежу, чтоб знал!..


Княжич виновато поежился. Его и в самом деле уж несколько раз грозились прибить – рогов этот блудодей успел наставить немало… Только за последний год четырежды подстерегали в темных проулочках, да Иванушка-богатырь всякий раз умудрялся отмахаться. Силенкой, по счастью, Господь не обидел, да и дядька Самсон всяким бойцовским ухваткам обучил…


Фома Мешок ворчал-ругался на княжича-неслуха еще довольно долго. Но потом утомившийся боярин все же пристроил ухо на мякинную подушку и сладко захрапел, отвернувшись носом к стене.


Иван тоже было прикорнул… но лишь самую малость. За окнами все еще мерцали звездочки, когда скамью встряхнули, и бедный княжич полетел на пол вверх тормашками.


– Просыпайся, собирайся, – бросил ему перевязь с мечом Яромир. – В путь пора.


– Чего?.. кого?.. куда?.. – захлопал сонными глазами Иван, потягиваясь и зевая. – Чего будишь спозарань?! До свету еще часы и часы! Самому не спится, полуношник мохнатый, так других хоть… а-а-у-а-у… чмак-чмак… не тревожь зазря… э-э-а…


– Подымайся, дурак, хватит зевать!.. – шикнул на него оборотень. – Одевайся скорей, пока все спят!.. Я и так тебе лишку дрыхнуть позволил, давно надо было растолкать!


– Ну чего опять?.. – плаксиво заворчал Иван, кое-как ополоснув рожу и утеревшись замызганным полотенцем. – Что ж тебе все спокою нету?! Волчара неугомонный!


Вместо ответа Яромир швырнул ему налучье с тулом и кожаную котому. Иван шмыгнул носом и начал неохотно снаряжаться.


Ночь на восьмое листопада выдалась теплой, безоблачной. Ветра нет и не предвидится, небо ясное, звездочки так и мерцают. Иван грустно посмотрел на небо – до рассвета далеко, еще б спать и спать…


– Мы куда? – насупленно спросил он, когда людская, полная спящей челяди, осталась за спиной.


– Куда, куда… – усмехнулся Яромир. – То ли сам не догадываешься? Задание княжеское исполнять – яблоки добывать молодильные…


Сон с Ивана как ветром сдуло. Он распахнул рот во всю ширь и… надсадно закашлялся. В княжескую глотку сослепу влетел здоровенный жук.


– Раз… кх!.. кх!.. разле… кх!.. кх!.. буэ-э!.. разлетались тут, окаянные!.. – прохрипел Иван. – И не спится ведь им! А ты чего же – ведаешь, где такие яблоки сыскать?!


– Ведаю, – коротко ответил Яромир. – Ты не горюй, Иван, это пока что службишка, не служба…


Иван послушно двинулся к конюшне. Однако Яромир молча схватил его за рукав и повернул в другую сторону – к воротам.


– Чего опять не так?! – возмутился княжич.


– Головой малость подумай – чай, не только для того она тебе, чтоб харч в нее метать? – хмыкнул Яромир. – От Тиборска до Владимира мы сколько добирались?


– Ну, восемь ден… даже поболее малость…


– И сейчас у нас почти такой же путь – только на закат, в Смоленское княжество. Мы, правда, налегке, без возов, но все едино – конно будем ден пять добираться. Да еще обратно столько же. А нам всего седмицу сроку дали! Так что на мне поедешь.


– А, ну так бы сразу и сказал… – успокоился Иван. – А чего ночью?


– А того! Раньше выйдем – раньше вернемся. Боярину я там бересту оставил с буквицами – чтоб набрал воды в хайло и дожидал нас…


Из города Яромир с Иваном вышли Золотыми воротами – через них ближе, они на закат смотрят. Кустодии сразу же признали тиборского княжича и таровастого дружку, так славно вчера всех угостившего. И объяснять, куда эти двое собрались в столь неурочный час, не пришлось – весть о испытании, назначенном князем Всеволодом, успела разнестись по всему городу. Народ даже начал рукобитие – как дело обернется?


Хороши ворота в славном Владимире – на диво красивы. Десять саженей в высоту, из белого камня воздвигнуты, створы золоченой медью окованы. Сверху храм небольшой пристроился – чтоб никакая нечисть не проникла. И Серебряные ворота точь-в-точь такие же – только медь на них не золоченая, а серебреная.


А уж до чего опускная решетка тяжеленная! Голыми руками ее не опустишь, хоть надвое разорвись – чай, не калиточка плетеная. Шпиль к ней прилагается с цепями – четверо дюжих здоровяков его крутят. Ни Золотые, ни Серебряные ворота незаметно не отопрешь – никто тайком не войдет и не выйдет.


Крутя натруженными руками рукоять, один из гридней между делом спросил у Яромира совета – на что верней ставить? Как он сам думает – добудут они с княжичем этакое диво или воротятся в Тиборск с позором? Даже предложил поделиться выигрышем за верную подсказку.


Оборотень посоветовал ставить на князя – что он внакладе не останется. Хитрый Всеволод при любом раскладе выиграет.


Стрельцы, несущие стражу на вежах,[41] не приметили серую тень, неслышно пронесшуюся по полю и исчезнувшую в близлежащей рощице. Яромир торопился – чего доброго, гридни смекнут, что они с Иваном пешком вышли, без единого коня. Свою оборотническую сущность сын Волха раскрывать не собирался – не та эта вещь, чтоб с кем ни попадя ею делиться.


Княжич уже привычно вцепился в серую шерсть и плотно зажмурил глаза – огромный волк несся так, что ветер свистел в ушах. Никаких иных звуков не было – мягкие лапы ступали бесшумно, без того цокота, что обычно сопровождает конскую скачку.


Хотя это, конечно, смотря по какой тропе – по мягкой земле и лошадь бесшумно проскачет…


Яромир мчался напрямки, не разбирая путей. Где коню или человеку непролазная чаща, волку-оборотню – торная дорожка. По узеньким лесным тропкам словно бы летела пушистая молния – с такой скоростью мелькали когтистые лапы, едва лишь касаясь земли.


Вот и рассвет заалел, вот уже и солнышко поднялось. Все бежит неутомимый оборотень, несется во всю прыть. Даже седок на спине жмется, ерзает, чуть не сваливается от усталости, а Яромир по-прежнему свеж – еще многие часы может бежать. Волчья-то половина отдохнула вволю, сил поднакопила…


Яромир бежал не точно на закат, а чуть смещаясь на полуночь – к истокам полноводного Итиля, почти смыкающегося в том месте с великой Двиной. По левую и правую руку то и дело виднелись голубые кляксы – малые озерца. До того богата озерами Карельская земля, что даже до этих краев словно бы долетели отдельные брызги.


Здесь, на равнинах и лугах, на берегах рек и озер, оборотень мог позволить чуток посбавить ходу, а то и сделать передышку – дать отдых спине. Иван-княжич все ж не ребенок малый – тяжелехонек парнище! Да и перекусить время от времени отнюдь не лишнее…


Зато в лесах Яромир ходу не сбавлял ни на миг, стремясь пересекать опасные заросли как можно быстрее. А о том, чтобы остановиться хоть ненадолго, даже речи не было. До Ерофея-мученика еще десять дней – лешие беснуются, свирепствуют, ищут, на ком злобу сорвать. Того и гляди – изловят слуги Пущевика путников, сполна отмстят за бабу-ягу поджаренную…


Оборотень и вовсе огибал бы коварные пущи стороной, да только в этих краях такое проделать нелегко – куда ни погляди, везде частокол древесный. Будешь совершать эдакий крюк – никак в срок не поспеешь. Да что уж там говорить – землю Русскую без вековечных лесов даже в мыслях представить затруднительно…


– Язык пересох, так пить охота, – нарушил молчание Яромир, замедляя ход. – Сделай милость, удружи…


Он повернул голову к седоку, запрокинул ее повыше и ожидающе раскрыл пасть, блеснув зубами-саблями. Иван отстегнул от пояса дорожный лагунец[42] и привычно наклонил его над глоткой соратника. Холодная родниковая вода потекла прямо на розовый волчий язык – оборотень сделал несколько больших глотков, довольно облизнулся и вновь пошел мерить ногами землю.


День да ночь – сутки прочь. Вот уже солнце и опять закатилось за небозем. А Яромир все перебирает лапами – без устали, без напряжения.


– Может, тут заночуем?.. – зевнул Иван, оглядывая речной бережок, виднеющийся по правую руку. – А завтра с утра снова…


– Чуть-чуть осталось, – рассеянно ответил Яромир. – Уже ночесь доберемся…


Иван все больше клевал носом. Еще бы – подняли ни свет ни заря, да еще весь день трясся на волчьей спине с самыми малыми передышками! Он-то не оборотень, чтоб целыми сутками бодрствовать!


– Спишь? – донеслось до него сквозь дремоту.


– Не сплю, живу… – пробормотал княжич, сваливаясь с Яромира, точно мешок с сеном.


Серый Волк завез Ивана в седую дубраву, самую глухое место в лесу. Вековые дубы еле слышно трясли пожелтевшей листвой, холодный ночной ветерок так и норовил забраться за пазуху, с ветки насмешливо лупал глазищами матерый филин.


А перед самым носом Ивана обнаружилась каменная стена в добрых четыре сажени высотой. Толстая, прочная, без единой трещинки. Не у всякого князя такую громадину увидишь – да и с чего бы вдруг князю посреди чащи укрепление отстраивать?


Нет, не человеческие руки здесь потрудились…


– Е-ма!.. – раскрыл рот Иван. – Экое диво!.. Это куда ж нас занесло-то?..


– На полудень – Смоленск, – махнул рукой Яромир, поднимаясь на ноги после превращения в человека. – На полуночь – Новгород. А прямо здесь земля вроде как ничейная – поприщ на пять вокруг ни единого жилья не сыщешь, даже самого завалящего. Глухомань!


– А за стеной-то чего?


– А за стеной – молодильные яблоки, которые князю Всеволоду втемяшились. Должны быть… – с некоторым сомнением посмотрел на стену Яромир.


– А живет-то там кто? – продолжал допытываться Иван.


– А вот это тебе знать ни к чему. Твое дело простое – влезть, нарвать яблок, вернуться. Понял?


– Понял, чего ж не понять… а почему я-то?.. – задумался Иван.


– А ты думаешь, я для чего тебя с темна до темна на горбятнике тащил? – насмешливо прищурился Яромир. – Я свое дело сделал – теперь твоя очередь. Лезь давай, рви яблоки. Да смотри – листочков не трогай!


– Почему?


– А потому, что листочки несъедобные, – хмыкнул оборотень. – Это я так просто упреждаю – а то с тебя станется травы нажраться… А потом брюхо болеть будет.


Иван почесал в затылке, шмыгнул носом, вытер сопли рукавом и задрал голову, глядя на вершину стены. Да уж – тут не заберешься, не допрыгнешь… Камень гладкий, будто лед, ни выступа, ни выбоины какой… Деревьев рядышком тоже ни одного – словно специально повырубил их кто…


Ну вот как тут залезть?


– Может поснедаем сперва? – предложил он.


– Снедать будем, когда яблоки добудем. Кто смел, тот и съел, слышал? – рыкнул Яромир, на глазах раздающийся в плечах. Человек стремительно сменялся волколаком.


Иван и опомниться не успел, как огромная мохнатая фигура ухватила его за талию и с силой швырнула в небеса. Руки сами собой стрельнули вперед, ухватываясь за каменный парапет, мелькнувший перед глазами, и княжич, тяжело дыша и утирая холодный пот, уселся на край стены.


– Эх, благодать, весь белый свет видать!.. – восторженно ахнул он, разглядывая кроны дубов, расстилающиеся до самого небозема. Вдалеке синела водная полоска – то ли Итиль, то ли Двина, то ли еще какая река… Поди разбери, куда этот волчара его затащил!


Полюбовавшись еще немного на красоты земли Русской, Иван заозирался, ища, как бы половчее спрыгнуть в сад. Четыре сажени – не шутка, тут и ноги переломать недолго!


– Яромир?.. – растерянно обернулся он.


– Да тише ты, дурак, лови лучше! – шикнул на него оборотень, бросая веревку. – Давай, спускайся, я подержу! А как спустишься – привяжи другой конец покрепче…


– К чему?


– К чему-нибудь! Поработай головой маленько – она, чай, не только чтоб шапку носить!


Иван хлопнул себя по лбу и спустил свободный конец веревки вниз со стены. Уперся ногами в холодный камень и начал осторожно сползать вниз, слыша, как Яромир с другой стороны покряхтывает от натуги.


Наконец веревка ослабла. Яромир устало выдохнул и уселся на землю, прислонившись к холодной стене. Человечья личина за день отдохнула вволю, но оборотень все равно прикрыл глаза и начал рассеянно жевать травинку, ожидая, пока княжич воротится с чудесными плодами.


Ждать пришлось довольно долго. Иван все не возвращался и не возвращался. Из-за деревьев уже брызнули первые лучи зари, когда за стеной послышался шорох, кто-то поскребся, а потом послышался виноватый шепот:


– Яроми-и-ир!


– Нашел? – встрепенулся оборотень.


– Не-а… Там это… Как оно выглядит?


– Кто?


– Дерево! С яблоками молодильными!


– Тьфу, дурак! – раздосадованно сплюнул Яромир. – Ты что ж – яблонь ни разу не видел? Не знаешь, как они выглядят? Столб такой деревянный с ветками – а на ветках шарики висят сладкие, «яблоками» прозываемые! Уразумел?


– Да там тьма-тьмущая деревьев!.. – обиделся Иван. – И почти все – яблони! Они что – все молодильные?


Оборотень запнулся и озадаченно нахмурился.


– Да вроде не должны… – промямлил он, скребя щетинистый подбородок. – А ты уверен?


– Ну что ж я – слепой?


– Да кто тебя знает… – пробормотал Яромир. – Может, там какая яблоня отличается?


– Чем?


– Да мне почем знать? Может, светится или пахнет как-нибудь особенно… Ничего такого нет?


– Да не видать вроде… – неуверенно ответил Иван.


– Ладно, подожди.


Сын Волха смерил четырехсаженную стену раздосадованным взглядом, поплевал на руки и начал неохотно карабкаться по веревке. Рывок, другой… и вот он уже стоит на другой стороне, рядом с Иваном.


– Давай быстро! – зябко поежился оборотень. – Где? Что?


– А вона! – указал Иван.


За угрюмой стеной притаился дивный сад. Несмотря на осеннюю пору, листочки на деревьях переливались изумрудной зеленью, цвели яркие цветы, источая чудесные ароматы, на ветвях раскачивались тяжелые плоды всех мастей – груши, персики, сливы, абрикосы… Однако преобладали все же яблони – каждые два древа из трех приглашали отведать спелого яблочка.


Яромир втянул ноздрями воздух и окинул сад внимательным взглядом. Если не считать безупречно зеленой листвы в середине осени, ничего особенного в этих деревьях не было. Яблони и яблони. И яблоки на них вроде бы самые обычные – краснобокие, налитые, душистые, но и только-то.


– А искал хоть внимательно? – усомнился Яромир.


– Обижаешь! – шмыгнул носом Иван. – Самолично все проверил!


Следы его проверки виднелись отчетливо. На каждом дереве, приглядевшись, можно было заметить надкусанный плод, а то и не один. Младой княжич, не доверяя глазам и носу, пробовал яблоки еще и на зуб.


А заодно и груши с персиками – так, на всякий случай.


– Не было печали… – проворчал оборотень. – Да куда ж этот старый черт свою яблоню запхал?.. Ладно, пошли, поищем…


Он широким шагом направился по тропинке, извивающейся меж бесчисленными стволами. Иван, догоняя его, крикнул:


– Эй, дожидай! Кто тут живет-то хоть, скажи! Так ведь и не сказал, волча…


Он замер на полуслове, изумленно раскрыв рот. Откуда-то из-за деревьев послышались сдавленные крики – будто бы филин хохочет, только с переливами странными, с клекотом…


– Это чего?.. – зашептал Иван.


– Это тревога поднялась! – скрипнул зубами Яромир. – Тьфу! Так и знал!


– Что знал?..


– Что, что… В саду заклятие-охранка стоит – на обычного человека молчит, а вот если нечисть какая вдруг заберется…


– Нечисть?! – схватился за рукоять Самосека Иван. – Где, где?!


– Я – нечисть! – рявкнул на него Яромир. – Драпаем!


– Стоять! – сипло окрикнули их сзади. – А ну-ка, шантрапа, повернулись ко мне лицом… Да медленно!


У незнакомца оказался причудливый говор – он «окал» и сильно нажимал на «к», от чего в голосе образовывался какой-то клекот.


Иван с Яромиром медленно повернулись. На них грозно смотрел рослый седой старик. Волосы косматые, длиннющие, усы тоже до подбородка, а вот бородка невелика, коротко острижена. Лицо все в морщинах, но как-то необычно – будто бы трещины в коре старого дуба. Одет в простую белую рубаху до самых пят, плечи, рукава и подол украшены хитрым узором, сверху донизу тоненькая ломаная полоска бежит, извивается. На шее длинная цепь с тремя золотыми дисками, скрепленными малыми звеньями. Видно, что немалых денег стоит. В руке посох березовый, с двумя живыми листочками на макушке.


– Ишь ты!.. – криво усмехнулся старик. – Ишь, хитники пожаловали!


– Мы не хитники!.. – обиделся Иван.


– А кто ж вы еще? – искренне удивился хозяин сада. – Через стену перелезли? Перелезли. Яблочки мои рвали? Рвали. Заплатить за них заплатили? Не заплатили. Кто ж вы после этого? Хитники!


– Дедусь, мы больше не будем!.. – скуксился княжич. – Прости нас ради первого случаю…


– И не прощу, и не помилую!.. – топнул ногой старик. – Говорите сей же час – кто такие, откуда явились?!


– Дедусь, да мы просто…


– Молчать!


– Да ты же сам…


– Кому сказано – закрыть рты!


Старикан прошелся взад-вперед, хмуря кудлатые брови. Иван беспокойно поглядывал на Яромира, но тот стоял неподвижно, еле заметно усмехаясь.


– А это не вы ли у меня о прошлом годе грабли уперли?.. – задумчиво посмотрел на незваных гостей садовник.


– Да на кой бес мне твои грабли?! – обиделся Иван.


– Да кто вас, хитников, знает… А у заступа ручку не вы ли сломали?


– Не мы!


– Врешь ведь… А малину не вы ли всю сожрали?! Да еще кусты поломали так, будто Индрик-зверь прошелся!


– Э-э-э… малину?.. – почему-то смутился княжич. – Малину… ну, малину…


– Ага, ага!.. – удовлетворенно погладил усы старик. – То-то смотрю – рожа твоя мне знакома, кудрявый! А ты чего лыбисси, бритоус?


В воздухе захлопали мягкие крылья – на плечо старику уселся матерый филин. Тот самый, что лупал глазищами там, за стеной. В клюве он держал крохотную мышку.


– Заполевал, охотник?.. – ласково погладил серые перья старик. – Вот молодец, вот умница…


– Дедусь, это что же – твой?.. – открыл рот Иван.


– А ты как думал, кудрявый? Это ж он мне об вас и доложил – так мол и так, два татя через стену карабкаются… А я ведь еще поленился сначала с полатей подыматься – ну, думаю, не убудет от сада, коли пацанва пару яблочек скушает… Ан вы еще и нечисть какую-то с собой притащили!.. а какую, кстати?.. Уж не упыри ли вы, часом?.. – нахмурился старик, поднимая посох.


– Не упыри, – наконец открыл рот Яромир. – Поздорову тебе, Всегнев. Не узнаешь?


Старик удивленно уставился на него. Долго-долго смотрел, поглаживая ус и что-то вспоминая, а потом медленно сказал:


– Узнаю, как не узнать… Хоть и семьдесят лет прошло, а ведь доселева помню, как один наглый волчонок у меня из стада ягненка спер… А потом из леса всю ночь жареным мясом пахло… да аппетитно так…


– Есть очень хотелось, – равнодушно пожал плечами Яромир.


– Ему есть хотелось, а мне потом всыпали так, что сидеть не мог, – проворчал старик. – Ты, дурья башка, меня ж за всякую овцу метелили!


– Меня тоже… – вздохнул Иван. – За всякую овцу… То братья ейные, то батька, то боярин Фома… Слышьте, а вы чего ж – знакомы?


– В некоторой степени, – усмехнулся Яромир. – И ты знакомься – это Всегнев Радонежич, по прозванию Филин. Волхв-облакопрогонник. И колодезник еще.


– Даждьбога волхв! Самый старший! – важно поднял перст старый Всегнев. – А ты откуда ж мое назвище знаешь, тать?


– От брата.


– О как?.. И кто ж у нас брат?


– Финист Ясный Сокол. Слыхал?


– Иди ты! – поразился волхв. – Так ты тоже Волхович?! А чего ж дурака валял, башка дубовая?! Чего сразу не сказал?! А коли б я вас, обалдуев, молоньей шандарахнул?!


Яромир только криво усмехнулся. Всегнев Радонежич насупился, фыркнул и махнул рукой:


– Ладно, ступайте в терем. Угощу, чем Корс[43] послал, да решу обстоятельно – что с вами, татями, делать…


Сегодня Корс послал старому волхву мясные щи, густую похлебку из репы, вяленицу из пареной моркови, печеный лук с давленой редькой в квасу, резаные огурцы, политые сметаной, солено-квашеную капусту и новоиспеченный хлеб из ржаной муки. Все свеженькое, дымящееся, словно только сейчас с огня.


– Наконец-то поснедаем! – облизнулся Иван.


– Снедать годи, сперва Даждьбога восславим! – сурово нахмурил брови волхв. – Слава Даждьбогу Солнцу Трисветлому, вышнему деду нашему, блага дарящему от зари до зари, восходящему а заходящему, явному а навному оку божскому, стезею правой грядущему от коло до коло! Гой! Слава! Ну вот, теперь можете жрать, покудова не лопнете…


Уплетая харч за обе щеки, Иван не переставал коситься по сторонам, открыв рот от удивления. Трехповерховый терем Всегнева Радонежича словно явился из далекого прошлого – из диких времен, когда на Руси еще били поклоны деревянным идолищам и почитали солнце на небе за божество. Утварь кругом старинная, непривычная, на стенах росписи диковинные, особенно много все того же солнца – чуть не на каждой доске улыбающийся круг с лучами.


– А это у тебя, молодец, не меч ли кладенец? – пристально уставился на рукоять Самосека Всегнев.


– Ага… – ухмыльнулся Иван. – Самолично добыл!


– Кхм!.. – кашлянул в кулак Яромир.


– Чего? – повернулся к нему княжич.


– Да так, ничего… А что, Филин, давно ли с братом моим остатний раз виделся?..


– Было дело, залетал ко мне Финист на днях, – задумчиво поведал седой волхв, кроша в щи ржаную горбушку. – Сказывал о Кащее… Говорят, в Тиборске войска собирают?


– Есть такое дело, – спокойно кивнул Яромир.


– Ишь, не сидится этому скелету засохшему… – сердито проворчал Всегнев. – И чего он суматошничает попусту? Жил бы себе да жил в своих чертогах – на злате ведь ест, на злате пьет… Так нет – вечно удумает чего-то… Меня, между прочим, братец твой и самого пытался сманить – ступай, мол, дед Филин, ко двору князя Глеба, тебя там все так заждались, аж из портков выпрыгивают…


– А ты, значит, не пойдешь?


– А чего я там не видел? – удивился волхв. – Я что – умом чебурахнулся? Кащей-Ядун – это… у-у-у… ну, сам знаешь небось…


– Ага, точно!.. – важно закивал княжич, разводя руками и безуспешно пытаясь сделать умное лицо. – Во-о-о-от… ага… Ишь!.. Ого!.. А скажи, дедко Филин, он, Кащей, вообще – кто? Нежить, что ли, какая?..


– Нежить… – задумался старик. – Да нет, пожалуй, не нежить… Скорей уж «несмерть»… Он, Кащей-то, не то чтобы живой… но и мертвым не обзовешь. Ни то, ни се, серединка на половинку – жить не живет и помирать не помирает. Есть у меня одна мыслишка на этот счет… но это так, думка пустая… А вот что я доподлинно знаю, так это то, что ратоборствовать с ним – гиблое дело. Противников ему в целом свете не сыщешь. Бессмертный он!


– А как же яйцо?! – подался вперед Иван.


– Какое еще яйцо? – не понял Всегнев.


– Яйцо со смертью кащеевой! – всплеснул руками княжич. – Вы что – не слышали?! Яйцо, а в нем иголка волшебная – переломишь ее, тут-то Кащею и упокой поют!


Волхв с оборотнем переглянулись. Яромир почесал подбородок, зачерпнул еще капустки, неторопливо прожевал и медленно сказал:


– Понимаешь, Иван, какое тут дело… Слышать-то мы слышали. Эту бухтину[44] на Руси разве только глухой не слышал. Как там было?.. Дуб, сундук, в сундуке медведь, в медведе заяц… не помню, что там еще.


– Ну и?.. – нетерпеливо загорелись глаза Ивана.


– А что «и»? Нет никакого «и». Все. Это как раз такой случай, когда слышать-то все слышали, а вот чтоб знать… знать толком никто не знает. Где искать-то этот дуб злосчастный – можешь в точности сказать?..


Иван молча покачал головой.


– То-то и оно. И никто не может. А земля Русская – не гумно, за день не обойдешь, не обыщешь. Если только этот дуб злосчастный вообще на Руси растет… а коли еще где? Вдруг в самом Кащеевом Царстве?.. Или вовсе в Нави, а?.. Нет уж, Иван, это только в сказках все легко получается…


– А я в это вообще не верю, – угрюмо молвил Всегнев. – С каких бодунов Кащей вдруг смерть свою на какой-то там дуб вешать станет? Что же он – полный олух? А ежели его вдруг грозой повалит, или странник какой случайно набредет? Или еще чего нехорошее приключится?.. Ну а ежели даже вдруг повесил для какой-то своей надобности – как так вышло, что об этом на Руси всякая собака знает? Кто весть пустил? Откуда такой доброхот взялся? Кащей свои тайны за семью печатями хранит, никто о нем ничего толком не ведает… а тут вдруг наипервейший секрет из всех – да на весь мир растрезвонили!


– Сомнительно, да, – согласился Яромир. – А сам-то что об этом мыслишь?


Старый волхв сердито посопел, глотнул квасу, утер седые усы и устало сказал:


– Мыслю я – вранье это все. Нет никакого дуба и никакого яйца со смертью. А есть один только пустой слух. Может, сам Кащей его и пустил – как раз для всяких скудоумных. Авось и поверит кто – попрется за тридевять земель вчерашний день разыскивать… А Кащею только того и надо – то-то он похихикает, на такого обалдуя глядючи!


Иван, едва не плача, шмыгнул носом и втянул голову в плечи.


– Ладно тебе, Филин, не обижай ребенка, – проворчал Яромир. – Сам-то в его годы разве сказки не слушал?


– Как же не слушать – еще как слушал… – подпер голову ладонями старик. Его глаза странно заискрились, губы сами собой растянулись в улыбке. – Ты думаешь, я отчего в облакопрогонники-то подался? Как раз оттого, что еще в подпасках все сказки переслушал, сколько их было… Велика сила сказания диковинного, куда как велика, манит оно человека, зовет в дали далекие, сулит приключения волшебные…


Всегнев Радонежич еще некоторое время улыбался, рассеянно глядя куда-то в стену, а потом резко тряхнул головой и сурово сказал:


– А только сказка сказкой, а жизня жизней, смешивать одно с другим – не дело. И жизня мне чегой-то дороже. Чего вы ко мне-то приперлись? За какой такой надобностью?


– За яблоками молодильными! – радостно ответил Иван.


– Зачем-зачем?.. – медленно переспросил старый волхв, резко каменея лицом.


– Тьфу, дурак… – тихо скрипнул зубами Яромир. – Вечно ляпнет, так уж ляпнет…


Всегнев помолчал, пожевал морщинистыми губами, смерил Ивана пристальным взглядом исподлобья, а потом настороженно спросил:


– А с каких же это бодунов вы решили, что я вам своих яблочков дам? Думаете, они у меня на деревьях растут?


– А разве нет? – удивился Иван.


– Это я просто выразился образно, для словесной красивости, – не моргнув глазом ответил волхв. – На деревьях, конечно, на чем же еще? Только яблоки молодильные – товарец редкий, ценный… С каких это бодунов я вдруг вам, шантрапе жадной, буду их отдавать?! Да и зачем они вам понадобились? Оборотни и так три людских срока живут, а тебе, кудрявый, вовсе молодеть покудова некуда – или по титьке мамкиной соскучился?


– Да то не нам – князю владимирскому!


– Ах вот оно что… – погладил усы волхв. – Значит, сдавать начал Всеволод? Что ж, это верно, ему уж за полста перевалило… Стареет, стареет князь… А вы, значит, ради его нужд стараетесь?.. Ну что ж, похвально, похвально…


Всегнев хитро прищурился, поковырял в зубах и резко закончил:


– …а взамен чего он вам пообещал? Не ври токма, хитник!


– Дочку свою… – вздохнул Иван.


– А, так вот чего ты так мельтешишь, кудрявый… – понимающе хмыкнул старик. – Ну-ну, княжеским зятьком стать – кусочек лакомый… А какую именно дочку? Определенную или на выбор? Если на выбор, так мой тебе совет – бери Еленку, она из всех всеволодовых дочек наипершая раскрасавица!


Иван густо покраснел и потупился. Всегнев насмешливо приподнял бровь и пихнул княжича локтем.


– Что, кудрявый, попал я в мишень-то? На Еленку глаз положил? Ма-ла-дец! Был бы я помоложе чуток… и-и-и!.. Я ведь, коли тебе невдомек, сам княжеского роду, да-а-а!.. Побочная веточка, правда, да еще и приемыш, в отрочестве вообще подпаском простым ходил – а все ж имечко княжье, да-а-а!..


– Дедусь, так у тебя что – нету яблок молодильных? – неожиданно спросил Иван.


– Чего это нету? – удивился Всегнев. – Есть! Просто я вам не дам.


– А если есть – чего ж ты такой старый?


Яромир с интересом приподнял брови. Ему такая мысль в голову не приходила.


Волхв угрюмо засопел, уставившись в стол, пропыхтел что-то невнятное, а потом ударил кулаком:


– Ладно, кудрявый! Покажу я вам свою яблоньку, раз уж вы так!


Всегнев Радонежич вытер ложку о рукав, положил ее на большое блюдо углублением вниз и вальяжно поднялся из-за стола. Иван и Яромир поднялись следом: оборотень – спокойно, княжич – с горящими глазами, на ходу дожевывая огурец. На верхней губе у него образовались длинные сметанные усы.


Старый волхв поманил гостей за собой. Поднявшись по лестнице, он открыл узенькую дверцу, украшенную искусно вырезанным солнцем, и с явным благоговением переступил порог. За ним обнаружилась просторная верхница… без потолка и крыши. Прямо над головой мерцали и переливались звезды, а пол покрывал толстый слой жирного чернозема. В самом центре стоял колодезный сруб, наглухо запечатанный каменной плитой, а на ней – серебряный кувшинец о двенадцати рылец.


И здесь, рядом с колодезью, тянулась к звездному небу чудесная яблоня – листья белые, словно посеребренные, ствол ясным светом светится, ветви точно живые колышутся, на черешках яблоки… вернее, яблоко. Только один-единственный плод выглядел спелым – остальные зеленые совсем, невеликие.


– Что, дивно? – гордо обвел свое хозяйство старый волхв, удовлетворенно глядя на вытянувшиеся рожи Ивана с Яромиром. – Дивуйтесь, дивуйтесь, охламоны! Больше нигде такого не увидите! Под этой верхницей у меня сплошь земельная толща, а в ней корни яблоневые! Колодец аж до самой Нави спускается, водица из него яблоню питает!


– И вода, вестимо, тоже не простая? – с ходу сообразил Яромир.


– Еще спрашиваешь, бритоус! Живая это вода! Жи-ва-я! Любую рану срастит! Думаешь, откуда у меня такая яблоня взялась?


– И откуда ж?


– А вот я вам расскажу! – с удовольствием уселся на маленькую лавочку старый волхв. Всегнев Радонежич очень любил слушать самого себя – буквально упивался собственной мудростью. – Значит, было это лет тридцать назад – странствовал я тогда по тутошним землям, зарабатывал на жизнь всяким ремеслом волховским. По облакам гадал, погоду предсказывал, сны толковал, порчу снимал… Порой и посерьезней что бывало – дожди вызывал, неугомонных покойников в гроб загонял, амулеты-обереги отковывал, если кто заказывал… Умелому волхву работа всегда найдется. Но особенно часто я с рогулькой ходил, да наговоренные сковороды ставил – вещи потерянные разыскивал, руду подземную, воду для колодезей… Вот с этим мне один раз и пофартило – попался моей сковороде родник, да такой родник, что почище всякого клада будет! Хоть сорок сундуков злата за него отдай – не жалко! Живая вода на поверхность пробилась – аккурат в этом самом месте, где теперь терем мой. Такое раз в сто лет случается – чтоб эдакий источник попался! Коли б не заблудился я тогда в лесу, коли б не понадобилось мне водицы поискать, напиться… да, пофартило… Ну я сразу, не будь дурак, местечко-то для себя приметил…


Всегнев Радонежич довольно ухмыльнулся, погладил позеленевшие камни колодези и стал рассказывать дальше:


– Места здесь запустелые – и тогда никто не жил, да и сейчас тоже. Чаща, глухомань. Перебрался я потихоньку, отстроился… ну, поволхвовал маленько, конечно, как же без волшбы в таком деле… С лешим здешним ряду заключил, землю у него выкупил. И начал потихоньку водицу набирать. Дело нелегкое – родничок хиленький был, в одну струйку. По капелькам водица сочилась – за день едва ложечка набиралась. Сделал я тогда акведукус подземный – вроде как у древних фряжцев было. Смешал живую воду с обычной – концентрация, конечно, понизилась…


– Чего? – перебил его Иван. – Это что за слово такое мудреное?..


– По-ни-зи-лась! – по слогам повторил волхв. – Стала меньше, значит.


– Да не это! Раньше – в-конце-сраться, что ли… похабень какая-то…


– Кон-цен-тра-ция! Латынское слово. Означает скопление, сгруживание. Вот нас щас тут трое, значит, концентрация наша – три человека на одну горницу.


– Мудёр ты, дедушка! – уважительно покачал головой Иван.


– На том стоим! – важно кивнул старый волхв. – Значит, начал я помалу-помалу воду живую выкачивать, с обычной перемешанную. На одну каплю живой воды – двадцать капель обычной. Чтоб раны врачевать, конечно, такая смесь уже не годится – для этого я ее уже потом процеживал, чистую выделял. А потом как-то раз и подумал – а что если посадить здесь что-нибудь?.. Вон, в Чайной Стране такое уж давно водится – ихние даосы… ну, это вроде волхвов… – ответил он на недоуменный взгляд Ивана, – так вот они и персики бессмертия на живой воде растят и чудо-женьшень, Древо Жизни… Ну, а у нас, на Руси, милей яблока фрухта нет – вот я яблоньку и посадил. И принялось ведь! Растет, родная, не по дням растет, по часам!.. Только плодов сначала не было – очень уж они медленно завязываются. Двадцать пять лет прошло, как я семечко яблоневое здесь закопал – вот, пока всего одно яблоко зрелое!


– И всего-то?.. – наморщил нос Иван.


– А ты как думал, шантрапа жадная?! – накинулся на него дед. – Все тебе на подносике подай, да еще в ножки поклонись, чтоб взял, не побрезговал?! Плод вечной молодости – это тебе не капуста! В один день не вырастет!


– Вечной?.. – заинтересовался Яромир.


– Ну как сказать… – замялся Всегнев. – Не то чтобы совсем уж вечной… Я, по совести говоря, доподлинно и не знаю, как это яблоко подействует… Не пробовал же пока. Боязно малость – а вдруг спутал чего?.. Вдруг не только не омолодит, но еще и гадость какая случится?..


– Так ты на ком-нибудь еще попробуй! – предложил Иван. – Вот, давай, на князе Всеволоде испытаем!


– Ага, хитрован! – прищурился волхв. – Вот я сейчас возьму да и отдам единственное яблоко кому попало! У меня, правда, еще одно уже дозревает, но его еще года полтора ждать, не менее… Как дозреет – вот тогда я одно яблочко на ком-нибудь испытаю, а второе сам скушаю, коли испытание гладко пройдет. А пока всего одно – пусть висит! Мало ли что приключится – я хоть и волхв, хоть старею и замедленней простого люду… а все ж ни от чего не зарекаюсь!.. Так что нюхайте, тати!..


Старик ядовито ухмыльнулся и сунул Ивану под нос кукиш. Княжич растерянно уставился на узловатый кулак вредного деда, шмыгнул носом, обиженно засопел и дернул за рукав Яромира. Тот сделал вид, что ничего не заметил.


– А может, лучше саму воду пить? – предложил княжич, переводя взгляд на колодец. – Уж всяко…


– Живая вода не омолаживает – только врачует, – покачал головой волхв. – Раны… болезни некоторые… не все.


– А мертвого подымет?! – загорелся Иван. – Я кощуну такую слышал…


– Плохо слышал. Вон, в ушах грязища какая – хоть капусту сажай. Чтоб мертвого поднять, нужно две воды – живая и мертвая. Сначала мертвой покропи, потом живой. Или обеими одновременно – подмешай на две части живой одну мертвой, так выйдет чудо-эликсир, мертвых воскрешающий. Только где ж я тебе мертвую-то воду возьму? Говорят, в Кащеевом Царстве есть такой родник… но это ж только говорят…


– А сама по себе мертвая вода как действует?


– А это смотря на кого. На навья там, упыря или еще какую нежить – как живая на живого. Раны закроет, гниль всякую уберет, разложение остановит. А на живого человека… точно не знаю, но лучше все же не пробовать. Говорят, от мертвой воды и сам мертвым станешь – нежитью… Ум, может, и сохранится человечий, а только все одно – труп ходячий…


– Ладно, Филин, мы насмотрелись, – спокойно молвил Яромир. – Ты как – переночевать-то у тебя дозволишь?


– Да уж полдень скоро, какой там ночевать… – проворчал старый волхв. – Шли бы вы себе подобру-поздорову…


– Мы б пошли, да уж больно спать охота…


– Ну ничего – в рощице и заночуете, – упрямился Всегнев. – Дотемна еще далеко – много пройти успеете. Негде мне вас положить!


– Ну, ты хозяин, тебе решать, – пожал плечами Яромир. – А может, все-таки уступишь яблоко-то?..


– И не упрашивай!.. – фыркнул Всегнев. – Ишь, набежали на дармовщинку! Я ради этого яблока тридцать годов корячился, а вам все вынь да подай?! Неча, неча…


– Ну хоть половинку-то? – укоризненно покачал головой оборотень.


Старик сохранял ледяное молчание. Яромир хмыкнул, прищурился и сделал шаг к яблоне.


– Куда?! – сразу вскинулся волхв, поднимая березовый посох.


– Да я просто посмотрю… – ухмыльнулся Яромир, делая еще шаг.


– А ну, отошел!.. Я тебе дам – посмотрю!.. Глазами смотри, а не руками, охламон!..


– Только посмотрю… – повторил оборотень, делая еще шаг.


– Кому сказано?! – взвизгнул Всегнев, целясь посохом в Яромира. – Я ж тебя щас!..


– Я… только… посмотрю… – протянул руку к яблоку оборотень.


– Убью!!! – зарычал волхв, бешено сверкая глазами. На конце посоха вспыхнул ослепительный свет. – По-хорошему предупреждаю!!! Только тронь, уб-б-о-о-о…


Не договорив последнего слова, старик повалился мешком, выронив посох. А за его спиной обнаружился позабытый волхвом Иван – княжич обиженно сопел, взвешивая на ладони тяжеленькую бронзовую гирьку-кистенек.


– Молодец, сообразил, – одобрительно посмотрел на него Яромир. – А я уж думал – не догадаешься…


– Да что ж я – совсем несмекалистый?.. – расплылся в глупой улыбке Иван.


– Молодец, – еще раз похвалил оборотень. – Давай, рви яблоко.


– Я?.. а… а чего сам-то?..


– Мне его лучше не касаться. Очень уж фрукта непростая – кто ее знает, какие у нее с волколаками отношения…


Иван шмыгнул носом, осторожно протянул руку, коснулся бархатистой кожицы… и резко отдернул руку.


– Что такое? – нахмурился Яромир. – Жжется, что ли?


– Не, боязно просто… – сглотнул Иван, снова протягивая руку.


На сей раз он все же справился с трепетом и с силой дернул. Спелый плод легко оторвался от черешка и спокойно улегся в ладонь, светясь мягким внутренним светом. Княжич приоткрыл рот, зачарованно глядя на чудесное яблоко, потер его о рукав и рассеянно поднес ко рту…


– Не жри, дурак! – ударил его по руке Яромир.


– Я нечаянно… – смущенно покраснел Иван.


И снова потащил чудесное яблоко ко рту.


– Ну и что ты опять делаешь?.. – насмешливо прищурился оборотень.


– Уй…


Яромир подождал еще немного, и когда княжич в третий раз открыл рот, намереваясь откусить от молодильного яблока, устало вздохнул:


– Спрячь от греха. А то точно сожрешь…


– Бог видит – нечаянно я! – насупился Иван. – Ну не могу я съедобное спокойно видеть – рука сама тянется в рот положить! Надо в плат завязать, да в котому спрятать, а то и верно… не съем, так понадкусываю со всех сторон…


Оборотень внимательно проследил за княжичем, убеждаясь, что добытое с таким трудом яблоко все же уцелеет, а потом перевел взгляд на слабо постанывающего старика.


– Прости уж, Филин, что так вышло, – усмехнулся Яромир. – Ты себе еще вырастишь, а нам без этого яблока – хоть в омут головой. Пошли, Иван, а то сейчас дедушка очнется, да ка-а-ак разбуянится, ка-а-ак колданет какую-нибудь гадость… Я его знаю – он злопамятный…


Княжич с оборотнем спешно выбрались из терема старого волхва, пересекли сад и дали деру. Яромир еще на полпути кувыркнулся через голову, оборачиваясь волком, княжич с размаху запрыгнул ему на спину, вцепляясь в густую шерсть что есть мочи… да только их и видели. Ни тому, ни другому не хотелось оказаться поблизости от разъяренного волхва, когда тот вернется в сознание.


– Ух, холодно уже!.. – поежился Иван, кутаясь в свиту и грея руки в теплом волчьем мехе. – Листопад!.. Уж и зима не за горами!..


– Да, холодает… – согласился Яромир. – А ты чего там шебуршишь?


– Да я так…


– Так, говоришь?.. А ну-ка, положь яблоко на место!





Глава 20



Кащей Бессмертный неспешно вышагивал по каменным плитам. Каждый шаг костлявого старика отдавался гулким эхом – подземные своды словно бы перешептывались, с подозрением взирая на незваного гостя. Железная корона, украшающая мертвенно-сизую плешь, порой задевала зубцами тонюсенькие полупрозрачные нити, в изобилии свисающие с потолка.


– …что тебе надо?..


Царь нежити мерил ногами это подземелье уже несколько дней. В недрах Каменного Пояса таится настоящий лабиринт ходов-переходов. Правда, попасть сюда обычному человеку не дано – не всякого пустят горы, не перед каждым раскроются. Да и хозяева местные – создания не самые гостеприимные, не любят, когда к ним являются без спроса.


– …зачем пришел?..


Стар и древен Каменный Пояс. Словно уродливый шрам на теле Матери-Земли вздымается горная цепь, сплошь напичканная рудами и самоцветами. Велики здешние богатства, немалые чудеса таятся в каменных недрах, но заполучить их не так-то просто…


– …зачем пожаловал?.. – еле слышно доносилось от каменных сводов. -…что надобно?.. чего здесь позабыл?..


– Поговорить нужно, Малахитница, – равнодушно ответил Кащей, даже не поворачивая головы.


– …уходи, убойца… – прошелестело вдали. -…остатний раз упреждаю, уходи…


– Вначале выслушай.


– …уходи по-хорошему…


– Нет. Каменный Пояс – не только твоя вотчина. С отцом твоим поговорить желаю.


– …убирайся, пока цел!..


– Не тебе мне грозить, глупая каменная баба, – холодно промолвил Кащей. – Пугай рудничников да кладоискателей, не меня. Покажись лучше, побеседуем с глазу на глаз.


– …показаться?.. – послышалось насмешливое. -…что ж, будь по-твоему…


Кащей резко развернулся. И точно – сзади него прямо из камня выступила девица. Красоты несказанной, глаза зеленые, изумрудные, коса смоляная словно к спине прилипла, а платье – из шелкового малахита. Каменное сукно, а на погляд – будто тончайшая ткань персидская. По плечам да спине ящерки мелкие мельтешат, лапками щекочут, вокруг шеи змеи живые ожерельем чешуйчатым извиваются. И смотрит девица недобро – брови скрещены, глаза горят, будто огонь в печи.


– Ну что ж, вот и показалась, смотри! – холодно сказала Хозяйка. – Рад ли?


– Где Горный Старец Озем, отец твой? – спросил Кащей.


– В спячку залег, не велел беспокоить. До весны не проснется. А может и дольше.


– Что ж, придется ему проснуться пораньше, – пожал плечами Кащей. – У меня к нему дело.


– О всем говори мне! – приказала Хозяйка. – Покуда батюшка почивает – всему здесь моя власть!


– Ты молода, Малахитница, тебе нет и единого века, – покачал головой Кащей. – Я предпочитаю иметь дело с кем-нибудь постарше.


– Молода?! – грозно нахмурилась дочерь Горного Хозяина.


– Молода, взбалмошна и своенравна. Ты до сих пор еще не избавилась от любви к дешевым показухам и глупым шуткам. Я знаю, отчего ты так упорно не желаешь пускать меня – я женат, а ты не выносишь женатых мужчин.


– Что-о-о?!


– Именно так. Ты до сих пор не избавилась от нездоровой страсти к человекам мужеского полу. Ревность и жадность точат тебя – будь твоя воля, ты прибрала бы к рукам всех мужчин мира.


– От кого я это слышу?! – приподняла брови Хозяйка Медной Горы. – Неужели это и в самом деле говорит царь Кащей, муж пятидесяти жен?! А?! Что насчет ТЕБЯ, мертвяк?!


Кащей ничего не ответил. Лишь продолжал неподвижно смотреть взглядом ледяной глыбы. Встречь ему ударил другой взгляд – каменных глаз Горной Хозяйки.


– Убирайся прочь, проклятый мертвяк, – наконец процедила она. – Не испытывай втуне мое терпение – беда будет.


– Я не мертв, Малахитница, и тебе это хорошо известно. Хотя и живым меня тоже не назовешь. Я пришел не к тебе, я пришел к твоему отцу. И я увижусь с ним, чего бы мне это ни стоило.


– Вот как ты заговорил… – тихонько молвила Хозяйка. – Ну что ж, будь по-твоему. До этого места нет его! – повела рукой она.


Прямо из пола взметнулись зеленоватые вихри-струйки. В единое мгновение они окутали Кащеевы ноги, твердея и каменея, обволакивая малахитом босые ступни, сплошь покрытые сизыми струпьями, поползли выше, захватывая ноговицы с гачей, и остановились только в поясе.


Кащей равнодушно опустил взгляд, рассматривая окаменевшую свою половину, и вновь воротил глаза к лицу Хозяйки Медной Горы.


– Забавно, – чуть раздвинул губы он. – Неужели ты и в самом деле рассчитываешь оборотить в камень истинно бессмертного? Хек. Хек. Хек.


Кащей шевельнулся. Едва сдвинулся с места, на один лишь шаг – но глыба малахита, захватившая его в полон, осыпалась тучей пыли. Пустая гранитная порода, в которую оборотились было ноги, на глазах становилась прежней плотью – ни живой, ни мертвой.


Хозяйка Медной Горы невольно отшатнулась, в изумрудных глазах промелькнула тень страха. Совсем легкая, почти незаметная, но все же чувствовалось – юная владычица Каменного Пояса перепугана не на шутку.


Однако виду не подала, лишь назад отступила. Кащей шагнул следом. Хозяйка отступила еще чуточку. Кащей снова шагнул следом. Еще и еще… и вот уже Хозяйка прижалась спиной к стене. Некуда больше отступать. Улыбнулась горная царевна хитро, плечами передернула, да и нырнула в камень, будто в воду.


Только край платья мелькнул.


– …теперь что скажешь?.. – вновь разнеслось между сводами.


– Скажу, что разнесу всю гору, но до твоего отца доберусь, – холодно ответил Кащей.


– …не надрывай втуне глотку, мертвяк!.. – хохотнула Хозяйка. -…отведай-ка лучше моего угощения!..


В следующий миг пол под ногами задрожал. Грохнуло что-то вдали, затряслось, рвануло воздухом сразу со всех сторон, пыль взметнулась столбами…


А потом Кащею на голову обрушился сразу весь каменный свод. Тяжеленные глыбы посыпались на костлявого старика, в одно мгновение превратив его в бесформенное кровавое месиво. Самая большая плита упала так ладно, так аккуратно – будто крышку на гроб положили.


– …ведь я тебя упреждала, мертвяк… – еле слышно прошелестело под сводами.


Горный обвал – дело гиблое, живых после него не остается. Прогрохотало, прошумело, и все – одни лишь развалины и могильное безмолвие…


Однако обвал, похоронивший под собой бессмертного царя, пребывал в тишине и спокойствии не слишком долго. Прошло несколько минут, и огромная плита-крышка начала медленно отодвигаться. Из трещины показались костлявые пальцы, похожие на засушенных червей. Миг, другой – и вот на поверхности уже вся ладонь. А за ней показалась и другая. Тощие руки раздвигали тысячепудовые глыбы легко, будто пустые бычьи пузыри.


Еще усилие, еще, и вот над плитами поднимается Кащей Бессмертный – целый и невредимый, только пылью запорошенный с ног до головы.


Судя по волнообразным движениям под изорванной одеждой, чудесный меч Аспид-Змей также уцелел. Уцелела и железная корона – ни единый зубец не погнулся, ни единой царапинки не осталось. Непрост царский венец Кащея, очень непрост…


– Глупая каменная баба, – равнодушно произнес бессмертный царь, стряхивая с рукава гранитную крошку и поправляя корону. – Вздумала завалить меня камнями. Забавно. Хек. Хек. Хек. Забавно, но глупо.


Пути дальше не предвиделось – штольня, по которой дотоле шествовал Кащей, превратилась в груду обломков. Сплошь пустая порода, ничего ценного. Когда-то в этих местах работали горные карлы – они и накопали всяких ходов-переходов, балки наставили, брусья, укрепы каменные…


Известное дело, горным духам вроде Малахитницы это без надобности, им толща каменная – что теплая водичка. Насквозь ходят, на версту вглубь земли видят. А самоцветы да руды всякие для них игрушки, пустяковины. Только на безделье и годятся – скуку развеивать.


Кащей пожал плечами и направился обратно – разыскивать другой проход. Он не торопился – куда торопиться тому, у кого впереди вечность?


Перед тем, как войти в подземелье, Кащей оставил летучего змия и Очокочи у подножия горы – на попечение все тех же горных карлов. Их в Каменном Поясе пока что хватает, хоть и уходят они с каждым годом все глубже – от людей чтоб подальше, а к рудам своим разлюбезным – поближе. Иные, вон, под руку Кащея пошли – как раз те, что на людей особенно злы. Сам-с-Ноготь из них всех особенно озлобленный – дай этому старичку волю, так самолично каждого человека приголубит.


Да не чем-нибудь, а клещами раскаленными…


Сколько уже прошло времени, Кащей в точности не знал. Под каменной кровлей нет смены дня и ночи. В сне бессмертный царь не нуждается, в пище и питье – тоже. Ест-пьет он когда пожелает и что пожелает. Пожелает – так и совсем есть перестанет, хуже ему от того не будет.


Под ногами противно хлюпало и чавкало. Босые ступни без устали мерили рудничную мокреть, давно испоганившись жирной грязью. Будто лапти буренькие надели.


– Тебе не скрыться от меня, хоть укройся горным хребтом вместо покрывала, – бесстрастно произнес в никуда Кащей. – Я знаю, где искать твоего отца, Малахитница.


Прошло еще время. Костлявый старик подошел к огромному валуну, лежащему у стены на манер каменной подушки – вот, кажется, заявится сейчас какой-нибудь великан, да и прикорнет, захрапит раскатисто.


Ан нет. Не для того здесь этот валун. Ящерки вокруг него бегают, да суетливо, беспокойно – только звук шагов заслышали, так сразу и порскнули под каменюку, попрятались в щелях-трещинах. Уперся Кащей плечом, понатужился, да и откатил преграду в сторону. Легко откатил – словно и в самом деле подушка то была, а не глыбища тысячепудовая.


За валуном открылась мраморная лестница. И свет снизу пробивается. Слабенький, тусклый, но все же смотреть годится. Кащею оно, конечно, без надобности – он-то и в кромешной тьме не потеряется, все как наяву видит. От отца унаследовал зоркость небывалую.


Лестница оказалась длинная, многоступенчатая. Все ниже и ниже извивается, петли выделывает, витушки хитрые. Конца-краю не видно. Глубже, глубже, еще глубже – не до самого ли Пекла спуститься надумала?


Однако все ж закончилась наконец – дошел Кащей до огромных створ каменных, узорами резными изукрашенных. Наглухо заперты, ни единой щелочки не видать – сунься-ка!


Ан сунулся. Размял Кащей пальцы, похрустел костями, да и толкнул ворота что есть мочи. Единого удара хватило – всхлипнули каменные стражи, заскрипели жалобно и повалились наземь. Из боков пруты железные торчат переломанные – хитро створы крепились, не последние мастера их делали.


Осела пыль, поднятая упавшими плитами, и перед Кащеем открылось небывалое диво – каменный лес. Не пещера уже, не штольня – стен вовсе никаких не видать, лишь деревья сплошняком. Огромадные, крон не разглядишь, сколько голову ни задирай, а стволы все из чистого камня. Мраморные, гранитные, из змеевика есть, еще из каких-то камней… Листочки на ветках, трава под ногами – уже из тех камней, что поблагороднее. Малахит, хризолит, яшма, еще что-то…


И все ведь живое, все дышит, шевелится. Ветерком откуда-то веет, листья колышутся, над цветами каменными пчелки порхают – словно из золота откованные, но тоже живые.


Гудит вокруг недобро, гуркочет. Слышится шепот, шипение, в прогалах меж деревьев очертания чьи-то мелькают. Видно, что не рада Хозяйка гостю непрошеному. То ли и в самом деле понадеялась похоронить Кащея под завалом, то ли думала, что он после такого угощения восвояси уберется, а только чувствуется – не ждала, что этот старик ее заветные хоромы разыщет. Невдомек каменной девице, что царь нежити здесь гостевал еще в такие времена, когда ее самой и в зачине-то не было…


– …убирайся!.. – пронесся под сводами отчаянный крик.


– Нет, Малахитница, – равнодушно ответил Кащей, продолжая идти дальше.


Здесь, в каменном лесу, Хозяйка Медной Горы уже не смела устраивать обвалов и оползней – кому же охота поганить попусту собственный дом? А уж когда Кащей дошел до Медного Дворца…


Ящерок и змей с каждым шагом становилось все больше. Мелкие чешуйчатые кишели живым ковром – куда ни глянь, так медянка или ужик, а то и агама каменная. Зеленые, голубые, синие, бурые, желтые – всех цветов, всех пород. Есть одноцветные, есть узорчатые, орнаментом хитрым испещренные, а есть прозрачные, точно из слюды вырезанные.


Дальше пошли огромные залы – сплошь металл да самоцветы. Медь самородная, золото, хрусталь горный – всего достаточно. Даже богатства Костяного Дворца, накопленные Кащеем за тысячи лет, пожалуй, уступят сокровищам Каменного Пояса. На стенах малахит с алмазами, потолок медный, цветами диковинными разукрашен. Диво дивное, чудо чудное – любой рудознатец полруки отдаст, чтоб только вызнать, где сей клад запрятался.


Но во сто крат дивнее то, что оказалось в самой огромной палате – самой богатейшей, целиком из самоцветов чистейшей воды. Вздымается до самого потолка трон каменный, а в нем старец-великан восседает – ростом с кедр, борода из чистого серебра, одежда – из самородного золота, блестит-переливается. Глаза закрыты и дышит ровно – в глубокой дремоте хозяин Каменного Пояса, отсыпается после тяжелых трудов.


У ног великана – каменный стол, из голышей сложенный, а на нем грудой самоцветы свалены, цены неописуемой. С потолка будто бы гроздья виноградные свисают – и вместо ягод в них тоже самоцветы драгоценные.


Сказочно богат Горный Старец Озем.


– Что, мертвяк, настоял-таки на своем?! – гневно крикнула Хозяйка, стоящая рядом. Платье на ней успело измениться, засверкать красной медью. Не на шутку, видать, рассерчала. – Не буди батюшку, пожалеешь! Он спросонья злой, ярый – не пощадит!


– О-О-О-О-О… – прогремело сверху. – О-О-О-О-О… КТО ПОТРЕВОЖИЛ МОЙ СОН?..


– Ну что, рад?! – прошипела Хозяйка. – Разбудил-таки?!


– Малахитница, а ты ничего не путаешь? – без малейшего интереса посмотрел на нее Кащей. – Я пока что не произнес ни слова – полагаю, Горный Старец Озем проснулся именно от твоих криков. На себя и пеняй.


– А-А-А-А… КАЩЕЙ… ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?..


Глаза горного великана открылись – все еще сонно моргающие, но уже гневно сверкающие. Красные, горящие бешеным огнем, будто яхонты червленые, – да, такие очи могут устрашить кого угодно.


Кроме Кащея, конечно.


– ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ?.. ПОЧТО РАЗБУДИЛ?.. – прогремел великан, выпрямляясь во весь рост.


Встает Горный Хозяин с трона, делает шаг… другой… и с каждым шагом уменьшается, нижает. Вот подошел вплотную к Кащею – уже не великан, а обычный дед в тулупе золоченом. Только глаза по-прежнему красным огнем светятся.


– Зачем явился в мои владения, царь мертвых? – уже негромко спросил Озем. – Разве нет меж нами твердого уговору? Разве не дали мы слово в том, что не будем мешать друг другу?


– Мне нет дела до твоих гор, – холодно ответил Кащей. – Мне нужен ключ-камень, только и всего. Отдай его мне – я уйду и больше тебя не побеспокою.


Седые брови Горного Старца поползли на лоб. Он сделал быстрое движение, и в его ладони появился небольшой камешек – простенький совсем, без изысков, без выкрутасов. Ровный, гладкий, всего на пять граней – три продольных, два поперечных. Ничего особенного, а все же исходит от этого камешка словно бы тепло – мягкое, ласковое, умиротворяющее.


Кащей смотрел на этот камень неподвижными змеиными глазами. Но где-то в глубине этих мутных буркал можно было разглядеть крошечные огоньки – алчные, жаждущие, уже загодя ощупывающие. Таким взглядом Кащей смотрел только на золото в своей казне.


– Ключ-камень? – насмешливо переспросил Горный Старец. – Величайшее сокровище моих гор? Тот, которым можно отворить землю и получить доступ ко всем моим богатствам? Неужто ты думаешь, что я отдам его ТЕБЕ?!


– Да, я так думаю. Для кого еще тебе его беречь?


– Для того, кто поведет народ верной дорогой, – поднял голову Озем. – Для того, кто укажет правильный путь. Для него храню – для человека НАСТОЯЩЕГО!


– Что ты мелешь, скудоумный дух? – равнодушно посмотрел на него Кащей. – Немало глупостей я наслушался на своем веку, но ты превзошел всех. Камень сюда.


Длань Горного Старца медленно сомкнулась, сжимая волшебное сокровище. Кащей даже не шевельнулся, только губы чуть искривились в еле заметном намеке на усмешку.


– Отдай мне камень, Озем, – повторил бессмертный царь, протягивая руку.


– Нет, – проронил подземный дух, делая шаг вперед.


– Я получу его так или иначе, – равнодушно молвил Кащей. – По-хорошему или по-плохому.


– Батюшка!.. – прошептала Хозяйка Медной Горы, касаясь спины отца.


– Не мешай, дочка, – тихо ответил тот, упирая в бока мозолистые ручищи.


Кащей Бессмертный и Горный Старец мерялись пристальными взглядами очень и очень долго. Казалось, целый час прошел, прежде чем белесые шарики полумертвого колдуна и огненные яхонты горного царя наконец отпустили друг друга.


Юная Хозяйка Медной Горы тревожно переводила взгляд с одного старика на другого, пытаясь угадать, чем закончился их безмолвный поединок.


– Ну?!! – наконец не выдержала она.


Кащей и Горный Старец даже не посмотрели в ее сторону. Они по-прежнему молчали. Ладонь Озема медленно-медленно разжалась и протянула Кащею ключ-камень. Костлявый старик медленно-медленно протянул руку навстречь, коснулся чудесного порождения гор и тут же отступил назад, не попытавшись забрать то, к чему стремился так долго.


– Возьми, если он тебе так нужен, – устало прикрыл глаза Озем. – Я не стану начинать свару из-за одного камня.


– Оставь себе, – равнодушно промолвил Кащей. – Теперь я понял – он мне бесполезен.


– Жаль, слишком поздно, – мрачно ответил Горный Старец, пряча ключ-камень. – Если бы раньше – тебе не пришлось бы понапрасну тревожить мой сон. Не пришлось бы зря проделывать такой путь.


– Ничего на свете не бывает зря, – безучастно ответил Кащей. – Коснувшись ключ-камня, я получил нечто куда большее, чем он сам.


– Что же?


– Тебе этого не понять.


– Отчего же? Попробуй – быть может, пойму?


– Я получил знание, Озем. Твой камень даровал мне разгадку – раскрыл великую тайну, над которой я бился уже много лет. Воистину не зря его именуют «ключом». Теперь я знаю.


– Что? – озадаченно нахмурился Горный Старец.


Кащей лишь медленно покачал головой, развернулся и направился прочь. Он закончил дела в Каменном Поясе. Не совсем так, как рассчитывал, но все же не без выгоды. Пришло время покинуть эти горы и отправиться дальше на полуночь – к промерзлым берегам Ледовитого моря.


Владыка Каменного Пояса и его дочерь провожали бессмертного царя недоуменными взглядами, безуспешно пытаясь понять – что же такое узнал Кащей Бессмертный, что счел это знание ценнее величайшего из их сокровищ?


– Хек. Хек. Хек, – послышался равнодушный кашель-смех.





Глава 21



Князь Всеволод недоверчиво рассматривал краснобокий плод, переливающийся на ладони княжича Ивана. Он ожидал любого исхода своей шутки, но только не того, что этот дурак и в самом деле сумеет разыскать и добыть молодильное яблоко.


– Хм-м-м… – промычал он, поглаживая бороду. – Нашел, значит, яблоко-то…


– Ага!.. – гордо засиял Иван, вытягивая руку как можно дальше. – Вот!


– Да вижу я, вижу, не слепой… – пробурчал князь.


Иван с Яромиром воротились в град Владимир уже на исходе следующего дня. Покинув терем старого волхва, они довольно долго петляли, путали следы, пока оборотень не уверился, что Всегнев Радонежич если и разыщет их, жаждая мести, так нескоро. Потом встали на отдых в небольшой веси – княжич уже с ног валился, два дня не спавши. Ну а следующим утром прямоезжей дорожкой в стольный град князя Всеволода…


Князь, услышав такое известие, поначалу отнесся к нему с недоверием. Даже по шее холопу съездил – не бреши, дурак! Однако ж когда боярин Фома Мешок, аж пыжащийся от важности, самолично явился доложить, что задание успешно выполнено, волей-неволей пришлось поверить.


Сейчас Всеволод Большой Гнездо восседал на троне рассерженным барсуком, выкуренным из норы лисицей. На злополучное яблоко он смотрел с нескрываемой ненавистью, нисколько не радуясь, что нежданно-негаданно стал обладателем этакого сокровища. Что ему это яблоко – ему б от нежеланных сватов избавиться, лица при этом не потеряв!


Прочие присутствующие сохраняли уважительное молчание. Молчали важные бояре, молчали суровые гридни, молчала многочисленная челядь. Даже скоморох Мирошка, вопреки обыкновению, не кривлялся и не молол вздора, а тихо сидел и царапал что-то на берестяном листке, время от времени беззвучно шевеля губами.


Боярин Фома впервые за очень долгое время смотрел на княжича с оборотнем без раздражения, даже с ласковостью. Кто-кто, а уж он-то радовался нешуточно – не придется стоять перед князем Глебом, безуспешно пытаясь найти оправдание провалившемуся сватовству! Бречиславки братец ведь верно сказал – с княжича спрос невелик, а с самого Яромира и подавно.


Все шишки на боярина Фому посыплются, как всегда.


– И где ж вы такое добро раздобыли-то? – задумчиво спросил князь Всеволод. – Тяжело, небось, было?..


– Да не! – помотал головой Иван. – Врезали разо… уй-й-й!!! Яромир, ты чего?!


– Прости, княже, я нечаянно, – заботливо отряхнул его от пыли оборотень. – Нога соскользнула.


– За нечаянно бьют отчаянно! – шумно засопел Иван. – А коли я тебе?.. сапогом по коленке-то, а?..


– Ти-ха! – ударил кулаком по подлокотнику Всеволод. – Вы еще тут подеритесь перед моим троном!


Княжич с оборотнем послушно умолкли.


– Значит, нашли яблоко молодильное… – в бессчетный раз повторил князь. – Ладно… ладно… допустим… А откуда мне знать, что оно и в самом деле молодильное?! А?! На нем не написано!


– Так щас напишу!.. – с готовностью достал писало[45] Иван, пытаясь вспомнить, как чертится реза «мыслете».


– Не юродствуй! – прикрикнул на него Всеволод. – Может, вы просто до ближайшего погреба дошли, да там и выбрали яблоко попригляднее! Яблок сейчас как раз завались – вон, на столе целое блюдо завалено, аж с горкой!


На золоченом столе, расписанном цветами и травами, и в самом деле лежало серебряное блюдо с кучей спелых яблок. Внешне они почти не отличались от того, что принесли Иван с Яромиром.


– Чем докажете, что яблоко сие – именно молодильное? – недобро прищурился Всеволод.


– Да ты, князь, сам попробуй! – обиделся Иван, протягивая драгоценный плод. – Попробуй, попробуй, воочью убедишься!


– Не верю я ему, княже!.. – пропищал Мирошка. – И ты не верь!.. Небось, навозу конячьего внутре напихал!..


– Ну, навозу не навозу… – пожевал губами Всеволод, – …а только все одно сомнительно что-то… Кто вас знает? Вдруг и в самом деле отрава какая? Вдруг чары худые? Нет уж, княжич, попробуй-ка лучше ты сам…


– Э-э-э… да я ж… это… – смутился Иван.


– Княже, да Иванушке ж всего двадцать годов, – лениво напомнил Яромир. – На него либо вовсе не подействует, либо в грудничка оборотит – что мы с ним таким делать будем?


Всеволод неопределенно дернул плечом. Безусловно, истина в речах этого дружки присутствовала. Не то чтобы владимирского князя волновала судьба Ваньки-Дурака, но все же…


– А вот нет ли у тебя, княже, какой-нибудь собаки старой или лошади?.. – предложил Яромир.


– Княже!.. – донеслось из боярских рядов. – Пожволь мне ишпробовать – поштрадаю уж жаради обшештва! Мне не привыкать!


Вперед выступил дряхлый-предряхлый старичок – трясется весь, на палку опирается, глаза потухли, щеки запали, на голове две седых волосинки, в бороде – три. Непонятно, как он вообще еще на ногах держится, старый такой.


– Дедушко Демьян?.. – с сомнением посмотрел на него Всеволод. – В самом деле попробовать хочешь?.. Так у тебя ж и зубов-то давно нет…


– И-и-и, княже, да што нам, богатырям?! – подбоченился старикашка. – Уж ражгрыжу как-нибудь! Не помолодею, так хучь нажрусь!..


Этот старичок в свое время действительно ходил среди первых хоробров на Руси. Демьян Куденевич, молодой боярин, родившийся в Переяславле Южном и служивший князю Мстиславу Изяславичу, когда-то знавал великую славу, многие годы воюя с половцами. Таких хоробров в народе величали Людьми Божиими – говорили, что сам Господь пособляет им на бранном поле.


Пятьдесят восемь лет назад, в 6656 году от Рождения Адама на Переяславль напала половецкая рать, возглавляемая Глебом Юрьевичем, сыном Юрия Долгорукого. Тогда-то Демьян Куденевич и свершил величайший из своих подвигов – всего лишь со слугой Тарасом и пятью отроками выехал в поле и обратил несметные полчища в бегство.


А другой раз и вовсе напал на многотысячную половецкую рать в одиночку, перебил великое множество, но и сам был исстрелян чуть не до смерти – думали, не останется богатырь вживе. Даже плакали по нему, будто по мертвому. Он и в самом деле после того долго спал мертвым сном, однако в конце концов все же поднялся на ноги.


Но прежняя мощь так и не вернулась – богатырь умер, остался просто человек.


После тяжелой болезни Демьян Куденевич покинул Переяславль и многие годы странствовал по земле Русской простым каликой. Когда же явилась старость, он осел в граде Владимире, был щедро обласкан Андреем Боголюбским, а затем его братом, и с тех пор жил спокойно, без забот и тревог. Никто не мог сказать точно, сколько годов ему сейчас – то ли восемьдесят, то ли девяносто, а то ли и за сотню уже перевалило. Поди разбери…


– Давай шуда, малец, – протянул руку престарелый богатырь. – Не шпорченое?


– Да вот те крест, дедушко Демьян, молодильное яблоко, волшебное! – перекрестился Иван, отдавая яблоко.


– Ну, жа твое ждоровье, княже!.. – прошамкал старик, вгрызаясь в чудесный плод окостеневшими деснами. – Ух, шлашть-то какая!..


Под десятками жадных взоров Демьян Куденевич спокойно и неторопливо сжевал всю яблочную мякоть, оставив лишь узенький огрызок с черешком и зернышками. Дряхлый старик чинно утер губы, запачканные соком, и ожидающе посмотрел на Яромира.


– Ну что, дедушко?! – подался вперед князь.


– Да што-то пока не чуштвую… – неуверенно прислушался к ощущениям старичок.


В следующий миг он обмер, запнувшись на полуслове. Огрызок яблока выпал из ослабевшей руки и покатился по узорчатому полу. Демьян Куденевич дико закашлялся, повалился на колени, скрючился и затрясся, колотясь об пол, обуреваемый неудержимыми корчами.


– Отраву подсунули!!! – взревел князь Всеволод, вскакивая на ноги. – Стража!!!


Гридни схватились за оружие, но тут же настороженно замерли – корчи оставили старика, он начал медленно подниматься на ноги.


– Не нужно, княже! – гаркнул Демьян Куденевич, резко вскидывая голову. – Не отрава это!


Из его голоса исчезло шамканье. В раскрытом рту блеснуло жемчугом – из размягчающихся десен лезли новые молодые зубы. Плешивая голова на глазах покрывалась русыми волосами, буйная борода вмиг загустела и порыжела, расползаясь по щекам. Лицо разглаживалось от морщин, глаза юношески заблестели, скрюченная спина выпрямлялась, стариковские руки-веточки наливались могучей силой.


Демьян Куденевич выпрямился во весь саженный рост, и все невольно ахнули. Легендарный богатырь вновь предстал в прежней красе – таким же, каким был полвека назад, когда громил половцев у Переяславля. Вернулись к нему и молодость, и былая мощь.


Какой-то миг бывший старик стоял неподвижно, оглядывая более не трясущиеся пальцы, а потом стиснул в могучих объятьях сначала Ивана, а потом Яромира.


– Спаси вас Бог, славные! – зычно гаркнул он. – Удружили! Эх, как же удружили!


Княжеский дьяк что-то торопливо зашептал своему господину. Тот кивнул и негромко приказал ближайшему челядину:


– Принеси-ка дедушке Демьяну платье новое – не в бане, чай…


И в самом деле – старый наряд на помолодевшем богатыре расползался по швам, лопался вдоль и поперек, грозя смениться одежей Адама. Однако тот этого даже не замечал – лишь заливисто хохотал и кружился по зале, лучась от нежданно привалившего счастья.


– Ладно, дружка, я удовлетворен, – величаво повел бровью князь Всеволод, когда Демьяна Куденевича вежливо выпроводили – баниться и одеваться в новое. – Испытание вы с княжичем выдержали. Молодцы. Ничего не скажешь. Ну-ка, дай-ка теперь и мне такое яблочко – тоже отведаю…


– Да ты что, княже, где ж мы его возьмем? – удивился Иван. – Мы ж всего одно принесли.


– Что-о-о-о?.. – недоверчиво нахмурился князь. – Всего одно?..


– Вот стервецы!.. – пискнул Мирошка.


– Княже, так не было больше! – заволновался Иван. – Мы б целый мешок нарвали, не жалко, так где ж их взять-то?!


– Могли б и расстараться за-ради князя! – подбоченился скоморох. – Чай, не квашня поганая, а целый князь!..


– Да умолкни ты, пустозвон!.. – отвесил ему затрещину Всеволод. – Однако ж по сути верно – что же вы загодя не упредили, что яблоко всего одно?! Дедушко Демьян, значит, омолодился… а мне, что же, от дохлого кроля уши?! Мне, великому князю?!


– Княже, погоди горячиться, – насмешливо прищурился Яромир, выступая вперед. – К чему впрягать телегу вперед лошади? Рассуди вначале все по чину, а там уж и думай – что куда. Яблоко Демьян Куденевич съел, то правда. Так у тебя зато кое-что поценнее осталось!


– Это что же? – задумался Всеволод.


– Зернышки, вестимо. Посади их в своем саду, прикажи заботиться, как о сыне любимом, и через несколько лет будет у тебя собственная молодильная яблоня! Ты муж еще хоть куда, в могилу покуда не собираешься – небось дотерпишь до первых плодов! А там уж…


– Мда-а-а-а… – невольно ухмыльнулся Всеволод, представив обрисованную картину. Глаза мудрого князя затянуло мечтательной поволокой…


– Яромир, ты чего это? – удивленно прошептал Иван. – Молодильную же яблоню надо же живой водой поливать! А не то обычные яблоки вырастут, а не волшебные!


– Нишкни, дурак!.. – процедил сквозь зубы оборотень. – Не вздумай еще кому про это ляпнуть! Ишь, запомнил ведь…


– Мгрр-рм!.. – кашлянул князь, отвлекшись от сладких грез. Его перст указал на закатившийся под стол яблочный огрызок, и два челядина наперегонки бросились прибирать драгоценный объедок. – Ладно, дружка, будем считать, что первое испытание вы выполнили успешно. Перейдем ко второму…


– Ко второму?! – одновременно воскликнули Иван и Фома Мешок.


– Как ко второму?! К какому второму?! – жалобно заскулил княжич.


– Не дело это, княже! – басовито загудел боярин. – Насчет второго уговору не было!


– Ти-ха! – повысил голос Всеволод. – Ко второму, ко второму. Вы что же думали – сходите в садик, нарвете яблочек, и все на этом – отмучились? Накося – выкуси!


– Да ты, княже, я гляжу, совсем… – сердито засопел Иван, невольно кладя руку на рукоять Самосека.


– Что-что? – ласково улыбнулся Всеволод, меряя княжича колючим взглядом. – Ты, вьюнош, уж не на двобой ли меня вызвать собрался?.. Ась?..


– Нет, княже, то Иванушка шуткует так, – отпихнул княжича себе за спину Яромир. – Давай свое следующее испытание – сдюжим как-нибудь… Только ты уж теперь наперед скажи, сколько их всего будет, чтоб нам больше не путаться. Второе-то – последнее?


– Да, последне… а вот нет, не последнее, – быстро поправился Всеволод. – Всего три. Хорошее число – три. Как раз в самый раз.


– Ну так что повелишь-то, княже? – скучающе подпер подбородок Яромир.


– Слушай. На полуночи княжества моего есть Белое озеро – река Шексна оттуда вытекает…


– Не оттуда! – пропищал Мирошка.


Князь деловито отвесил скомороху подзатыльник и брезгливо посмотрел на ладонь – с нее медленно стекало что-то липкое, зловонное. Колокольный колпак оказался перепачкан какой-то омерзительной дрянью.


– Ты в чем изгваздался, остолоп?.. – понюхал руку он. – Помои, что ли?..


– Ага!.. – ухмыльнулся скоморох. – Свеженькие!..


– На поварне, что ль, окатили?..


– Не-а! – довольно покачал головой Мирошка. – Сам! Специально для тебя, княже!..


– Ах ты!.. – замахнулся Всеволод, но юркий скоморох увернулся и, звеня бубенцами, спрятался за спинкой трона. – Смотри, дошутишься, доведешь меня до белого каления, так псами затравлю…


– Лаюшками?.. – жалобно пискнул Мирошка. – Меня – лаюшками?..


– Лаюшками, лаюшками… Так, на чем мы остановились?.. ах да. Белое озеро – оно мое озеро. На моей земле. Но с неводами туда лучше не езди, потому что водяной рыбы не дает, а накладывает вместо нее полную матицу коневьих говен. Уж шесть лет минуло, как рыбари те места стороной обходят – водяной сетки путает, разбрасывает, а то и распускает по ниточкам.


– Вот беда-то какая… – цокнул языком Яромир, ни на миг не расставаясь с ехидным прищуром. – И что ж нам делать повелишь?..


– А водяного хозяина приструнить, чтоб больше не шалил попусту. Да еще получить с него пеню за все шесть лет – думаю, три пуда золота довольно будет…


– Три пуда?! – выпучил глаза Фома Мешок. – ТРИ ПУДА?! Княже, давай лучше добудем тебе лекарство от жадности! Небось, у бабы-яги такое найдется…


– Тихо, боярин, не шуми зря, – успокоительно положил ему руку на плечо оборотень. – Забыл, что ли – то ж не князю надо, а дочери его… Это ж она такие хитрые задачки выдумывает – жениха испытывает… Верно ведь, княже?


– Чего?.. А, ну да, конечно, – торопливо закивал Всеволод, благодарно глядя на Яромира. – Все дочка моя, выдумщица – мне-то это озеро сто лет в обед не нужно…


«Врет ведь, гад», – подумал Иван.


«Конечно, вру», – подумал Всеволод. – «Но за гада ты мне еще ответишь».


Премудрый князь порой отличался удивительной прозорливостью – по глазам чужие мысли читал, будто книгу раскрытую. А с Иваном-Дураком и напрягаться-то особо не нужно – его мысли кто угодно прочитает. Все как на ладони.


Зато в желтых глазах Яромира князь не мог углядеть ничего, кроме затаенной насмешки – скрывает что-то глебов дружка, только вот что?.. Загадочный он человек, непонятный…


– Все, ступайте, – насупил брови Всеволод. – Сроку вам, как прежде – одна седмица.


Иван открыл было рот, но Яромир резко дернул его за рукав и потащил к выходу. Княжич шмыгнул носом, высморкался в рукав и состроил напоследок Всеволоду гримасу – даже язык высунул.


Правда, поворачиваться к князю лицом благоразумно не стал.


Боярин Фома Мешок нагнал Ивана с Яромиром уже в верхней горнице людской. Оборотень собирал котому, княжич сидел на лавке, болтал ногами и считал мух. Их оказалось всего ничего – листопад на дворе, почти вся мошкара завалилась спать на зиму.


А то и передохла.


– Что, дружка, сызнова в поход отправляетесь? – как бы невзначай спросил боярин, комкая в руках узелок. – А чего на ночь глядя? До утра б хоть выждали…


На сей раз в голосе вельможи явственно слышалась участливость – после успешно добытого молодильного яблока Иван с Яромиром заметно выросли в его глазах.


– Отправляемся, отправляемся… – рассеянно ответил Яромир, ища что-то в рундуке. – Раньше выйдем – раньше вернемся… До Белого озера путь неблизкий…


– Успеете обернуться-то?


– Конечно, успеем! – радостно отозвался Иван. – Яромир же оборот… уй-й!..


– …тистый парень! – закончил Яромир, невинно улыбаясь Фоме. – Да, я такой! Ты, боярин, раньше времени не кручинься, это пока еще службишка, не служба…


– Ну… тогда хорошо… – протянул Фома, задумчиво расчесывая бороду.


– Хорошо, ага… – поморщился Иван, растирая ушибленный бок. – Фома Гаврилыч, а что это у тебя в узле пахнет так вкусно?..


– Да вот, жена моя тут вам в дорогу собрала кое-чего… – отдал ему узел боярин. – Не побрезгуйте уж…


– Благодарствуем! – сразу сунул нос Иван. – Ой, ватрушки!


– Не помочь ли еще чем?.. – заботливо спросил Фома. – Ты не стесняйся, дружка, говори…


– Помочь… – задумчиво посмотрел на него Яромир, вытаскивая из рундука пару лаптей и зачем-то пихая их в котому. – Помочь… Боярин, а одолжи шапку свою, а?..


– А это еще зачем? – нахмурился Фома, невольно хватаясь за высокую горлатную шапку. – Для какой такой надобности?


– Надо… – хитро прищурился оборотень. – Водяного обманывать буду.


– Это как же? – стало любопытно боярину.


– А вот коли выгорит дело – тогда и расскажу. Но без боярской шапки ничего не выйдет. А из знакомых бояр у нас поблизости один ты.


– Эх, чего не сделаешь ради общего дела… – неохотно стянул тяжелый убор Фома Мешок. Под ним открылся холстяной колпак и тафья – под старость боярин нажил здоровенную плешь. – Только – чур! – с возвратом! Уговор, дружка!


– С возвратом, с возвратом, – спокойно кивнул Яромир, пряча выманенную шапку в котому.


– А еще князю расскажешь, что я вам помогал! – потребовал боярин.


– Само собой! Да у нас без твоей шапки и не выйдет ничего! – с готовностью подтвердил Яромир, пряча хитрющие глаза.


– То-то же… – пробурчал Фома.





Глава 22



Ветер дул так, что казалось, будто самая душа сейчас вылетит из тела. Однако ж Василиса Премудрая терпеливо сжимала зубы и глядела вдаль, с трудом удерживаясь, чтоб не закрыть глаза – они слезились и болели от нестерпимого напряжения.


– УЖЕ НЕДОЛГО!!! – проревел всеми тремя глотками Змей Горыныч. – УЖЕ САДИТСЯ!!!


Солнце и в самом деле садилось. Далеко-далеко огромный багровый шар, словно бы уставший за такой длинный день, медленно уходил за небозем. Закат и без того выдался дивным, а здесь, в поднебесье, он казался дивней стократ.


Василиса не теряла времени зря. Змей Горыныч успел стать ей если не другом, то по крайней мере приятелем. Правда, пока что она не заводила речи о том, чтобы отвезти ее обратно домой, – понимала, что лишь утратит зря шаткое доверие трехглавого чудища.


А оно и без того досталось немалым трудом.


Однако ж просто покатать княгиню на собственной спине Змей Горыныч уже согласился. Даже уговаривать особо не пришлось. Василиса лишь слегка намекнула, как бы случайно обмолвилась, что очень хотела бы побывать там, где крылатые создания бывают чуть не каждый день. Гигантский ящер тут же хвастливо предложил показать закат солнца с высоты птичьего полета.


Конечно, юная княгиня не забыла подпустить в голос восхищения и зависти – как могуч и силен Великий Змей, как жалок и ничтожен рядом с ним человек! Горынычу это чрезвычайно польстило. По меркам Великих Змеев, живущих десять, двадцать, а то и тридцать человечьих сроков, он выглядел едва ли не мальчишкой – что уж там, два века с четвертью…


Сущий пустяк – в столь юном возрасте Великому Змею положено наворачивать круги в небесах, сражаясь с собратьями за благосклонность юной змеихи-Царевны. Как выяснила Василиса, Царевнами сородичи Горыныча именовали молодых змеих, еще не познавших мужей и не откладывавших яйца. Змеиха в возрасте, «наседка», заботящаяся о будущих змеенышах, получала уважительное прозвание Царицы.


Оказалось также, что среди Великих Змеев отроки рождаются куда чаще отроковиц – на одну Царевну обычно приходится по девять-десять женихов. И в мужья она обычно берет сразу всех – если, конечно, это вообще можно так назвать.


«Свадьбы» Великих Змеев длятся подолгу – неделями, а то и месяцами, во время которых господствует дикий свальный грех. Потом «новобрачные» расстаются – новоявленная Царица укладывается в многолетний сон, покуда в ее чреве зреют будущие змееныши, а Великие Змеи разлетаются кто куда. Иногда самый могучий из них остается хранить покой будущей матери – стережет спящую змеиху от возможных покушений, покуда та не отложит все яйца.


Увы, не всегда успешно…


Солнце коснулось небозема и начало погружаться за край. Казалось, будто оно тонет там, в колышущейся зеленой бездне – к закату от Костяного Дворца на сотни поприщ тянется один только дремучий лес без конца и края. Последние лучи брызнули во все стороны, озаряя небеса розовым светом, и на солнце наползло крохотное облачко – будто одеяло, укрывающее усталого богатыря, отправляющегося на покой.


– Как красиво… – выдохнула Василиса, глядя на багровеющий закат.


– ДА-А-А… – присоединились к ней три чешуйчатые морды. – КРАСИВО…


– Мы любим иногда смотреть, как оно садится… или поднимается… – задумчиво поведала правая голова. – Это так… неповторимо… Когда мы были совсем маленькими, всего с двух людей ростом, то думали, что солнце – это другой Великий Змей, очень большой и далекий… Хала… Даже пробовали однажды до него долететь…


– И?.. – с интересом спросила Василиса.


– Никому не под силу долететь до солнца… – хмыкнула левая голова. – Лети хоть до седьмой звезды… а оно все равно еще выше. Там, в вышине, трудно дышать и ужасно холодно…


– Холоднее, чем здесь? – удивилась молодица.


Она дрожала, как осиновый лист на ветру, – и это в теплой собольей шубе! Поднявшись на этакую верхотуру и увидав Костяной Дворец целиком, княгиня решила, что еще холоднее и быть-то не может! Ну разве только в ледяном тереме деда Мороза-Студенца, что живет далеко на полуночи, на острове Холголе, у берегов Ледовитого моря. Ан нет, оказывается, не только!


– Да как же такое может быть? – залюбопытствовала она. – Ведь чем выше – тем к солнышку ближе! Значит, теплей должно быть!


– Вот и мы так думали, – буркнула средняя голова.


– А на самом деле чем выше, тем холоднее, – сообщила правая. – И дышать там труднее – воздух какой-то становится… невкусный. Будто сметана, водой разбавленная – на вид вроде то же самое, а на вкус – жиденько, пресно. И крыльями махать почему-то трудно – словно бы раньше подпорки под ними были невидимые, а тут убрали их вдруг… Для нас, правда, крылья не главное – только рулить, опору держать, да равновесие блюсти… Иные Великие Змеи и совсем без крыльев летать ухитряются… Вот, например, те, что когда-то в Чайном Царстве жили…


– Это как же? – удивилась Василиса. – Разве ж птица или мышь летучая сможет без крыльев летать?


– Где птица, а где Великий Змей! – фыркнула левая. – Вон, ступа бабы-яги тоже безо всяких крыльев летает – как?


– Колдовством, вестимо!


– Во-во! А у нас в чреве есть такой шмат – вроде сердца, тоже дышит и колотится. Вот когда Великий Змей взлетает, так этот шмат его как бы подталкивает кверху, упасть не дает. И бухтит при этом сильно – будто меха кузнечные кто раздувает. Сама вот прислушайся, коли не веришь! А как на землю опускаешься, так он успокаивается, затихает. Такая особая полетучая кишка, у людей ее нет… и у птиц нет…


Последний краешек солнца скрылся за небоземом, пронзив напоследок алым лучом облако – будто струйка кровавая брызнула. Змей Горыныч, медленно-медленно планирующий над облаками, вздернул хвост и повернул крылья – пришло время возвращаться домой. За время любования закатом они с Василисой излишне удалились от Костяного Дворца – висеть в воздухе совершенно неподвижно трехглавый ящер не умел. Потому раскрывал крылья во всю ширь огромными кожистыми парусами и тихонечко дрейфовал по ветру, будто ладья без рулевого.


Удержаться на спине Змея Горыныча оказалось не так уж сложно. Мелкие заостренные шипы, идущие по трем шеям-столбам, на спине сходились в единую линию и вырастали настолько, что меж ними можно было сидеть с превеликим удобством. А когда требовалось, на спину чудища крепили хитрую упряжную конструкцию из ремней и веревок, способную вместить до полусотни всадников. Исполинский дракон без особых затруднений мог поднять и утащить пудов триста, а то и более того.


Трехглавое чудовище опускалось все ниже и ниже, наворачивая огромные круги вокруг Костяного Дворца. Приземлиться и взлететь для зверя таких размеров – задача нелегкая, для этого нужен немалый простор. Да, сесть Великий Змей при большой нужде может даже на малом пятачке, но вот снова подняться ему будет трудновато. Опустившись в лесу или большом городе, дракон застревает, становится очень уязвимым, может даже загибнуть совсем.


И потому у стен кащеевой цитадели специально для Горыныча проложили длинную широченную дорогу, вымощенную превосходным гранитом. Первоначально предполагалось использовать мрамор – Кащей не скупится на нужды своих соратников – но от мрамора отказался сам Горыныч.


Лапы-де скользить будут.


Вдоль этой дороги сейчас стояли восемь молодых татаровьинов с горящими факелами – они размахивали ими, показывая снижающемуся змею дорогу. Ими командовал девятый – старший скотник. Он тоже махал факелами и вопил:


– Осторожней, косорукие!.. Не стой на пути, спалит!.. Подале, подале расходись – ветрищем крыляным сдует, недотепы!.. Вон он, батюшка наш, спускается уже – а ну, дайте дорогу, дайте дорогу!..


Горыныч расправил крылья во всю ширь, вильнул хвостом, меняя направление, а потом выдохнул пламя всеми головами, слегка дернулся и резко замедлил ход. Еще немного, еще, и вот когтистые лапищи касаются гранита, крылья поворачиваются в суставах, ловя встречный ветер, чудовище переходит на бег… медленнее… медленнее… еще медленнее… и вот уже все, остановился совсем.


– Как полеталось, батюшка?.. – радушно окликнул его старый татаровьин, опуская факелы. – Хорошо ль крыла размял?..


– НЕДУРНО, – проревел Горыныч, задирая пасти вверх, чтоб выдохнуть остатки горючего газа, скопившегося за щеками. – ТЕПЕРЬ УЖИНАТЬ – И СПАТЬ!


– Уже все испол