Furtails
Таурон
«Хроники Фирнберга»
#NO YIFF #грифон #дракон #хуман #война #приключения #магия
Своя цветовая тема

Хроники Фирнберга

Таурон




Долы и холмы западной стороны Фирнбергского герцогства уже чувствовали закат лета.


Осень здесь, как и во всей стране, почти всегда приходила ласковая, затем удивительно долго не желающая становится зимой.


Всадник не спеша двигался по узенькой тропинке, петлявшей по пологому склону одного такого дола, почти в дне пути от ближайшего лесного поселка.


Бывалый путник не раз чувствовал странную притягательность лесной дали, сглаженные холмы с отдельными группами деревьев, долины устилала травяная шкура, отсюда похожая на чуть выцветший бархат.


Природа кажется приветливее издалека, а далекие холмы всегда прекраснее. Глядя на них не думается о зарослях колючего бурьяна через который придется продираться у подножия. Видится только красота, загадочность, которую обретает отдаленное за чуть синеватой осенней дымкой.


Долинка закончилась небольшой поляной среди старых деревьев. Жилище давнего друга одной стороной высилось на сваях из бревен, а другой вкопано в склон невысокого холма так, что дерн с травой частично застилал крышу. В какой-то мере гнездо, а в какой-то мере — логово.


Рыцарь улыбнулся этой мысли, понимая, что его приятель не зря достоин называться и зверем, и птицей.


Человек специально не торопился, ждал чтобы его увидели. Он не хотел быть внезапным гостем. По причине, которая еще будет поводом для особого разговора, но не сразу, далеко не сразу…


Немолодой рыцарь ордена грифонариев не просто так приехал к своему другу. Однако, они не виделись очень долго и человек почувствовал как сильно хочет этой встречи.


Когда в душу просачиваются смутные гнетущие мысли то вдвойне хочется поговорить с кем-то из тех кого знаешь давно. Да и сам многодневный путь успокаивает душевные терзания.


Валеру доставляла спокойную радость мысль, что здесь вдали от обитаемых мест живет знакомый черный грифон и его сын, который в прошлую встречу был еще небольшим любопытным сереньким грифончиком.


Дверь в жилище на сваях не была закрыта, но темнеющий вход располагался выше человеческого роста, а никакой лестницы не имелось.


Разумеется, что грифон и без лестницы легко запрыгнет или взберется, цепляясь когтями за бревно. Рыцарь посмотрел наверх и увидел, что его заметили уже очень давно. Грифон протянул лапу и поднял человека, помогая быстро взобраться прямо из седла.


Кому-то могло показаться странным, что находясь в одной хижине с опаснейшим хищником, человек чувствовал себя гораздо умиротвореннее. Но Валер за много лет в ордене хорошо узнал грифонов.


Он понимал как сильно отличаются они от человека, несмотря на то что могут разговаривать. Но рыцарь не зря привык доверять крылатым больше чем людям.


Был разожжен огонь в очаге. Незадолго до сумерек в жилище ловко запрыгнул молодой серый грифон.


Человек окинул его взглядом, понимая, что это подросший сын его друга, Авеир. Крылатый скромничал, сел рядом в тени и навострил уши, хотя в любом случае услышал бы разговор старших.


— Что происходит в Фирнберге? — спросил черный.


— Сейчас нет войны, но я бы не назвал времена спокойными. Тревожно. В прошлом году твоего сына забирали на войну с мятежным лордом Сартанаксом и он даже был ранен, как я слышал… Мы тогда потеряли за время осады из-за отравленных стрел несколько грифонов и несколько десятков человек.


— Опять есть угроза раздора? С лордом ведь помирились.


— Да, сейчас вроде как бы мир… Но мир какой-то нехороший… Попахивает уж не ссорой с своевольным отщепенцем, запершимся в замке, а настоящей, серьезной войной. Южные королевства всегда были для нас главной угрозой.


Черный грифон вздохнул.


— Снова…


Рыцарь рассказывал для Авеира. И хотя молодой грифон уже не раз слышал примерно то же самое от своего отца, он ловил каждое слово внимательно, понимая, что все равно может узнать что-то новое.


Человеку явно нравилось найти в этой глухомани слушателя.


— Наше герцогство велико, его размерам завидуют многие королевства. На юге есть более населенные страны, их государи давно мечтают о наших безлюдных территориях, бескрайних лесах. Без грифонов Фирнбергское герцогство давно было бы завоевано южными соседями. Но это ты это все уже наверняка знаешь от своего отца, который чуть не погиб в одной из прошлых войн. У нас маловато людей по сравнению с югом. Только грифоны дают нам преимущество, только с помощью них мы можем защищать такие пространства, которые даже патрулировать без них было бы сложно.


Соседи нас не любят. Они считают несправедливым, что герцогству принадлежит столько земли, им не нравится, что в Фирнберге не такие строгие запреты на странные знания, которые большинство людей обычно называет магией. Сюда издавна бегут люди, обвиненные в колдовстве или ереси. Книгочеи, искатели знаний, которым в других странах грозила бы каторга или казнь.


На нас южане давно пошли бы религиозной войной ради земли и владений, но им известно, что герцогство защищают грифоны. Я знаю, Авеир, что с тобой поступили несправедливо, чуть не послали на смерть. И у нас грифонам приходится нередко служить плохим командирам и нечестным баронам.


На юге грифонов мало, они там совсем бесправные рабы, звери в клетках. Жители тех стран сами виноваты, что почти истребили крылатых у себя. Если сравнивать, то в Фирнберге положение грифонов не такое униженное. Вы подчинены клятве, но она основа ордена грифонариев, который век за веком хранил герцогство. И крылатые прекрасно понимают, что вместе с герцогством защищают и свои семьи.


— Так значит может быть война? — тихо спросил черный грифон, понимая, что не зря Валер затеял этот разговор о положении дел с югом, которое не менялось, наверное, не одно столетие.


— Мы не знаем когда. Может быть через год, а может быть через три, но когда-нибудь обязательно будет и это неизбежно… К сожалению внутри герцогства есть такие кому угроза войны очень удобна для укрепления власти.


Валер долго молчал, смотря в догорающий огонь, задумчиво подложил несколько соломинок.


— Ты ведь помнишь нашу предпоследнюю встречу поздней осенью около девяти лет назад? — осторожно спросил человек и заметил, что грифон насторожился.


— Грифоны почти ничего не забывают, — ответил черный внимательно.


— Мы тогда ехали рядом по дорожке, а ты показал мне драконьего детеныша, — еще осторожнее напомнил человек. — Я тогда посоветовал вам избавится от существа, сказал, что оно рано или поздно подрастет… а вы, ясное дело, привязались к детенышу, воспитали. Нет, нет, я вас не осуждаю! — взмахнул рукой человек. — Я сохраню вашу тайну, насколько это будет возможно. Я понимаю, что эта драконочка она вам как родная. Я совсем о другом, я опасаюсь совсем другого… Кто еще знает, что она у вас есть?


— Двое моих друзей, — ответил Авеир. — Они не выдадут.


— А еще кто кроме двух молодых грифонов?


Воцарилось молчание.


— В прошлом году твой сын попадал в плен при штурме крепости мятежного лорда Сартанакса. Он ведь видел большого дракона?


— Тебя беспокоит может ли знать дракон лорда Сартанакса о нашей драконочке? Так ведь?


— Единственный известный нам в мире дракон о единственной драконочке, — уточнил рыцарь. — Я не зря напоминаю, что о единственной…


— Да, он знает, — решительно ответил старший грифон.


— И он не пытался разыскать вас?


— И разыскал. Но он обещал не трогать ее пока она не подрастет.


— Ты думаешь он сдержит свое обещание?


— Я сам разговаривал с ним прошлой осенью. Наша драконочка не намного отличается размерами от грифона, она слишком маленькая для этого дракона.


— Ему лет тридцать, не меньше, наверное он достиг своих максимальных размеров, — сказал Валер. — Лет десять назад на востоке герцогства его не раз пытались поймать, но хитрый ящер умудрялся ускользнуть, хотя были подняты в воздух все свободные от патрулирования границ грифоньи отряды. Потом он исчез на несколько лет. Ясно, что покинул герцогство и улетел куда-то в южные королевства, где очень мало грифонов, чтобы за ним гоняться. Хотя перед этим его видели в северных баронствах, но он там не стал задерживаться, зная, что вассальным баронам Фирнберг может послать в помощь грифонов. Где-то на более безопасных территориях дракон стал старше, накопил силы и недавно вернулся. Как вы уже знаете, поселился в замке лорда Сартанакса, сговорился с мятежником, но он не слуга, а скорее сообщник. Лорд предоставлял ему логово, а дракон в ответ защищал замок во время осады. В последнее время, после окончания прошлогодней войны, дракон осмелел, его видели далеко от этих мест, в центре герцогства… и даже не очень далеко от самого города Фирнберга. Непонятно, что он там высматривает…


— Мы уже готовы были прятать от него нашу приемную дочь. Но пока поверили его словам. Больше мы боимся, что о драконочке узнают люди.


— Можете во мне не сомневаться, я не выдам. Я не сообщу ни руководству ордена, ни кому либо еще. Особенно не хочется чтобы о вашей молодой драконше узнал новый герцог. Тем более, что Феобальда недолюбливает и капитул ордена…


Валер нахмурился.


— Что это за человек? — спросил черный грифон.


— Нынешний герцог хочет все изменить. Он покусился на сами основы ордена грифонариев.


— Но ведь грифоны все равно подчинены клятве.


— Каждый грифон дает клятву своему рыцарю. Действует правило «вассал моего вассала не мой вассал». Но теперь герцог хочет, чтобы все грифоны давали клятву единой власти.


— А для грифонов в чем разница? — встрял наконец Авеир.


— Грифоны были верны своим рыцарям и ордену грифонариев. Часто между грифоном и его всадником устанавливались очень доверительные отношения, порой искренняя дружба. Трепетные отношения грифонов к чести и справедливости передавались и всадникам, которые не могли не считаться с крылатыми защитниками. Скажем так, порой в ордене было очень пренебрежительное отношение к приказам, которые грифоны считали несправедливыми, слишком много свободолюбия с точки зрения власти. Грифоны очень умны, а привязанность всадников к своим грифонам в ордене часто больше значит, чем политика. И даже среди капитула ордена некоторые старые опытные грифоны имеют большее влияние чем люди, да бывает и так.


— А теперь?


— Новый герцог хочет большего подчинения, централизации, не хочет зависеть от причуд пернатых и их рыцарей. Он заявляет, что стране необходимо единство, сильная власть, чтобы противостоять внешним и внутренним врагам. А для этого надо строже подчинить птицезверей. Между феодалами, состоящими в ордене грифонариев, случались конфликты. Правда грифоны в таком случае не сражаются между собой, только иногда бывало, что вмешивались если считали, что кто-то из сражающихся на стороне справедливости.


Разумеется, что Ордену очень не понравилось, что герцог решил покусится на старые обычаи и переподчинить грифонов. Грифонам это тоже не понравилось, они поняли, что их свобода под угрозой.


Старый Магистр грифонариев Эрхарт объявил несогласие ордена с решением герцога. Сказал, что нельзя менять обычаи которые почти не менялись со времена самого Норуата.


В герцогстве назрел раскол.


Ходят слухи, что новый герцог, чтобы справится с орденом привлек на свою сторону гильдию убийц из южных королевств. Несколько рыцарей из руководства ордена странным образом скончались, возможно были отравлены. Кто-то наоборот перешел на сторону герцога, вероятно был подкуплен.


Герцогу и его сторонникам удалось переподчинить большую половину ордена. Они действовали обманом.


В истории бывало, что герцог был так же и Верховным Магистром ордена грифонариев, но такими званиями обладали некоторые выдающиеся личности вроде Норуата. Сейчас это не так…


Рыцарь вздохнул, шевельнул веткой угли в очаге.


Они говорили почти до утра.


Впрочем, в конце лета утро не торопит и позволяет выспаться. Хотя о наступлении осени величаво зарождающийся день совсем не напоминал.


Шагая навстречу восходу, рыцарь и грифон как-то незаметно поднялись по тропинке.


Туман размывал очертания высоких, поросших большими деревьями холмов, стелясь у их подножия. Деревья высокие, но с такого расстояния дальние холмы, уходившие в дугой конец огромной долины, казались мягкими, словно пушистыми.


Дымка и утреннее солнце, проникавшее сквозь ее разрывы золотистыми лучами, едва поднявшись над кромкой долины, обещали покой.


Покой, пропитавший все вокруг, приглашал прилечь на мягкий зеленый мох, росший у подножия старых деревьев.


Черному грифону всегда хотелось здесь остаться.


Покой, именно покой был так необходим его душе.


Найти убежище, такое далекое от войны, которую он возненавидел. Валер его понимал.


Авеир тоже уже успел невзлюбить войну, но повидать мир ему хотелось. Хотя бы пользуясь промежутком мирного времени, даже если оно грозит быть недолгим. И он не отставал от рыцаря, желая посоветоваться пока Валер не уехал. Человек как раз повел поить свою лошадь к недалекому ручью.


Несмотря на то, что рыцарь именовался грифоньим всадником, ездил он обычно на лошади, как и все остальные грифоньи всадники.


И дело даже не в том, что грифон не может долго нести на себе человека.


На спине грифона невозможно сидеть во время полета. Всаднику просто некуда девать ноги, они мешают крыльям. Хоть спереди от крыльев садись, хоть сзади, но при этом сильно нарушается равновесие в полете. Если сесть позади крыльев то всадник просто слетит. Единственный способ не мешать крыльям — это лететь лежа, вытянувшись между крыльями, седло надо особенное. Да и прикрепляться необходимо. В лежачем положении всадник оказывает меньшее сопротивление воздуху. Сидящий и в этом смысле был бы помехой.


Сами пернатые часто говорят, что несмотря на то, что их командиры называют себя всадниками, на грифона где сядешь там и слезешь. Даже лежащий всадник является серьезной обузой и помехой крыльевым мускулам.


Грифоны часто используются при штурме крепостей, чтобы доставлять рыцарей на стены. Расстояние для полета небольшое, а доставляемого удобнее прикреплять снизу. В таком случае всадник летит под грифоном. Правильнее его тогда называть не всадником, а подгрифонником, но такое название, ясное дело, никому из рыцарей не понравится.


Полет под грифоном имел свои недостатки. Если крылатый, приземляясь споткнется, то человек оказывался придавленным грифоном. Но во время штурма рыцарь в доспехах, а они вполне способны выдержать вес хоть лошади, хоть грифона, если падать не с высоты. Зато доспехи рыцаря в немалой степени защищают живот грифона снизу от стрел.


Во время высадки на стену грифон старается приземлится на задние лапы, в этот момент он прикрыт от стрел стоящим рыцарем. Грифон слегка приседает, человек отцепляется, а потом крылатый самостоятельно вступает в бой. Или летит за следующим рыцарем, из тех, что подошли под стены.


В Фирнберге традиционно старались, чтобы всадник и крылатый были друзьями, одобряя многие методы, которые сближали их.


Склонному к романтике человеку сложно не поддаться очарованию грифонов. Пронзительный взгляд хищной птицы, благородство форм тела, превосходящего соразмерностью львиное. Приятно прикосновение и к перьям, и к меху.


С грифоном путнику всегда удобнее и безопаснее. Грифон может добыть еду на охоте, согреть от ночного холода. Бывает, что нельзя разжигать костер в незнакомой местности, но под крылом птицезверя не замерзнешь и зимой.


Важные посланники и особо знатные рыцари в Фирнберге путешествовали с двумя грифонами. Когда всадника сопровождали два грифона, это тоже старались учитывать. Бывало, что грифоны сопровождения составляли семейную пару.


Все это Авеир знал не по собственному опыту. В герцогстве на войне применялись грифоны и без всадников, сражающиеся самостоятельно. Во время прошлогодней осады молодой грифон состоял в одном из таких наспех набранных отрядов. Там его и подстрелили.


Всадника у Авеира не было никогда, но он и не жаждал продвижения по службе в ордене. Привыкшего к уединенной жизни в лесу пугали и смущали сложности общения и совместной службы с человеком. Возможно гостю из столицы он показался бы диковатым грифончиком.


— Я хотел бы отправится с тобой в Фирнберг, — произнес Авеир. — Я никогда не был в городе.


— Да. Фирнберг достоин того чтобы в нем побывать. Я был во многих городах, но в большинстве из них ни мне ни тебе не захотелось бы жить. Слишком тесно и грязно. А вот Фирнбергом грифоны не брезгуют в отличие от большинства других человеческих поселений. Правда я не еду в столицу, не успею по дорогам добраться до первых снегов, а поживу пока в одном из ближайших поселков недалеко от приисков Руриса, ожидая вестей.


Рыцарь вздохнул.


— Однако, я не советовал бы тебе, как сыну моего друга, отправляться в столицу. Не сейчас.


— Почему?


— Не лучшие сейчас времена… Лучше побудь пока здесь, вдали от людей и власти. Как бы сказать… Я опасаюсь что тебя там могут принудить дать обещания, которые ты бы не хотел давать… Есть такие клятвы о которых потом можно пожалеть.

* * *


Лацарус брел по улице, вдоль которой протянулась сточная канава. Легкий ветер развевал края его черного плаща, принося запах гнилого лука из ближайшей мусорной кучи и запах навоза с окраин городка. Прошедшие дожди сделали дорожку еще грязней, пустив ручеек по сточной канаве, на краю которой, с покинутым видом, уныло сидело странное существо.


На человека равнодушно посмотрел маленький грязненький грифончик черного цвета. Он ждал, когда незнакомец пройдет мимо, готовый отпрыгнуть в сторону. Одно крыло у него неестественно висело.


— Как ты здесь оказался? — спросил удивленный Лацарус тихо.


Детеныш недоверчиво взглянув, отодвинулся, хотел взлететь, перепрыгнув на ту сторону канавы, но крыло не послушалось, видимо отозвавшись болью.


— Не бойся, я тебя не трону, — произнес человек. — Что с тобой случилось?


Маленький грифон промолчал.


— Пойдем со мной, — сказал Лацарус, — У меня дома ты сможешь подождать, когда появятся твои могучие родители, которые уже конечно тебя ищут.


— Меня здесь никто не ищет, — угрюмо произнес он.


— Тогда, тем более тебе надо скорей пойти со мной, — сказал человек невесело. — Что с крылом?


— Мальчишки камнем кинули.


— Зачем?


— Просто так.


Лацарус поднял его на руки, поскольку детеныш был еще не больше крупной собаки, и потрогал под крылом. Грифончик тихонько простонал, когда человек осторожно попытался нащупать косточки. — Чтож, дома разберусь.


— Зачем вы это сделали? — спросил человек кучку подростков, когда проходил мимо по улице.


— А че он… — протянул малолетний дебил. — Сидит тут…


Лацаруса это привело в бешенство. Привыкший в родном Фирнберге, что люди почтительно относятся к грифонам, он был просто вне себя. В тех местах ни у кого не поднялась бы рука на грифоньего ребенка, но здесь… Здесь грифоны считаются только животными.


Борясь с искренним желанием переломать мерзавцам кости, или как минимум побросать в сточную канаву, Лацарусу удалось сдержаться. Хотя он понимал, что если кто-то в детстве мучает животных или разумных существ, то хорошим человеком уже не станет никогда. Но ему еще придеться некоторое время жить в этом городе. Придется сдержаться.


Но сейчас все внимание Лацаруса было направлено на грифончика. Он принес его домой.


Его небольшой двухэтажный дом стоял на одной из улиц почище. В высоту он даже больше чем в ширину, узкий, наполовину деревянный. На фасаде второго этажа небольшие окна, которые даже застеклены, что являлось редкостью. Окна состояли из множества кусков стекла, каждое не больше ладони, укрепленных в металлических рамах, издали похожих на решетки.


В доме даже была горячая вода. На кухне железная бочка, установленная на печь, и когда в ней разжигали огонь, воду можно довести до кипения, если положить достаточное количество дров. В бочке, конечно, был кран через которую ее можно выливать.


Лацарус посадил грифончика в теплую воду, и осторожно помыл, детеныш не сопротивлялся, потому, что грифоны в отличие от кошек, не боятся воды. Мокрый, с прилипшим к телу мехом, он оказался совсем тощим, какими бывают кошки или собаки, оказавшиеся в воде.


Потом аптекарь посадил его на коврик около камина, сушиться.


Сел рядом сам, бережно полураскрыв его темное влажное крыло, согревшееся около огня. Смотрел как блестят в глазах странного пернатого существа отблески домашнего очага.


Грифончик осматривался, ему была интересна обстановка жилища аптекаря.


Аптекарь тоже привычно оглядел свое жилище. Грубые полки, загроможденный стол, ящики на которых беспорядочно расставлены бутыли и пузырьки. Оплывшие свечи в, самим вылепленных, глиняных подсвечниках.


Все свалено и сложено весьма хаотично.


Лацарус не мог заставить себя навести порядок. И не потому, что мешала лень.


Мешала неопределенность будущего, какое-то чувство временности бытия, чувство тщетности. Временами жилище казалось уютным, но все равно аптекарь не мог считать его полностью своим. Дом в этом городе не давал ему ощущение защиты, а платить за него приходилось все больше. И поэтому не хотелось даже наводить порядок, мысль просто расставить вещи по местам уже тяготила. Хотя и небрежность образа жизни раздражала самого. Он даже мечтал, что когда-нибудь у него все будет расставлено в комнате так как он хочет, в правильном порядке.


Хотелось какой-то уверенности в будущем, чтобы обустроиться надежно и по своему вкусу, но где-нибудь подальше отсюда.


Алхимик вспомнил, что дела на сегодня еще не закончены.


Лацарус утром узнал от соседей, что его зовут к бургомистру. Не очень срочно, но аптекарь должен прийти обязательно. Его вызывали именно как аптекаря. Речь не шла как обычно об уплате очередных налогов и сборов на нужды городка, которые вымогали и клянчили служители муниципалитета по всякому поводу.


Травник одел новую черную мантию вместо обычной, взял на всякий случай надлежащие пергаментные грамоты и разрешение на деятельность.


Однако его, к удивлению, не заставили долго ждать, пригласили к самому бургомистру.


— Для тебя есть работа, аптекарь, — произнес грузный человек с золотой цепью на шее.


— Ваш лекарь сказал какое требуется лекарство? — по правилам аптекарь не имел права брать на себя обязанности врача. Он должен только изготовлять лекарства, но не лечить. Особенно когда дело касалось важных господ. Простолюдину аптекарь запросто может посоветовать лекарство, он кое-что понимал в болезнях. Но с вельможами такая самодеятельность может дорого обойтись в случае неудачи.


— На этот раз тебе придется делать яд.


— Но аптекарям запрещено изготовлять яд без соизволения власти, — законопослушно возразил Лацарус.


— Знаю как вы, аптекари, исполняете этот закон, — пренебрежительно махнул рукой бургомистр. — Все время купцам продаете яд от крыс. А кому и от надоедливых родственников… Знаю, скажешь, что не все аптекари так делают. И не надо изображать невинное достоинство… Будет для тебя соизволение.


— То есть я должен буду изготовить яд с разрешения кого-то из важных господ. Это тайно?


— Да. Про это не следует никому рассказывать.


— И что за яд я должен сделать? — спросил Лацарус, испуганно понимая, что с его профессией легко впутаться в негласные и очень опасные распри между властными персонами.


— Яд для стрел. Он должен быть достаточно сильный.


— И сколько?


— Сколько сможешь. Мне велено содействовать, оказать всю помощь с материалами, какую возможно.


Лацарус ошарашенно замер. Дело не пахло просто каким-то тайным убийством.


— Соизволение государственное? — переспросил он, догадываясь с некоторой дрожью.


— Государственное. Заплатят не очень много, однако отказываться нельзя. Но работы столько, что ты неплохо заработаешь. И держи все в тайне. Если проговоришься то мне придется тебя арестовать.


Выходил от бургомистра аптекарь в странном состоянии. Он ощущал волнение, понимая что может значить только что узнанное.


Государству надо очень много яда для стрел.


Знакомый кузнец-оружейник с соседней улице на днях проговорился, что повысились цены на оружие. Королевская армия запасает много арбалетов. Очень много арбалетов. И копья, не простые копья, а очень прочные, с длинным наконечником и поперечной перекладинкой чуть ниже наконечника. Копья-рунки, наподобие тех, что используются на охоте на крупное животное, только такие явно не для охоты.


Все факты складывались, вырисовывая то, что за ними таилось.


Будет война.


И по характеру приготовлений Лацарус понимал с кем собирается воевать государство.


Он идет сейчас по городу. Люди вокруг еще не знают, что будет война, но многие уже что-то предчувствуют. Сомневаются. Но аптекарь сейчас один из немногих, кто конкретно знает как она готовится.


Люди привыкли, что всегда где-то тлеет война, часто слышат о приграничных стычках с соседними королевствами, о распрях феодалов. Но раз речь зашла о таком количестве стрельного яда и арбалетах то война предстоит с севером. С Фирнбергом.


С единственной страной, защита которой так сильно зависит от грифонов.


Предыдущие нападения на северное герцогство завершились провалом. И теперь королевство рассчитывает на массовое применение арбалетов и отравленных стрел.


Лацарус догадывался, если поговорит с кем-то из других алхимиков, то узнает, что и они получили от государства заказ на изготовления яда для стрел. Тогда предположения о неизбежности войны подтвердятся.


Аптекарь вспомнил о маленьком грифончике, которого подобрал на улице. Может ли это быть взаимосвязано? Военные приготовления и грифончик, который может быть из Фирнберга?


Все это неспроста…


Лацарус поспешил домой, раздираемый мыслями и предположениями.


Но там все его внимание занимало симпатичное пернатое существо.


— Ты рассказывал, что тебя похитили? Кто? — Лацарус усадил грифончика перед собой.


— Какие-то люди.


— Долго они тебя несли?


— Очень долго. Сначала в мокром мешке через большую реку, наверно под лодкой. У них главный, который ими командовал, раненный утонул. Я тоже чуть не утонул. Потом на лошади везли. И они убили…


— Значит они убили грифона и это было далеко отсюда. А сбежал ты от них уже здесь. — Лацарус задумался. — Зачем они везли тебя именно в этот город? Он недалеко от границ Фирнберга, но что твоим похитителям здесь понадобилось?


— Не знаю. Но они говорили, что хотят заманить моего отца. Они тихо говорили, но я слышал.


— Тогда многое становится ясным. Но как тебе удалось бежать?


— Я задохнулся. Мешок очень прочный, мокрый, мне было тяжело дышать. Потом ничего не помню. А потом я оказался снаружи, где воздух. Ночью. Дождь все еще шел. Они трясли меня, сильно ругались и говорили что я сдох. Но я изо всех сил прыгнул в кусты. Хоть лапы связанные были. Разбойники меня искали, но ночью темно было. Я долго веревки с себя сдирал. А утром пошел куда придется. Шел к людям, увидел город…


— Да уж… Только это люди не той страны. И поймали тебя не просто разбойники. Здесь тебя люди от них не будут защищать. Тебя надо спрятать. Ты должен сидеть очень тихо.


Грифончик послушно кивнул.


Стало ясно, что к похищению грифончика имеет отношение гильдия убийц. Лацарус не сомневался, что к нему придут и потребуют отдать детеныша.


У гильдии везде свои люди, вся преступность даже в маленьких городках будет содействовать этим убийцам, особенно молодежь, которая на них готова молится. Сколько подростков из бедных пьющих семей втайне мечтает стать одним из беспощадных убийц, перед которым почтительно трепещут мелкие преступники, панически боятся торговцы и нервничает местная власть?


А те малолетние хулиганы, которые видели, что аптекарь забрал грифончика уже всем могли рассказать об этом. Скрыть от соседей и местных шаек ничего не удастся.


Значит в самое ближайшее время в его дверь уверенно постучат.


Сможет ли он сопротивляться наемникам из гильдии? У алхимика было в запасе несколько хитростей, а убийцы из гильдии вполне могли потерять осторожность, уверенные в своей безнаказанности, привыкшие, что их все боятся. Особенно какой-то жалкий аптекарь.


Разумеется, что когда отряд наемников проникал через границу в Фирнберг и похищал грифончика то головорезы были предельно собраны и осторожны. Но здесь на территории «своего» государства они могут чувствовать себя свободнее, наглее.


Отдавать им грифончика Лацарус отчаянно не хотел. Может ему удасться устроить наемникам ловушку в собственном доме. И даже, может быть, справится. Но что потом?


Лацарус все равно собирался покинуть королевство. Но это дело не быстрое. Бежать, преследуемым гильдией убийц — это не те трудности к которым он готов.


Аптекарь еще раз задумался, зная что нужно торопится.


А могут ли наемники быть и здесь осторожными? Они похитили грифончика явно чтобы шантажировать или захватить его родителя, вполне могут опасаться погони. Значит вполне вероятно что их выслеживает грифон.


Будем считать, что уже выследил. И пусть наемники тоже так считают.


Значит аптекарь не будет держать оборону, укрепляя и закрывая двери. А сделает наоборот. Сломает собственную дверь.


Лацарус взял лом.


Сломать дверь собственного дома оказалось нелегко. Он ведь постарался, делая ее прочной, сам оббил стальными полосами. С жутким скрипом выворотил ломом задвижку. Оставил на двери множество царапин, стараясь, чтобы было похоже на следы когтей.


Отошел и посмотрел со стороны. Похоже, что эту дверь ломал разьяренный грифон? Смог бы сломать? Наверное смог бы, грифоны очень сильны.


Лацарус постарался устроить беспорядок в нижней комнате, перевернул все, что смог перевернуть.


Теперь грифончика надо спрятать. Наверное, у большинства других жителей городка возникли бы с этим проблемы. Но алхимик, привыкший жить в окружении подозрительных и враждебных людей, не раз слышавший о погромах, которые устраивали неграмотные жлобы вместе с набожными членами воровских шаек из городского дна. Привыкший, что его занятие вызывает подозрения у церковников и власти, давно позаботился о тайнике, точнее даже о тайном укрытии.


Он увел туда притихшего грифончика и закрыл потайную дверь.


Уже стемнело, это время больше всего подходило для выполнения плана. Аптекарь устроил сильный грохот в доме, несколько раз хлопнул дверью. А потом пошел по улице, зная, что некоторые соседи еще не спят, а в ближайшей харчевне пьют пиво ремесленники перед тем как пойти домой спать.


Там Лацарус оказался неожиданным гостем.


— Что-то ты никогда не заходил вечером, — заметил лавочник.


— Ко мне самому кое-кто зашел, — аптекарь понимал, что его голос должен выдавать волнение, так надо. Он и на самом деле звучал взволнованно, хотя по другой причине. Но Лацарусу было неприятно показать себя испуганным перед этими обывателями.


— Никак тебя ограбили?


— Посмотрите, дверь вообще сорвана, — вздохнул аптекарь. — Но не человек ко мне заходил.


— Кто? — ближайший вздрогнул.


— Утром грифоньего детеныша подобрал на улице. Может слышали про это. Сейчас за ним прилетел большой грифон, чтобы забрать.


— И он тебя не разорвал?


— Так я в подвале спрятался, а детеныша выпустил, чтобы грифон его скорей забрал и улетел.


После шумного разговора несколько человек собрались, взяли факелы и пошли смотреть сломанную дверь. Всякий хотел посмотреть своими глазами, чтобы распространять сплетни дальше.


Аптекаря такие разговоры устраивали.


— А ты должен был сразу отдать грифоныша властям, а не дома держать, дурень! — накинулся на Лацаруса отставной стражник.


— А я собирался, но не поторопился.


— Вот теперь получишь неприятности от городской стражи.


— Так я же к бургомистру днем ходил, мне некогда было… — ухватился алхимик за отговорку.


Аптекарь понадеялся, что в сложившейся ситуации дела со стражей уладит с помощью городского главы.


На звуки голосов и свет факелов выглянули другие жители. Пришлось бы объяснять и им, но первые собравшиеся сами с удовольствием пересказали новости. Было еще много разговоров, когда людям надоело топтаться около его дома, а факелы начали гаснуть, соседи разошлись, некоторые побрели к таверне.


Дело сделано, слух пущен. Осталось ждать других гостей. Лацарус проведал грифончика, сказал что все хорошо, поднялся на второй этаж, заперся там и тревожно задремал.


Ближе к утру он услышал шаги внизу. Кто-то открыл дверь прошелся по нижней комнате и постучал наверх. Лацарус выглянул через малоприметную щель. Незванных гостей явилось двое. Крепко сложенные, в невзрачной кожаной одежде, у которой явно местами кольчужная подкладка.


— Люди сказали, что к тебе ночью прилетал грифон и забрал свое отродье?


— Прилетал, — ответил аптекарь, надеясь что его сильную нервозность перед пришедшими примут за остатки вчерашнего волнения, которое должен испытывать обыватель в дом к которому вломился летающий птицезверь.


Пришедшие посмотрели на перевернутую мебель. Раздосадованно сплюнули и ушли.


Аптекарь долго тайком смотрел им вслед, опасаясь, что вернуться.


Лацарус понимал, что еще долго не сможет чувствовать себя в безопасности. Его будет преследовать чувство, что за ним следят.


Но может это к лучшему. Осторожность не помешает.


Что будут дальше делать наемники? Надо представить себя на их месте. Итак, они выкрали грифоньего ребенка, чтобы заманить и захватить его родителя. Детеныш сбежал, его подобрал какой-то аптекарь, но родитель успел разыскать грифончика раньше. Отобрал у ничтожного скляночника и унес. Вроде бы нет смысла не доверять словам аптекаря. Теперь разыскивать и того и другого больше нет смысла. Грифон уже улетел, за ним не угонишься, он наверное, уже по ту сторону границы. Весь план провален.


Лацарус сообразил, что пора починить дверь. Он надеялся, что это не займет много времени потому, что старался ломать аккуратно. Распрямил погнутые кованные гвозди, но отогнутая железная полоса прямо на двери распрямляться не желала. Пришлось ее отдирать целиком и разгибать ударами молотка на деревянном чурбаке отдельно. К тому времени уже приближался вечер и аптекарь начал опасаться недовольства соседей. Многие жители маленького городка, подобно деревенским, вставали рано и рано ложились спать. Стук молотка в вечерней тишине раздавался далеко. Ничего, потерпят, хоть и начинает темнеть.


Лацарус закончил ремонт, подобрал инструменты и проверил как закрывается дверь. Закрыл и открыл ее снова. В этот момент большая сильная лапа резко просунулась в приоткрытую створку, не давая ее закрыть. Следующим ловким движением растерявшийся аптекарь был схвачен за запястья этой лапой, сразу за обе руки. Его дернуло наружу, распахивая дверь. Человек почувствовал, что его прижимает к упругим перьям на груди крупного существа, а другая лапа зажимает ему рот так, что закрыла все лицо. Лапа жесткая, когтистая, но точная в движениях.


— Ты мне должен сказать, — внушительно потребовал голос немного отличающийся от человеческого. — Люди, которых я выслеживал от самой границы сказали, что ты нашел моего сына. Они сказали, что хотели его забрать у тебя, но какой-то другой грифон успел раньше! Я знаю, что в доме ты один, не успеешь позвать других. Я уберу лапу с твоего рта, но ты не должен кричать, ты должен ответить на мой вопрос.


Лапа ослабила хватку и чуть отодвинулась, давая возможность говорить.


— Наемники тебе сказали? — преодолел волнение аптекарь.


— Я выследил их сегодня, застал врасплох и убил похитителей. Одного оставил в живых чтобы спросить куда они дели моего сына. Ничтожный сказал, что мой сын сбежал недалеко от этого городка, похитители его искали, ты нашел первым, но к тебе вдруг прилетел грифон и унес. Наверное это кто-то из моих друзей. Скажи как выглядел этот грифон, который к тебе прилетал, может быть я его знаю.


— Ты знаешь этого грифона, — не сдержался Лацарус. — И, наверное, ты с ним в добрых отношениях.


— Как он выглядел?


Аптекарь, глянул на грифона. — Черный с коричневым, передняя левая лапа немного поранена. Но прилетал он не вчера, а сегодня. Зайди в дом, нам нельзя здесь разговаривать. Твой ребенок еще там.


Грифон торопливо затолкал человека в раскрытую дверь и, пожимая крылья, зашел.


— Что ты говоришь?


— Я сказал наемникам, что ты прилетал вчера. Грифончик спрятан у меня.


— У тебя?! — перья грифона встопорщились от волнения.


Лацарус дернулся к двери подвала, но лапа грифона все еще держала его за плечо. Тянуть за собой грифона тяжеловато для человека.


— Здесь в подвале! — поторопился объяснить он птицезверю, который рефлекторно сильнее вцепился в торопящегося человека. — Я обманул наемников.


— Ты послал их по ложному следу… — уши грифона вдруг резко шевельнулись. Он услышал голос детеныша из потайного хода в подвале.


— Да подожди ты, сейчас открою! Не хватало мне еще и эту дверь чинить…


Вход в подвал был узковат, но взрослый грифон попытался туда протиснуться вслед за аптекарем, рискуя застрять. Мешали крылья, которые птицезверь пытался прижимать к бокам или приподнять одно над спиной, а второе поджать под брюхо чтобы протиснуться, но получалось плохо. Словно после недавних переживаний опасался, что его обманут, утащив ребенка прямо из под клюва через другую лазейку.


Но Лацарус приоткрыл потайную дверку, выпуская детеныша навстречу отцу.


Последующие минуты были столь насыщены искренней нечеловеческой радостью, что алхимик слегка отвернулся, чтобы не расчувствоваться за компанию и не выглядеть глупо. Не хватало еще прослезиться.


В такие моменты нелюдимый, привыкший быть ко всем равнодушным, аптекарь чувствовал себя совсем растерянно. Хоть на стену лезь.


А еще он побаивался, что грифон и его от радости не совсем слегка потискает.


— У нас мало времени. Кто-то из соседей мог видеть тебя. Ты крупный. — Напомнил Лацарус.


— Не ожидал такого поступка от местного жителя. Я безмерно тебе благодарен. Что я могу сделать для тебя?


— Я не местный житель. Я из родом Фирнберга, а здесь чужак. И я хочу вернуться в герцогство. Но я отправлюсь в дорогу не сразу.


Лацарус немного отстранился и глянул грифону в глаза, подчеркивая исключительность того, что хочет сказать.


— И есть нехорошая весть, которую в герцогстве должны узнать раньше. Это важно, грифон. Всем алхимикам и аптекарям в королевстве приказано делать много яда для стрел. Очень много. Эту тайну все равно не удалось бы скрывать долго, но пусть в Фирнберге узнают раньше чем слухи просочатся через купцов.


Грифон сильно помрачнел.


— Война?


— Похоже на то. Оружие тоже заготавливается. Много арбалетов и копья с перекладинами. Сам понимаешь с кем собираются воевать.


Грифон закрыл глаза. — Проклятье…


Птицезверь встряхнулся.


— Мы поможем тебе перейти границу. Мне надо предупредить друзей.


— Я как-нибудь сам.


— Будь уверен, что в Фирнберге ты будешь своим.


Аптекарь не раз слышал что крылатые не забывают когда благодарны, а в ордене их мнение имеет силу.


Лацарус смотрел как крылья уносят грифона в темнеющее вечернее небо.


В очередной раз он подумал, что пришло время уехать.


Но волнения этих суток еще не закончились. Время приближалось к полночи когда аптекарь услышал громкий стук в дверь, отозвавшийся в сердце тревогой. Он спустился вниз, но открывать не спешил.


— Эй, лекарь, ты нужен! — голос явно человеческий.


— Что случилось? И я не лекарь, а аптекарь. Я только делаю зелья, а не лечу.


— Проклятье! Ну так дай мне что-нибудь пока я не сдох!


Человек оказался окровавленным, прочная кожаная куртка на боку порвана. Один из приходивших недавно наемников, но в весьма плачевном состоянии.


— Мне нужно лекарство. Зверь нас порвал… — Наемник ввалился в дом и плюхнулся на табуретку около входа, держась за бок.


— Грифон прилетал, — не стал скрывать Лацарус.


Человек вздрогнул. — Его здесь давно нет?


— С вечера.


— Сдержал слово, оставил в живых, — сказал наемник, морщась от боли. — Напал когда мы никого уже не ждали встретить. Совсем не ждали. Меня только живым оставил чтобы допросить. Я сказал, что какой-то грифон уже прилетал к тебе. А он поверил и не убил меня…


— Видимо вас целая стая выслеживала, — подбросил идею Лацарус, доставая банку с мазью и прокипяченную полосу ткани.


— Видимо. Нам уже теперь все равно… — Воинственности в наемнике гильдии совсем не ощущалось. Только пережитый страх и упадок духа при котром человек раскисает от любого ранения.


Как бы до нытья еще не дошло.


— У тебя вино есть?


— Есть немного, — признался аптекарь.


— Тащи.


— Ладно, вроде бы после потери крови это даже полезно, — нехотя согласился Лацарус, мечтая скорее вытолкать наемника. Ему еще не хватало чтобы у него всю ночь в прихожей пил раненый головорез-неудачник.


Однако, наемник стал разговорчивым и стал рассказывать с каким трудом они переплыли границу под перевернутой лодкой, чтобы похитить грифоныша и как переплывали ее обратно, скрываясь под дождем темной ночи.


Наемник признался, что детеныш был только средством, чтобы заманить взрослого грифона.


Даже пьяный, гильдеец многое не договаривал. Лацарус догадывался что грифон, один из тех, что охранял границу, нужен был для подготовки к приближающейся войне. Явно искали наиболее удобные пути для вторжения. Крылатого бы пытали и угрожали детенышу, чтобы выбрать где лучше всего переплыть или перейти реку, если зимой.


Укрепления, где проживают грифоны герцогства, которые обычно патрулируют границу, намеренно располагаются на некотором отдалении от границы и великой реки. Обычно от границы их отделяет полдня пути пешего войска. А вот сами грифоны преодолевают двухдневный путь за один час полета. Таким образом, находясь на безопасном отдалении от границы, они держат под угрозой немалую полосу территории враждебного королевства.


На свет открытой двери и голоса пришли соседи.


— Что опять случилось?


Увидев раненого человека, догадались, что скорее всего дело опять как-то связано с грифоном. Наемник не стал скрывать кто его подрал.


Все громко выражали свое возмущение. Требовали смерти летающим зверям, которые нападают на ни в чем не повинных жителей королевства. Наемник поплелся с людьми к таверне, еще выпить и явно свалился ночевать уже там, потому что не стал возвращаться.


На следующей неделе появилась надежда, что эта история с похищением детеныша завершилась и гильдия наемников оставит аптекаря в покое.


Скоро Лацарусу привезли дюжину мешков, наполненных корешками ядовитых растений. Алхимик должен был настаивать, выпаривать и концентрировать яд. Власти обещали прислать помощников, если потребуется.


Сначала аптекарь подумывал вывезти мешки за город и устроить хороший костер. Но понимал, что ему нужно время чтобы успеть уехать. Догадывался, что теперь за ним могут приглядывать.


Поэтому он испортит яд незаметно. Так чтобы до самого последнего момента не было известно, что отрава негодная.


Могут проверить. Но на ком они будут проверять? Могут на ком-то из преступников. Для гибели грифона требовалось столько же яда как и для человека. Не больше. У птиц очень слабая сопротивляемость ядам.


Но когда дело дойдет до проверки то беглый алхимик будет уже далеко. А может властям некогда проверять всю отраву. Ее для армии требуется очень много, все не проверишь. Значит часть стрел которые пустят против Фирнберга, будет смазано бесполезным ядом, что слегка утешает.


Жаль, что не все. Поэтому если он отправится на родину то надо подумать над противоядием.


Лацарус попробовал на зуб корешок со жгучим вкусом. Сплюнул, чувствуя слабое онемение языка. Давно известная отрава из того что растет в здешних местах. Ничего нового.


Примитивно аж до подозрительности.


Аптекарь давно знал, что в разных странах одни и те же растения имеют разную силу. Обычно в южных странах яды сильней. И то растение, которое на юге настолько ядовито, что применяется для стрел, на севере может даже использоваться как острая приправа к еде.


По этой причине Лацарус отправлялся на юг, странствуя в поисках сильнодействующих снадобий.


Впрочем, некоторые уникальные растения, сильны они или нет, растут только на севере. Не во всем южные снадобья превосходят зелья из хладных стран.


Лацарус догадывался, что в Фирнберге денег он может заработать очень мало. Но там и налогов почти никаких. Самое главное, что там он будет чувствовать себя гораздо спокойнее, не опасаясь погромов, стражи, бесконечных запретов и законов.


Давно надо было уезжать. Еще задолго до наступления тревожных времен.


Аптекарь уже представлял как будет жить, вернувшись на родину.


В самом городе Фирнберг ему, наверное, отдельный дом приобрести не удасться. Но в герцогстве он может даже поселится где-нибудь на природе, подальше от надоевших злых и бестолковых людских скоплений. Поселится в какой-нибудь заброшенной башне. Он готов сам обустроить свое жилище, ложить камни. Развешает везде для уюта связки трав, соберет коллекцию минералов. Не важно каких, может быть самых простых из ближайших гор. Собирать интересные камни ему нравилось не меньше чем растения. Будут у него со временем разные книги, может быть даже штук двадцать или даже тридцать, и не нужно будет боятся, что его арестуют за их хранение.


Да и побродить по хвойным лесам безлюдных долин ему уже невыносимо хотелось.


Осознание, что впереди у тебя много времени, удивительным образом смиряет с трудностями. Если жизнь длинна то любые невзгоды кажутся несущественными, преходящими.


Лацарус слышал об древних долгоживущих отшельниках, которые неспеша, без особого напряжения сил, камень за камнем выстраивали себе башню. Такие бастинды еще можно найти в лесах герцогства и порой они весьма внушительны.


Даже в самом Фирнбергском герцогстве отношение к магам очень подозрительное, но не сравнится с южными королевствами, где колдунов стараются казнить. А слухи о том что маги могут жить гораздо дольше простых смертных порождали особенно много подозрений и зависти к тем, кто якобы хранить секрет.


Но правда жизни заключалась в том, что секретом этим простой человек не смог бы воспользоваться. Потому что предрасположенность к долголетию магов складывалась за многие годы особого владения волей и мыслью. Большинство народа, завидующего магам, просто не в состоянии так внутренне изменить себя. Пришлось бы отбросить догмы, стать самостоятельнее до глубины души, бороться с ленью мышления и превзойти силой духа свое тело.


Сам Лацарус не считал себя магом, только начинал свои поиски. А в Фирнберге он рассчитывал найти настоящих мастеров из тамошней гильдии алхимиков.


В возможности чародейского долголетия предчувствовалось особое спокойствие неторопливой, прочувствованной до совершенства, размеренной жизни. Тогда жизнь перестает быть торопливой крысиной суетой и наконец можно почувствовать себя хозяином собственного бытия.


Достаточно аптекарь постранствовал по миру, ему хватит неприятных переживаний для чтобы составить впечатление о странах где ему не очнь хочется оставаться. И на север он отправится не совсем с пустыми руками. Все же кое-какие знания удалось наскрести и на юге.


До границ Фирнберга, то есть до великой реки, недалеко, но в нынешние времена ему разумнее отправится в обход, через территорию нейтрального государства. А это значит, что путь увеличивался многократно.


Но уходить надо. Лацарус не сомневался, что на спокойствие бытия и долголетие ему здесь рассчитывать нет смысла. Он опасался не самой войны, а когда начнут искать врагов и чужаков, чтобы разжигать военную истерию. Скорее всего начнут хватать всех кто хоть чем-то отличается от окружающих и называть шпионами. Без этого вовлечение простолюдинов в войну редко получается. Это уже начинается.


Неприятное, противное предчувствие…


А ведь совсем недавно жизнь в королевстве казалась вполне терпимой и относительно свободной и даже чем-то напоминала порядки соседнего Фирнберга. Но как же быстро все изменилось и как все изменились. Аптекарь и не подумал бы здесь пожить, если бы так было с самого начала. И Лацарусу уже начинало казаться что простонародье только казалось мирным, только сейчас показав истинную суть полную нетерпимой злобы и мракобесия.


Ему приходилось останавливаться на ночлег в придорожных тавернах и там же ужинать, слушая о чем разговаривают люди вечерами.


— Всех грамотных надо отправлять на каторгу, — рассуждал невысокий пожилой человек. — От умных один вред, особенно от тех кто книги читать умеет. Для пользы государства они не нужны. Полезный тот кто кровь за родину проливает или землю пашет.


— Но как же если надо дом построить или еще-чего нибудь сложное? А если лекарство приготовить? — осторожно вмешался аптекарь.


— Это грамотные и на каторге смогут. В неволе они лучше работают. Воли книгочеям давать нельзя. А от лекарств один вред. Если кому-то суждено умереть по божьей воле то никакие снадобья не помогут.


Аптекарь не стал возражать. К подобному отношению он привык.


— Да зачем? — вмешался рядом сидящий. — Всех этих колдунов под нож! Чтобы и думать о них потом не надо было.


Лацарус молчал. В этой стране со злобным быдлом теперь он мог спорить только в мыслях.


На следующее утро аптекарь продолжил путь.

2


За месяц до этих событий совсем другой человек шагал по пыльной, нагретой солнцем грунтовой дороге с жесткими колеями от тележных колес. Вокруг расстилались поля под ярким солнцем. Так жарко на юге Фирнберга бывает иногда несколько дней подряд, но не часто.


В траве за обочиной стрекотали насекомые, а по краю дороги начинал цвести цикорий, подсказывая, что лето перевалило середину.


С безоблачного полуденного неба доносится крик, похожий на крик коршуна, только протяжнее и ниже, пронзительный крик хищной птицы, странно переходящий в рычание.


Этот крик знаком всем путешественникам Фирнберга, для привыкших к странствиям он звучит успокаивающе, означая, что дорога под присмотром, что все в порядке, что не просто птица неспеша парит в небесах.


Незнакомец заметил, что приближается, быстро снижаясь, грифон. Кажется он собирался не пролететь мимо, а приземлится рядом.


Птицезверь тяжело дышал, измученно взмахивая крыльями при посадке. Глядящему на это усталому путнику, было сложновато представить как у пернатого хватает усердия летать в такую жару.


Грифон еще несколько раз взмахнул крыльями, остановился на земле, пытаясь отдышаться. Его бока тяжело вздымались, как у загнанной лошади.


— Путник, не подскажешь, где здесь находиться ближайший источник? — приветливо обратился грифон.


— Вон там, где деревья, — человек указал на край поля в нескольких сотнях шагов отсюда, — я как раз иду в ту строну.


— Тогда летим со мной, — позвал грифон. — Покажешь?


На грифоне были одеты ремни для ношения всадника.


— Держись за ремни.


Странник усомнился, что он, такой уставший, сможет донести, но грифон попытался убедить в обратном. Наверняка специально увеличивает себе нагрузки ради тренировки. Не жалел собственных сил, зная, что скоро может хорошо отдохнуть.


Крылатый сел, чуть привстав на задние лапы, подзывая к себе человека. Надо встать прижавшись спиной к его груди и крепко пристегнуться в нескольких местах. Но и человеку для полета с грифоном желательно носить не любую одежду, лучше специальную, в которой предусмотрены крепления. Тогда руки будут относительно свободны, а иначе придется вцепляться обоими за ремни.


— Ты быстро сам пристегнулся. Уже имел дело с грифонами?


— Да, я прежде служил в ордене… — соврал человек.


На грифоне, без полного комплекта всадника, держаться трудновато, но лететь предстояло недалеко. Странник подивился выносливости этого существа. Крылатый взвился в воздух, и человек увидел, что земля резко ушла вниз.


Грифон мчался над полем и попутчик с восторгом видел как оно пролетает внизу. Как от ударов крыльев по воздуху прогибается невысокая пшеница.


Полет закончился очень быстро, недалеко от полосы раскидистых деревьев вдоль реки.


Пробившись через крапиву и лопухи, человек и грифон оказались в желанной тени высоких вётел, нависающих над речкой. Вода тонким слоем струилась по светлому галечному дну. Солнце местами пробивались сквозь листву и игриво подсвечивало некоторые его участки.


Крылатый шагнул с низкого берега, прошелся, чувствуя как приятно холодит подушечки лап, погруженных в тонкую пленку водного потока. Гладкие камешки чуть поддавались под его весом, вдавливаясь совсем неглубоко, дно казалось надежным.


Посреди речки небольшая отмель с крохотными травянистыми островками. Местами вода темнее там где дно тинистее и глубже под толстыми нависающими деревьями.


После прогулки под жарким солнцем вода манила, приятно было даже просто любоваться ею. Но пить ее человек да и грифон не собирались, зная что сюда изредка пригоняют на водопой скот из ближайшей деревни. Источник где можно попить немного дальше. Надо только перейти речку.


Грифон, даже не снимая сбрую, зашел туда где поглубже и раскинув крылья, плюхнулся, ложась в воду. Но долго задерживаться не стал, чувствуя что вода все равно холодная, несмотря на жаркую погоду. Поднявшись он отряхнулся не сразу, а вежливо отошел, чтобы не забрызгать человека.


На противоположный берегу, среди крапивы глаз привычно замечает растущую на самом краю воды мяту. Пальцы сминают листок и запах мяты подтверждает догадку.


Ручеек впадает в речку над омутом, поэтому лучше обойти это место по берегу, хоть под ногами в крапиве попадаются старые сучья и ветки. Шум речки заглушает слабое журчание родника, но тому кто здесь был не раз найти его удается без труда.


Тоже камешки на дне, слегка потревоженный ил. Чуть различимый звук комара.


Мокрый грифон подошел к берегу и разлегся сушиться на старом наклонном дереве, свесив крылья почти до темной воды неглубокого омута. Прикрыл глаза. Через прорехи в ветвях местами проникал солнечный свет, чуть касаясь грубой коры и разбрасывая блики на ленивой водной глади, не достигая илистого дна.


Человек присел на поваленное дерево рядом.


— Я из города, — сказал грифон, подразумевая, что только Фирнберг может с полным правом в этой стране именоваться городом. — В последние дни часто летаю над этими местами. Чуть отдохну и до вечера вернусь.


— Я тоже направляюсь в столицу, — признался человек.


— Тебе туда пешком еще дня три идти по этой дороге.


— Я не тороплюсь, потихоньку дойду.


Дороги в обитаемой части герцогства издавна считались безопасными. А вдоль этой даже есть приличное жилье где переночевать.


А молодой грифон, слегка обсохнув, вышел на дорогу и отправился в полет, возвращаясь домой, ведь лететь ему еще долго.


Город Фирнберг находился на западной стороне восточного горного хребта, пристроенный к одному из его ответвлений.


Жаркая погода никогда не продолжалась долго, она не в состоянии была прогреть насквозь толстые стены его домов, под сводами замковых залов летом всегда сохранялась приятная прохлада.


Сквозь город пробивалась неширокая и очень быстрая горная речка, струящаяся по каменистому дну, выдавая надежность основания городских стен.


Улицы в Фирнберге, особенно на склоне, издавна строились двухъярусными. Края улицы вдоль стен домов были на половину человеческого роста, а где и на рост человека выше чем центр. По центру улиц проходило что-то вроде облицованного камнем канала. Летом по его дну можно ходить, а зимой он заполнялся снегом, который сбрасывали с краев улицы. Несмотря на не очень суровую зиму, снега в Фирнберге выпадало много. Снег с далеко выступающих крыш сходил в канал, а пешеходы могли безопасно ходить вдоль стен. Не опасаясь сползающего снега и характерных для здешнего климата живописных сосулек. Весной по каналу стекала талая вода.


С высоты летящему грифону видны крыши из плитняка, местами позеленевшие от мха. Массивные, поддерживаемые мощными балками из негорючего дерева. Такие не провалятся даже если на них приземлится грифон.


Зимой жители, если надо, сами счищают сугробы с не слишком крутых крыш, а иногда нанимают за пару мелких монет молодых грифончиков, если надо убрать снег или сосульки откуда-нибудь с неудобной высоты.


Нижние кварталы торговые и ремесленные. Там располагаются кузницы, которые не побоялись построить в каменном городе. Чуть выше по склону дома рыцарской аристократии. Еще выше на третьей ступени возвышается дворец-замок герцога и зал ордена грифонариев. Мимо него еще выше вел Лавинный спуск — улица, названная так, что по ней в снежные зимы часто сходили лавины. Зимой люди ходили только по парапету крепостной стены. Наверное Фирнберг единственный город в котором по улицам могут сходить лавины. Над этим районом, выше всего над городом находились башни грифонов.


Крепостные стены удивляли очень высокими зубцами. За ними мог укрыться не только человек в полный рост, но и грифон.


Столица располагалась не очень далеко от границ, но хорошо укрепленный, практически полностью каменный город, не только управлял герцогством, но и был главным стражем страны. Ни одна армия не посмеет вторгнуться вглубь малозаселенных территорий, оставив за спиной такой город. А брать его в осаду за всю историю мало кто отваживался в своем уме.


Осаждать крепость с высокими стенами, которую защищают летающие существа, это безумие когда у вас летающих почти нет.


Высоко на стенах и башнях в разных местах видно что-то похожее на подъемные мосты, которые обычно бывают перед воротами замков. Но эти поднятые мосты располагались на большой высоте и могли бы показаться творением сумасшедшего, если не знать, что предназначены для летающих существ. С этих открывающихся на цепях трамплинов удобно взлетать грифонам, обороняющим замок.


Закрыты поднимающимися решетками выходы на большой высоте, с порога которых рискнул бы шагнуть только тот, кто уверен, что раскроет крылья после прыжка.


Южная стена герцогского замка, почти соединенного с крепостью ордена грифонариев, видна издалека.


Мощные контрфорсы серого камня врастали в скалу на которой высится замок. Они очень широки в основании, а выше не так сильно выступают из стены, наверху смыкаются в арчатые основания поддерживающие зубчатый парапет стены с нависающими бойницами.


На недосягаемой высоте меж контрфорсами видны большие, очень высокие, окна орденского зала и такие же в герцогском замке. Несмотря на недоступность для всех, кто не умеет летать, они защищены мощными кованными решетками, которые не взломает грифон. Возможно не проломит даже дракон, даже если попытается ударить всем своим весом, рискуя покалечится.


Еще выше башни с зубчатыми коронами верхних площадок, которые венчают конусовидные крыши со шпилями.


Этот город не боялся огня.


Еще много поколений назад был найден способ пропитки древесины смесью, приготовляемой из минеральных веществ, которые добывали в местных горах. Древесину для этого выбирали не очень плотную, которая легко обрабатывалась и хорошо впитывала горячий раствор.


После пропитки древесина становилась совершенно не горючей. Смесь цементировала дерево изнутри, оно становилось отчасти подобным камню. В зависимости от того как долго ее обрабатывали. И в таком окаменевшем виде не поддавалась гниению.


Бревна пропитывали уже после отесывания топором, потому, что потом дерево становилось жестким, но при этом не хрупким как камень. Иногда бревна пропитывали уже уложенными в строение, потому, что они после насыщения каменеющим раствором становились чуть тяжелее, учитывая размеры, прибавка получалась немаленькой.


Такое строительство медленное, но зато если уж построили то это надолго…


Из таких окаменевших бревен получались идеальные балки перекрытий для каменных замков. Даже каменный замок не вечен из-за того, что в нем рано или поздно сгнивает деревянные перекрытия, даже в каменном замке бывают очень опасные пожары, когда в нем горят внутри эти перекрытия и деревянные полы.


В столице герцогства издавна почти все старались строить с использованием негорючей древесины. Город был каменным, но все перекрытия, балки, потолки, чердаки делались из не гниющей и огнеупорной пропитанной древесины.


Такая древесина очень ценилась и за пределами герцогства, подобный материал казался незаменимым строителям замков. И по рекам Фирнберга бревна доставлялись в другие королевства в те годы когда не было войны.


А в самих отдаленных районах герцогства и северных баронствах порой замки целиком строились из окаменевшей древесины. И обычные деревянные строения в прохладных странах могут стоять столетиями, если построены с умом. А если дерево впитало в себя свойства камня, то может совсем не боятся веков, возможно, вытерпит и тысячелетия. Это была особая архитектура, которая позволяла то, чего не добиться с помощью камня, но при этом дающая надежную защиту.


…Узкие тропы ведут вглубь сумрачного леса у подножия предгорий. Через глубокие овраги можно перейти по старым деревянным мостам из толстых бревен, густо обросших мхом, которые не сгнили за века.


Любопытный и неосторожный путник может попытаться подняться в заброшенные деревянные башни и вышки, которые долго сопротивлялись времени, но теперь выглядят страшновато. Обросшие, с прогнившими проломами, в которые на протяжении поколений просачивалась дождевая вода.


Попадаются даже замшелые деревянные замки, которые несмотря на ветхий вид будут стоять еще столетиями. На деревянных башнях выросли кривые деревья и кусты, сквозь потолки проросли корни, обвивающие обманчиво дряхлые стены.


Разумеется, что не везде есть возможность обработки дерева негорючей смесью, а камня в горах много. Так что чаще всего в самой населенной части герцогства строения были каменными, только с негорючими деревянными перекрытиями, полами и лестницами между этажами.


Очень давно природа сама подсказала фирнбергским алхимиками секрет камнеподобной древесины.


Сокрытые в потаенных долинах доисторические полуподземные кромы, на крышах которых уже растет старый лес, тоже построены из дерева, ставшего камнем. Это доказывает как далеко в прошлом уже это умели.


Иногда старые деревья, росшие в некоторых особых местах, в уединенных долинах весточного хребта, каменели сами, пропитываясь водой, сочащейся из теплых минеральных источников. Некоторые начинали каменеть еще при жизни, но чаще сохранялась нижняя часть дерева, которая ближе к почве. Обычно нижняя половина или треть, но не верхушка. Сохранялась неравномерно, зияя дуплами, покрытая мхом и лишайниками. Бывало что на останках старых мощных деревьев вырастали молодые деревца, словно на скалах.


Корни древних окаменевших деревьев скрепляли подмытые склоны некоторых холмов, свисая словно позеленевшие сталактиты над некоторыми теснинами и оврагами. Под каменными корнями темнели причудливые гроты, норы вели в логова зверей.

* * *


Крылья перепонкой снизу чувствуют под собой еще не остывший воздух недавно наступившей ночи. От холмов вверх еще тянутся ослабевшие восходящие потоки. Но я в них сейчас не нуждаюсь.


Внизу расстилается лес сквозь который местами поднимаются заросшие соснами холмы. Я миновал вершину очередного, глянув сверху на вершины деревьев.


Я выбрал для полета самую темную безлунную ночь, небо затянуто пеленой облаков. В такую погоду люди почти ничего не видят, им не понять каким ярким для дракона может быть зеленоватый звездный свет, прорывающийся через прорехи в облаках. Говорят, что для людей ночь серая и черная.


Однако, увидеть меня могут грифоны, их ночное зрение не сравнится с драконьим, но все же во тьме они видят лучше чем люди.


Надо лететь в дождь, пернатые не любят зря мокнуть. Я слышу, что в нескольких днях пути к югу от реки идут последние в конце этого лета грозы. Только я могу слышать этот очень отдаленный гром. Может быть следовало затаится и подождать, прежде чем отправляться в полет.


Если не буду торопится то достигну окрестностей Фирнберга ближе к дождям. А пока лечу над малозаселенными территориями, каких в герцогстве большинство.


Я неспеша набирал высоту. Облачность низкая, надежнее лететь в слое облаков, тогда даже грифон не сможет случайно увидеть, но на высоте сыро и холодновато.


Самые лучшие ночи для моего полета это ночи прохладного тумана, которые чаще бывают в конце лета или осенью. В тумане грифонам не помогает их прекрасное зрение. А для меня самый густой туман прозрачен, если я захочу видеть свет тепла. Грифоны его не видят потому что сами всегда теплые, а не как я.


В облаках всегда туман, и низкие тучи надежно могут скрыть меня.


Я вижу как внизу блестит в свете очень слабого света облачной ночи полоса реки, вижу свое отражение в темном зеркале лесного озера. Но не последовал вдоль большой реки, понимая, что людские поселения чаще всего располагаются по берегам. Я не нуждаюсь в ориентирах вроде рек или дорог, особенно если надо всего лишь соблюдать направление на восток в сторону другой стороны герцогства. До столицы все равно еще очень далеко.


Теплая ночь. В сыроватых низинах под деревьями скапливается слабый запах очень долгого грибного сезона.


Я еще долго летел над лесом пока не начало светлеть, а облака к рассвету поредели. Рассвет начинаю видеть гораздо раньше других и предрассветные часы для меня не серые, их окрашивает странное зарево предшествующее самым ранним лучам восхода.


Солнце должно было появиться впереди, оно уже слабо озаряло облака, туман проявлялся в долах меж холмами еще дремлющего мира.


Будет солнечный день, не последний солнечный день, но уже кажущийся особенно нежным в предчувствии начинающейся осени, когда каждый лучик кажется ценнее.


Сверху видно как от деревьев на невысоких холмах, сквозь наполненный солнечным светом туман, заполняющий долы, протянулось множество преувеличенных теней, выглядящих в нем объемнее, многослойнее. В низинах туман плотнее, но еще не подсвечен.


Я скользил все ниже, по верхнему краю тумана поднимающемуся над кронами, и навстречу слабо блеснувшей сквозь его пелену водной поверхности.


Крылья, всколыхнув туман, остановили полет, влажная земля упруго приняла тяжесть моих лап.


Я вышел на берег пруда, вздрогнуло от близких шагов зеркало воды. После долгого полета хотелось пить.


На меня смотрело отражение взрослого, можно сказать матерого, красного дракона. Несколько капель воды упало с шипов на нижней челюсти, подернув рябью отражение мрачного взгляда глубоко посаженных желтых глаз с вертикальным зрачком.


Не удивительно, что меня теперь грифоны пугаются, несмотря на всю их хваленую храбрость.


Распахнул крылья. С нижней стороны видно какие они волокнистые. На сгибах крыльев по внушительному когтю на крылевом пальце.


Протяжно зевнул, показав себе внушительные клыки. Отражением я остался доволен.


Оттолкнулся задними ногами, тяжело взлетая.


От удара крыльями об воздух всколыхнулась вода у берега, и уже сверху я увидел как расходятся по глади круги. На миг они прошлись бликами по отражению распростертых над прудом крыльев.


Несколько лет в герцогстве и окрестных владениях велась на меня охота. Я не сомневался, что она продолжится снова.


Но я уже не тот что прежде.


…День провел в лесной глуши, практически не опасаясь что на меня кто-то наткнется. Похоже что и в следующую ночь полета меня меня так и не заметили.


Места еще пока безлюдные.


Ближе к столице и самому заселенному южному краю потянулись дубравы и одинокие могучие дубы, которые специально сохраняли на вершинах холмов, возвышавшихся над полями.


Совсем недавно трава на холмах под дубами была зеленее, и здесь крестьяне собирали ягоды в один из двух месяцев лета, которые можно назвать жаркими по местным меркам.


В такие дни воздух поднимает с собой наверх из ложбин меж холмами теплый аромат вянущих ягод, смешанный с запахом нагретых солнцем трав. Эти ягоды теперь кажутся такими мелкими мне, взрослому дракону.


В долах вдоль ручьев и речек попадались деревеньки, обычно с запрудой. Вокруг прудов росли ветлы, нависая низко над темной водой.


Где-то там внизу под кронами раскидистых деревьев поскрипывали водяные мельницы, а неподалеку от приречных рощиц попадались крыши домов, где живут люди.


У них свои дела, и не каждый поднимет взгляд, чтобы сквозь ветви увидеть пролетающего где-то вверху дракона. Разве что на миг закрою солнце.


Временами из под деревьев блистала вода, выдавая что я еще лечу над речкой, которая продолжается под прибрежными вётлами да показывалось очередное человеческое поселение.


Я как раз пролетал еще над одной небольшой деревней. И уже не в темное время суток, что могло показаться опрометчивым.


Да, уже не очень таясь, летел над речками, скрытыми почти сомкнувшимися ветвями вётел, миновав так немало деревень.


Я не зря стараюсь летать вдоль рек, хоть там больше человеческих поселений. Есть причина.


Возможно какой-нибудь человек, сидящий на берегу речки, услышит звук потревоженного крыльями воздуха, увидит тень, что затмит просвет между древесными кронами. Но если рядом нет никого из грифонов то весть о моем появлении достигнет столицы не скоро.


Другое дело если наткнусь на кого-то из пернатокрылых. Рано или поздно я должен повстречать какого-нибудь из них.


Рядом с одной из следующих деревень так и случилось.


Навстречу мне снизу поднимался грифон. То, что осмелился решиться в одиночку на бой со мной, было похоже на то, что он безрассудно смелый.


С ним, конечно, справлюсь, поскольку превосхожу его силой и живучестью, но может быть он умелый воин, и успеет нанести мне какие-нибудь повреждения? Я ведь драться не особенно хорошо умею, никто меня не тренировал и опираюсь только на естественную физическую силу дракона. Конечно самое уязвимое у дракона место это летательная перепонка.


Из-за того, что она волокнистая снизу, порвать ее труднее чем стальную сетку, но если грифоны в бою вполне способны разорвать на рыцаре кольчугу, то остаются опасения, что и перепонку повредить смогут, хотя я не собирался проверять такое предположение.


Поэтому мне необходимо победить его совершенно без риска для себя. Ранение над вражеской территорией мне совсем не нужно, оно может означать для меня смерть.


Сложив воздухе крылья, я как камень устремился вниз, падая на грифона. Когда я на него обрушился, мои крылья были сложены и прижаты, чтобы не дать ему ни одного шанса ударить по перепонке. Падение на него ошеломило грифона, в этот момент я вцепился в пернатого когтями, не давая ему вырваться из захвата, стараясь, чтобы он почти не мог двигаться. Только после этого я развернул крылья и попытался затормозить падение.


Приземление получилось не совсем удачным. Я успешно коснулся земли, но не удержался на ногах, держа вырывающегося грифона и повалился сверху на него. Грифон, придушенно вскрикнул.


Теперь я мог получше неторопясь рассмотреть моего нового пленника.


Похоже он сильно пострадал от моего нападения. Спина его была в крови, от моих когтей. Но надеюсь, что кости пернатого не переломаны.


— Почему ты напал на меня в одиночку? — спросил я его, смотря в его глаза, которые выражали решительность и тоску.


— Чтобы задержать тебя и дать моим товарищам возможность убежать.


Как благородно, подумал я. Только вот его товарищи возможно на его месте не стали бы так рисковать жизнью. Грифонов вокруг не видно, значит просто люди.


Только что мне с ним теперь делать? Отпустить я его не могу, прикончить не хочу.


Пернатый пленник вел себя в моих лапах оцепенело, боясь лишний раз пошевелиться.


— Отпустить не могу. Выбирай, — сказал я ему, — Если я отпущу тебя, то ведь ты потом на меня снова нападешь. Ведь так? И не один. Поэтому мне надо тебя как то обезвредить, чтобы ты больше не смог на меня напасть. — При этих словах грифон поежился, — Как я тебя могу обезвредить? Что смогу сделать чтобы ты не мог быстро сообщить обо мне? Разве что крыло тебе сломать.


Грифон недоверчиво вздрогнул, пытаясь осознать предложение. И через несколько мгновений до него дошла серьезность положения. Он не дурак, правильно понимает, что в моем положении это, наверное, единственная возможность избавится от ненужного летающего пленника не убивая.


Жить ему хотелось, но невыносима была мысль о боли и невозможности летать в ближайшую пару месяцев. Или сколько у них там зарастают переломы. Говорят, что у грифонов заживляется все получше чем у собаки.


Я расправил его крыло, ухватился поудобнее.


— Только прошу, аккуратнее, чтобы кости могли потом срастись…


Я взял его крыло в обе лапы, ощущая теплые гладкие перья, любуясь совершенным строением и красотой.


— Нет, я не могу просто так взять и сломать тебе крыло. В бою, возможно, но вот когда ты просто лежишь передо мной, нет! Я не буду ломать тебе крылья, но отпускать не буду.


— Убьешь?


— Ну конечно же нет. Просто пока не знаю, что буду с тобой делать.


Я сграбастал грифона, подтащив к себе, хотя он и сопротивлялся. Задрав его голову кверху, нащупал оперенное горло когтями.


Сквозь перья я почувствовал, как он дышит.


— Выпусти меня! — зарычал он.


Покрепче ухватив, чтобы он не вырвался, я мощно взмахнув крыльями, поднял его и взлетел.


— Куда ты меня несешь?!


— В свою берлогу.


— Зачем?! — взвыл грифон в панике.


Грифон был перепуган, подозревая, что я могу захотеть для него чего-нибудь совсем нежелательного и снова попытался вырваться.


Никакой берлоги у меня в здешних местах не было. Только знакомая заброшенная каменоломня, которую помню еще со времен давней охоты на меня. Там можно было поговорить с пернатым пленником не торопясь.


Грифону не хотелось думать что можно было так просто убить его, его с кем только что разговаривал, живого и мыслящего! После того как дракон говорил с ним, грифон уже не воспринимал его как всеуничтожающего монстра.


Хотя дракон ему угрожал, но ведь не разрывал же в клочья сразу, поэтому можно было надеятся. Ведь правда же?


— Почему ты такой озлобленный? — спросил грифон, не поспевая за шагающим драконом.


— Ты еще не улетел? — оглянулся я, — тебе, что мало неприятностей от меня досталось?


— Ты меня отпустил, значит ты хороший и мне не надо тебя боятся.


— Может быть у меня было доброе настроение? Что, кстати, редко бывает. Пользуйся моментом и убегай, пока я опять не захотел тебя когтями пощекотать.

* * *


Уже не так далеко от города Фирнберга меня заметили снова, и не просто заметили.


Отряд грифонов начал окружать, и хотя дракон значительно сильнее грифона, их силы были явно превосходящими. Я точно не смогу справиться с ними всеми, они несомненно постарались бы порвать перепонку крыла, прежде, чем улечу.


Еще я знал, что в драке грифон не может бить по глазам. У них на это непреодолимый врожденный запрет, такой что лапа сама отдергивается. И это хорошо для меня.


Правда с грифонами прибыли двое стрелков, но их я не принял всерьез.


Впереди виднеется небольшое озеро или пруд, к которому поспешил. На глазах у удивленных преследователей, я нырнул, окатив волной покатые берега. Пусть попробуют достать меня там! Не сомневаюсь, что в драке под водой у меня будет преимущество над грифоном.


Грифоны столпились на берегу, глядя на озерцо, где я скрылся. Но я поднял со дна хвостом муть и меня в воде не стало видно. Стрелять было бесполезно, потому, что чешуя моя и так почти неуязвима для стрел, даже когда видишь, куда стреляешь.


Озеро окружено грифонами. Я оказался в осаде, но дракон может провести под водой довольно много времени, не задохнувшись. Грифоны озадаченно смотрели в воду. Никому из них не хотелось лезть туда. Дело не в том, что грифоны боялись воды, они ее не боялись, но лезть в мутную воду к дракону…


Они меня не видели. А я, затаившись, выжидал.


Грифоны оказались перед затруднением, так как не знали толком, что делать дальше. Один из них, видимо отчаянный храбрец безрассудно сунулся в воду. Он только неосторожно опустил туда лапы, но я воспользовался оплошностью.


Ухватил его челюстями как акула и утащил под воду. Грифон бился под водой в моих лапах, захлебываясь. Я топил его и он сопротивлялся все слабей.


Грифоны на берегу в ужасе смотрели на темную воду где исчез их товарищ.


Я почувствовал, что грифон, которого топил, уже потерял сознание. Тут меня пронзила мысль, что мне было бы невыносимо жалко утопить его насмерть. Мне, в сущности, нравились грифоны.


Я поднял потерявшего сознание мокрого грифона на поверхность воды. Противники чуть было не начали стрелять, но поняли, что это их-же товарищ, которого они считали пропавшим навсегда.


Пара грифонов бросилась в воду, в надежде спасти товарища. Они не могли поступить иначе, и рисковали жизнью чтобы спасти своего. Они заслуживали моего уважения. Но я как раз на то и рассчитывал, что они полезут спасать друга.


Молодцы, подумал я, вы мне нравитесь. Гораздо разумнее бывает не убить, а ранить противника, чтобы его товарищи отвлекались на заботу о раненом. К тому же он может быть приманкой.


Я схватил одного из грифонов, бросившихся на помощь, за ноги и тоже увлек в глубину. Он бил меня сильно, но ничего не видел в мутной воде, поэтому я подождал, когда пернатый тоже наглотается воды, а потом потерявшего сознание тоже выбросил на берег.


Было бы выгодно сломать ему крыло, чтобы он из-за ранения надолго выбыл из рядов моих противников, но у меня лапа не поднялась калечить полуутонувшего и потерявшего сознание, который и так был чуть живой. Вот так вот просто сломать это живое крыло с мокрыми перьями я бы не смог. К тому же я видел, что он прыгнул в воду ради спасения друга.


Теперь грифоны не решались подступиться к воде. Они оттащили от воды своих «утопленников» и пытались оказать им какую-то помощь. Другой мокрый грифон из тех двух, бросившихся спасать утонувшего, сам выскочил на берег и помогал тащить потерявших сознание. У меня не было времени им занятся, когда я топил другого.


На берегу стояло трое грифонов, которые думали наверное, что находятся на безопасном расстоянии от воды. Я решил, что они заблуждаются.


Выпрыгнул из воды на них, подняв тучу брызг. Одного я сшиб сразу, второго ударил крылом и разворачиваясь смахнул третьего хвостом в озеро. В драке с грифонами как можно плотнее сложил крылья, чтобы не подставлять перепонку. Но я не стал долго задерживаться на берегу, дожидаясь, пока все остальные нападут на меня, а схватил ближайшего грифона и тоже утащил в воду.


Неподалеку высится старый полуразрушенный мост, каменные опоры которого видны и из под воды. В следующий раз я всплыл прямо под ним, таща сразу двух схваченных. Одного в пасти, а второго лапами.


Мокрый грифон поднялся и смотрел на меня. Он чуть не захлебнулся, я вовремя вытащил его. С его темных крыльев капала вода, мокрый мех облепил мускулистое тело и теперь было видно какое оно стройное и жилистое, грифона шатало, но он попытался идти в мою сторону.


Я посмотрел на другого грифона, которого затащил под мост и который сейчас лежал у моих ног. Только сейчас до меня дошло, что лежащий грифон отличался от вошедшего. Раньше я не обратил внимание на их различие, но сейчас я знал, чем отличаются самцы и самки у пушистых, и догадался, что захваченный мной первый грифон оказался самочкой. Вот почему этот второй грифон так рисковал жизнью, чтобы спасти ее, чуть не утонул и сейчас готов сам лезть в мою пасть, это видимо была его возлюбленная. А эта темно-серенькая грифоночка и на самом деле была симпатичной. Было в ней что-то стремительно-стройное и одновременно очень нежное.


Я подумал, что грифоны красивее львов, ведь способность к полету предъявляет к ним еще более жесткие требования, чем к обычным крупным хищникам. Я погладил недлинную пушистую шерстку грифоночки своей когтистой лапой. Самочка была без сознания, но дышала ровно.


Мокрый грифон, оставляя дорожки из стекающей по его лапам воды, брел ко мне, не имея сил, чтобы бросится.


— Отпусти ее! — прохрипел он, — я сам иду к тебе, лучше захвати меня…


— И какой смысл мне тебя захватывать?


Хорошо, что на юге я натренировался взлетать прямо из воды. Для пернато-пушистых преследователей это оказалось неожиданностью. Они могли лететь и с промокшими крыльями, но теперь сильно отставали. А специально выбрал путь вдоль реки, чтобы нырять в нее время от времени.


Нагнали они меня нескоро. Из них особенно был заметен темный, почти черный, который все пытался ринуться наперерез. Когда я ненадолго приземлился около воды, он оказался рядом. Близко, но так что я не мог его достать.


— Почему это вы, рабы людей, мешаете мне летать там где я захочу? — произнес я высокомерно.


— Мы не рабы людей, — вспылил грифон. — Мы служим им потому, что так пожелали боги, это их воля, а не воля людей!


— В таком случае вы рабы богов.


— Но не людей! — отряхнулся грифон.


— Что это ты так стыдишься своих командиров?


— Я просто хочу сказать, что люди сами по себе бы нас не смогли подчинить. Нас значительно меньше чем людей, но с грифонами человеческая армия не может бороться сама по себе. С теми, кто по силе не слабее тигра и при этом летает, разумен и сам может собираться в отряды, не справится ни одно королевство.


— И боги приказали вам служить людям.


— Да, может быть, для равновесия.


— А может быть просто потому, что люди их рабы, а вас они сделали их слугами.


— Этого никто не знает. Никто не помнит когда грифонов заставили подчиняться людям, самих богов тоже никто никогда не видел… некоторые утверждают, что богов вообще нет. Но…


— Но есть закон, который вы не можете преступить. И он действует.


— И он действует. — Помрачнел грифон.


— Потому, что если вы перестанете служить людям, то потеряете способность летать.


— Вот именно.


— Я дракон, но при этом знаю, что полет грифона почти так же неестественен для природы как и полет дракона. Крылья не смогли бы поднять такое тело сами по себе. А грифон мог бы только прыгать с высокой скалы и планировать, но не поднимать всадника. Курица не разобьется, если ее сбросить с любой высоты, но она не способна туда взлететь.


— Твои сравнения оскорбительны, но в них есть доля истины. Боги, по легендам, могут лишать нас способности к полету, в любой момент. Если это застигнет в воздухе, мы конечно не разобьемся, кое-как приземлимся, но вот взлететь снова уже не получится… Но такое случалось редко всего несколько раз за всю историю. И грифонам приходилось подчиниться.


— Были отдельные бунтари, которых не постигла кара.


— Бунтари одиночки всегда были и будут. Грифонов лишают способности к полету только когда они во множестве отказываются служить людям. Эта кара может постичь целый народ, а не одного мятежника.


— А вот на драконов это совсем не распространяется, — не без удовольствия заметил я.


— Откуда ты можешь знать? Ты же всегда был один.


— Драконы всегда считались как-то сами по себе… Вообще, странное дело, богов этих вроде бы нет. Что говорит о их присутствии только странные алтари и россказни людей. А вот законы их до сих пор работают…


— Кто-то ведь следит за их исполнением.


Темный грифон посмотрел на меня с подозрением.


— Мне интересно почему мы встретили тебя в такой близости от Фирнберга. Почему ты летал неподалеку от города и чего высматривал?


— Может быть мне захотелось посмотреть на главный город герцогства?


— Скажешь, что ты появился в этом районе из простого любопытства?


— А почему нет?


— И ты пошел на риск ради этого? Подозреваю, что ты приблизился к столице не просто так. Ты замышлял что-то против города.


— Какая недоверчивая птичка. И почему тебе всюду мерещится злой умысел?


— Мне не важно, что ты замыслил, — ухмыльнулся грифон. — Твой план все равно был обречен на провал. Твой знакомый чародей Сартанакс разве не говорил тебе, что дракон не может летать над Фирнбергом? Его знали где строить. Есть в мире несколько мест, где не действует способность драконов к полету и город специально был основан в одном из таких.


— Как интересно…


— Удивительно, что ты не знал. К городу тебе пришлось бы подкрадываться уже пешком. И ты не смог бы перелететь через стены.


— А вы?


— Грифонам тоже сложнее летать над городом. Но мы обычно там взлетаем с верхних башен. А для дракона полет там невозможен полностью.


— И никто не знает почему так? — осведомился я вкрадчиво.


— Можешь не надеятся, тебе никто не скажет потому, что никто не знает. Даже если у тайны была разгадка то она истаяла в глубокой древности. Пусть тебя не занимают тайны былых эпох. Зря подкрался слишком близко к городу, дракон. И теперь потеряешь свободу или жизнь.

* * *


Похоже на этот раз я попался. Грифоны окружили меня, причем я находился на дне оврага, почти ущелья, а они сверху на каменистых склонах. Ситуация мне сильно не нравилась. При таком превосходстве в численности противника я проиграю.


— Эй, дракон! — говоривший это темнокрылый вожак грифонов поглядывал на меня сверху, издалека, — На этот раз ты от нас не уйдешь!


— Эй птичка, иди сюда, — поманил я его.


— Что ты хочешь?


— Переговоров.


Грифон подобрался поближе, все еще оставаясь в недосягаемости от моих когтей.


— Может быть вы меня одолеете, но подумай сам, — начал я, пытаясь воззвать к здравомыслию грифоньего командира, — прежде чем вы меня убьете, я успею убить и покалечить много ваших. Тебе придется хоронить друзей или самому навсегда лишиться возможности летать… ведь ты, я знаю, пойдешь в бой вместе с первыми.


— Я не боюсь. И никто из нас не испугается боя с тобой, — грифон откликнулся и это было хорошим знаком. Главное, что с ним можно говорить, а возможность говорить — это первый шаг к тому, чтобы договорится.


— Подумай о детях, которые будут плакать по погибшим родителям. Неужели тебе не жалко твоих друзей?


— Чтож, это конечно меня не радует, но такова судьба воинов. С чего это ты, ящер, начал жалеть грифонов?


— Кто же их пожалеет еще, если командиру безразлична их судьба? — послал я ему упрек. — А я всегда щадил жизни твоих бойцов.


Грифон наверху нахмурился.


— Но мы не можем отпустить тебя. Не надейся на это. Недопустимо, чтобы ты летал на свободе. Мы тебя остановим, даже если кому-то из нас придеться погибнуть.


— Погибшие будут в любом случае. И не один и не два. Ты сам понимаешь. Но, если вы пообещаете достойно обращаться со мной, я сдамся вам в плен. И никто не погибнет. Но ты должен поклясться, что не причинишь мне вреда.


— Ты сам сдашься? — поразился пернатый.


— Это лучше, чем быть убитым, хотя я разорву перед этим пять-шесть грифонов.


— Шесть не получится, — уверенно возразил темнокрылый грифон.


— Ну, ладно, пять. С половиной.


— С какой половиной? — возмутился грифон моим расчетам.


— Главное, чтобы этой половиной не стал ты.


Пернатый вздрогнул.


Грифоний командир был несколько удивлен так легко доставшейся ему победой. Ведь он ожидал отчаянной драки с загнанным в угол разьяренным летающим ящером. И несмотря на присущую грифонам отвагу, холодок смертельного страха щекотал и его живот.


Я терпеливо ждал пока мне делали намордник из связанных цепей. Сначала хотели связать и ноги, но кто меня тогда потащит? Пришлось пообещать, что не попытаюсь драться или бежать, поскольку бежать по земле от летающих грифонов бесполезно.


Грифоны не знали, что делать с моими крыльями.


— Придется проткнуть в них дырки для веревки, чтобы связать.


— Нет, я это не позволю.


— А мы не можем допустить, чтобы ты шел с несвязанными крыльями. Кто удержит тебя, если ты захочешь взлететь? У нас не хватает веревки, чтобы примотать твои крылья поверху.


— Ну так слетайте за веревкой! Вы летающие или вам тоже уже кто-то крылья связал? А я подожду. Мне теперь спешить некуда.


Грифоний командир нервничал, но все равно послал одного из своих воинов за веревками. Возможно он не очень упорствовал с желанием продырявить мне крылья, потому, что ему, как крылатому самому была ненавистна идея так калечить летающее существо.


Наступала самая напряженная стадия моего пленения. Кому-то надо было одеть на меня намордник, а потом обвязать крылья веревкой.


Сначала мне приказали опустится на землю, сверху напрыгнули несколько грифонов, крылья приказали развернуть и на каждом повисли по два грифона, прижав их к земле. Один запрыгнул на шею и рискуя поранится об шипы, схватил меня за рога и попытался всем своим весом пригнул мою голову. Нашелся храбрец, который подошел спереди держа в лапах связанные цепи.


— Тебе страшно, — констатировал я, втянув воздух.


— Страшно, — честно согласился взъерошеный пернатый. — Но ты попался.


— Не затягивай сильно, а то я не смогу говорить.


— Вот и прекрасно, — откликнулся командир. — Ты и так слишком много говоришь.


— А если ваши знатные захотят меня допросить?


Вскоре на морду мне одели цепи, для надежности привязав их к рогам.


Но это было еще не все. Меня заставили приподняться и прижать крылья пока их приматывали связанными веревками. Для того, чтобы надежнее затянуть одному грифону пришлось полезть мне под брюхо. А ведь мои лапы были пока свободны. Если я полосну грифона когтями, то это совсем не то, если меня захочет поцарапать он, учитывая разницу в толщине шкуры.


Грифоны были напряжены и явно нервничали.


Но я вел себя послушно. И вскоре процессия двинулась по дороге к городу.


Я шел в центре, медленно переставляя стреноженные лапы, а по боками за веревки и цепи меня придерживали грифоны. Пара пернатых постоянно находилась в воздухе. Эти готовы были сразу бросится сверху, если я попытаюсь вырваться.


Мы шли довольно быстро по человеческим меркам, потому, что даже если я иду медленно, то благодаря длине лап человеческим стражникам, тащившимся позади, приходилось поспешать.


Меня вели под конвоем в город.


Надо признать, что когда идешь пешком, да еще в плен, то путь становится невероятно длинным. Но я шел, оставляя на пыльной глинистой дороге отпечатки когтистых лап.


Я заранее знал какое место выбрали для моего заключения. Южные ворота Фирнберга вели не в сам город, а на отгороженный крепостной стеной пустырь между городом и сторожевым замком, это пространство — необходимая часть обороны. Каждый смыслящий что-то в осаде городов знает, что если вы хотите защитить город с помощью замка, то замок должен быть отделен от города.


Замок гораздо труднее осаждать чем город, там протяженность стен меньше, башни выше, и, самое главное, нет мирного населения на которое надо тратить продовольствие. Поэтому замки способны продержаться намного дольше чем города. Но пока замок не захвачен победу над городом праздновать рано. Стоит армии захватчика ненадолго отойти как городом вновь завладеют те, кто сидит в замке и вся осада окажется напрасной.


Так вот, Южные ворота Фирнберга не были воротами города, а только воротами второй линии укреплений, которая защищала сразу город и замок с юга. Но эти ворота одни из самых внушительных, они построены одним из прежних воинственных герцогов, который был озабочен подступами к городу именно с юга.


Так уж сложилось, что с юга Фиргбергу всегда приходилось ждать врагов.


Ворота располагались между двух больших башен, соединенных надвратным укреплением с нависающими бойницами. Все из камня.


Под башнями находилось то подземелье в котором раньше, по преданию, при ком то из прежних герцогов, держали дракона. Это подземелье соединялось подъемной решеткой с ямой под подъемным мостом и когда ее поднимали, дракон на цепи выпускался в яму. По замыслу умника, который это все придумал, враги должны были падать к дракону.


Не думаю, что герцог рассчитывал на какие-то преимущества, просто он понимал, что держать в своем замке дракона на цепи это очень престижно. Все будут знать, что под воротам в Финрнберге содержится настоящий дракон, стерегущий подступы к городу и замку.


И не важно, что война давно не подходила близко к столице, а подъемный мост уже много лет ни разу не поднимался.


В общем, мои пленители отыскали место, где меня можно разместить, в назидание всем недоброжелателям герцогства.


Мне приказали лечь на каменные плиты.


На крепостных стенах начал скапливаться народ, по большей части стража и военные, которые узнали о моем захвате первыми. Во внутреннем дворе форта, где меня положили, возвратившихся грифонов встретили как героев. Грифоний командир, которого звали Реас, гордо встал на задние лапы, поставив одну ногу мне на морду, изображая победителя поверженного дракона. Со стороны выглядел он должно быть действительно героически, попирая страшного большого ящера.


Наверное и правда храбрый, уверился, что дракон сдался. А ведь когти мои еще свободны.


Я бы мог цапнуть наглеца за лапу, но пасть связана. Приходится терпеть как он на мне топчется. Грифон запрыгнул выше, торжествующе распахнул крылья.


Потом меня со всеми предосторожностями ввели в подземелье. Несколько грифонов держали концы цепей.


Два часа пытались поднять огромную и очень тяжелую решетку, которая преграждала путь в подземный зал. Ее так давно не открывали, что опасались, что совсем приросла из-за ржавчины и отложений столетней пыли. Но прошлые поколения строителей ладили надежно.


Натянулись старые цепи, скрежет возвестил, что что-то стронулось с места. Решетка поднималась со страшным скрипом, осыпалась сухими ручейками пыль и ржавчина. Рвались полотнища старой паутины, которые тянулись вслед за зубьями решетки.


Потом были еще такие же массивные решетчатые ворота, за которыми чуть ниже старая темница. Та самая особенная темница, где когда-то держали дракона…


На моей шее замкнули толстый и очень ржавый железный обруч, скрепив его забитыми кувалдой штырями. Когда ошейник скрепляли на мне то несколько раз попадали кувалдой по рогам, которые сильно мешались. От обруча тянулась цепь толщиной в лапу грифона. Такие используют для поднимания мостов в замках, тоже ржавая, но прочности совершенно не потерявшая. Ей еще ржаветь и ржаветь. Лет триста прежде чем я ее смогу разорвать.


Над головой решетчатая крышка и моего мнения больше уже никто не будет спрашивать.


Я здесь не просто особенный пленник, но одновременно страж, чудовище, которое как-бы охраняет город.


Считается, что драконы живут в пещерах. А я живу в яме.


Вы можете спросить, в своем ли я уме, если выбрал столь неудобное жилище?


Да, я сам выбрал такую участь, отказавшись от боя и спас свою жизнь и жизнь нескольких врагов. Хотя какие они мне враги? Я всегда старался не убивать их… Теперь решение не изменить.


Я огляделся и подумал, что если здесь до меня действительно держали дракона то, это было очень давно. В последнее время, если здесь и содержали преступников, то это могли быть только провинившиеся грифоны, которых иногда могли сюда сажать как в карцер.


Я нашел несколько перьев.


Мое обиталище похоже на большой котлован со стенами из каменных блоков, куда ведет спуск, который преграждают решетчатые ворота. Над головой массивный свод потолка с широким решетчатым люком. По бокам зала темницы два отнорка, достаточно углубленных, и такой ширины, чтобы дракон мог развернуться. Одно-логово где можно спать, во втором дыра, куда утекает вода.


В целом просторно, даже дракону не тесно.


Есть еще одна массивная решетка, за ней яма под подъемным мостом, но мост сейчас опущен и там темно. Эта решетку так давно не поднимали, что наверное это уже невозможно.


Ясно, что самостоятельно выбраться отсюда не в драконьих силах.


— Дракон, воспринимай это как почетный плен, — произнес командир грифонов. — Ни один пленник не находится в таких достойных условиях как ты. Целое подземелье для одного тебя.


— И как я должен выразить свою благодарность? — язвительно спросил я Реаса.


— Ты ничего никому не должен, я не столь лицемерен, чтобы требовать от тебя благодарность за пленение, — чуть вздернул клюв грифон. — Даже чувствую себя виноватым. Но есть еще один из признаков почетности твоего плена. Твое оружие при тебе, ты по-прежнему вооружен своими клыками и когтями, а ведь у людей только самым знатным пленникам положено оставлять оружие.


— И как бы ты собирался отбирать у меня когти?


— Я просто напоминаю, что ты вооружен, хоть и не волен покинуть это подземелье.


Сижу здесь уже несколько дней. Из развлечений только пернатые морды, разглядывающие сверху через решетку. Поймать бы и потискать.


Ворота охранял гарнизон в котором постоянно находилось несколько грифонов, не все одновременно сторожили, просто некоторые отдыхали здесь между полетами или ждали новых заданий от командиров.


Меня тоже обычно сторожил только один, расхаживая или по залу или сверху по решетке. Вот ведь, четвероногий, не боится, что лапа попадет между прутьев.


Иногда это грифон иногда грифоночка, снизу-то мне лучше видно…


Командира грифонов я вижу очень часто. Реас прохаживается, смотрит на меня.


— Все еще налюбоваться не можешь? — спросил я его.


— Я любуюсь на свою победу, так приятно чувствовать, что имено я захватил тебя.


— Не без моей помощи, — криво усмехнулся я.


— От тебя было немало неприятностей.


— Чем я вам мешал? Летал и никого не трогал.


— Ты был поводом для власти, — с некоторой обидой разъяснил Реас. — Герцог обвинял грифонов, что над страной летает чешуйчатое чудище, а пернатые дармоеды его поймать не могут. Говорил, что у нас плохая дисциплина, что с грифонами надо строже.


— Тогда уж не пернатые дармоеды, а пернатые дармоклюи, — ухмыльнулся я. — Думаешь, ваш правитель другого повода не найдет, чтобы вас построже подчинить? Постоянная военная угроза с юга.


— Она всегда была, эта угроза.


Командир грифонов прошелся рядом с решеткой.


— Вот сидишь здесь. Какую бы пользу от тебя получать?


— Придумал, — откликнулся я, — давай грифонов на мне тренировать. Запускайте сюда молодых грифончиков, чтобы они дрались со мной, приемы боя отрабатывали на шкуре несчастного пленника!


Темнокрылый грифон окинул меня взглядом. Скептически.


— Ну уж нет.


— После драки со мной грифоны будут отличными воинами!


— После драки с тобой они будут отличными помятыми тушками. Я не собираюсь калечить наших детей, посылая их в когти дракона. — Возразил Реас.


— А я слышал легенду, где молодого дракончика держали на цепи, чтобы грифоны тренировались на нем.


— Ты весьма далек от маленького дракончика.


— Я обещаю не бить их сильно!


— Нет, — решил грифон. — И где ты только таких легенд наслушался?


— Была бы от меня польза…


— Лишь бы вреда не было. Ты же грифону шею одной лапой своротишь.


— Я буду обращаться аккуратно! — но вижу, что Реас уже уходит, не прислушиваясь к моим словам.

3


Детские сказки часто рождаются из взрослых легенд. Когда легенда стает сказкой она упрощается, сглаживается и теряет многие цвета. Зло становится темнее, а добро белее, цвета и оттенки пропадают в простом уме. Но некоторые вещи, которые были во взрослой легенде, сохраняются в сказке, только становятся непонятными и неуместными там.


Вот часто драконы похищают с непонятными целями принцесс. У грифонов тоже распространены сказания о спасении грифоночки из когтей дракона. Но в данном случае у похищения хотя бы есть некоторый смысл…


Уж я то знаю…


У грифонов есть какая-то своя мифология, связанная с драконами или с чем-то похожим на драконов. Мы для них персонажи каких-то, впитавшихся в кровь поколений, древних страхов. Можно сказать, что у грифонов есть даже какой-то инстинктивный ужас перед драконами.


Но как же порой бывает притягателен ужас, особенно если этот ужас благородный, и для романтичных крылатых созданий такой ужас особенно сладостен.


Что-то вроде гипнотизирующего страха птички перед змеей.


Молодые грифоночки, смотря на меня буквально впадали в транс, слегка пьянея от ужаса. Уши их поджимались, перышки вставали дыбом, а глаза даже немного стекленели.


Это мне так живо напомнило Араис. Отчаянную нежную грифоночку, которая десять лет назад одна вошла в мое логово и отдала себя на милость страшного хищника.


Она даже не могла быть уверена, что романтика и любопытство не будут стоить ей жизни, она спасала жизни своих друзей. Я тогда был намного моложе, но уже тогда выглядел как страшное драконище.


У меня появилось опасение, что Араис попытается вмешаться и сделает какую-нибудь глупость. Она обязательно узнает, что в Фирнберге содержится дракон и захочет меня увидеть. Вопрос в том когда до нее дойдет эта весть. Может быть моя первая грифоночка в это время где-то в отдаленном конце страны.


Я не хотел ее вмешательства.


Еще мне вспомнился молодой грифон Вир, которого держали в клетке там далеко на юге. Его плен был гораздо более унизительным, а положение безнадежнее.


Я тогда отомстил за его страдания и защитил его племя, напугав местное государство так, что были покинуты ближайшие к их горам поселения. Грифоны, которые держат меня в плену даже не подозревают, что очень далеко, за южными королевствами у меня есть свое союзное племя грифонов.


Удивляют меня эти грифоны.


Порой они не могли скрыть сочувствие ко мне, пленному дракону. Им печально смотреть как крылатое существо томится в подземелье. Наверное легко представляли себя на моем месте.


Иногда они приходили посмотреть на меня чтобы впечатлиться, они такие впечатлительные. И такие любопытные. Вплотную лезут, забывая об осторожности.


Иногда я высовывал сквозь прутья клетки лапу, чтобы желающие, особенно грифоночки могли безопасно дотронутся до моей чешуи, потрогать когти. Когти их впечатляли.


Грифоний командир просто за голову свою хватался в ужасе. Особенно когда на меня приходили посмотреть молодые грифончики. Некторые еще дети. Они быстро смелели и хотели тоже до меня дотронуться.


Если рядом был Реас то он их тут же разгонял и приказывал другим не подпускать к темнице детенышей.


— Вы понимаете, что творят? — услышал я как возмущался он, позабыв, что мне слышно. — А если он детеныша сквозь прутья хватанет? Что мы делать будем? Если он сцапает ребенка и начнет угрожать? У нас же не будет выбора.


Я понял, что он имеет в виду. Грифоны готовы на все, если угрожают детенышам их вида.


Грифончиков к решетке больше не подпускали, показывая меня только издалека.

* * *


В один из первых дней моего заточения явился посмотреть на пленника своего города сам герцог Феобальд.


Это оказался толстоватый и высокий человек лет тридцати с надменным выражением лица. Его гамбезон из дорогой ткани расшит золотом, на шее двойная гербовая золотая цепь. Лицо и руки бледные.


Герцог с брезгливым интересом рассматривал меня через решетку, но близко не подходил.


Понимает, что пленный дракон сильно поднимает престиж государства. Больше ни у кого такого нет.


Приходили и другие важные люди. В том числе и магистры ордена грифонариев среди них были, разумеется…


Меня кормили тем же чем и грифонов. Вначале хотели давать сырого мяса, но я отказался. Впрочем им же все равно готовить пищу для этих пернатых.


Пленители даже переоценили аппетит дракона. В подземелье мне требовалось гораздо меньше еды, ведь здесь мало движения. А если летать нет никакой возможности то нет нужды быть теплокровным. Тогда пищи требуется в десять раз меньше.


Мясо мне приносил сам распорядитель, не доверяя кормление дракона посыльным из молодежи. Интересно, чего он так заботится?


Этот полноватый человек держался с важностью и изображал из себя хозяйственного.


Каждый старается извлечь выгоду в том месте, где ему приходится работать. Какую выгоду может извлечь тот, кто кормит дракона? Догадка у меня появилась.


— Эй, человек, — позвал я его, ухмыляясь.


Он сделал вид, что не заметил.


— Мне надо кое-что уточнить, человек.


— Мне не положено разговаривать с пленными чудовищами.


— Зато пленное чудовище хочет разговаривать с тобой. И тебе будет лучше, если я поговорю с тобой, а не с комендантом крепости. — Добавил я нехорошим тоном.


Человек занервничал. Значит догадка может быть верна…


— Мне интересно, — произнес я, ухмыляясь еще шире, — сколько мяса выдается для кормления дракону. Очень сильно подозреваю, что меня удивило бы сколько много я, якобы съедаю.


— Тебе, что не хватает? — угрюмо откликнулся человек.


— Нет, просто я знаю, что иногда работники, которым приказано кормить зверя в клетке, зверю дают гораздо меньше мяса, а сами приворовывают. Зверь ведь не умеет говорить и не может пожаловаться хозяину, что слуга оставляет немалый кусок себе. Но вот я не молчаливый зверь, я могу говорить. Интересно, сильно ли удивится распорядитель герцога, когда узнает, что на самом деле дракон ест в несколько раз меньше, чем выдается ему на кормление? И кто-то неплохо зарабатывает на преувеличении знаменитого драконьего аппетита? Излишки, я так думаю, ты продаешь торговцам на рынке?


Человек побагровел.


— Чего тебе надо, ящерица пузатая? Мало тебе что ли?


— Нет, мне хватает. Просто если ты на мне зарабатываешь, обманывая герцога, то я тоже должен извлечь из этого выгоду?


— Хочеш в долю? Но зачем тебе деньги в темнице? Жадные же вы твари! Драконья алчность… Готов наживаться даже сидя в клетке.


— Нет. Мне просто нужна помощь. Ты должен мне помогать.


— Не буду. Даже не рассчитывай, что я буду устраивать тебе побег. Ведь если ты сбежишь…


— Верно, если я сбегу то ты останешься без прибыли. Но я не прошу тебя помогать мне в побеге. От тебя не потребуется никакого риска. Просто ты мне будешь рассказывать каждый день что происходить за пределами этой темницы. В замке, в городе. О чем говорят, что случается.


— Просто сплетни? Ну, это не запрещено, это можно…


Итак, у меня появился в крепости первый собственный шпион. Каждый день, собственноручно принося мне еду, он будет пересказывать мне что творится в округе.

* * *


В темнице я, как выжидающий в норе змей, временами позволял себе быть немного холодней. В этом состоянии время тянется не столь медленно.


Ограничивало меня то, что будучи холоднокровным, становился немного тугодумом. Ну и пусть. Главное чтобы мысли шли в нужном направлении, даже если медленно.


Вот пернатые мыслят быстрее людей, но все равно вынуждены служить людям. А я и не спеша могу какую-нибудь хитрость придумать.


Отстраненно наблюдаю как около моей темницы уже час топчется малознакомый грифон очень унылого вида. Такое впечатление, что он в глубокой депрессии.


— Эй, что тебе надо?


— Я собираюсь умереть, — произнес он повесив голову. В его голосе чувствовалась глубокая обида, — я прыгну в твою клетку.


— Почему ты выбрал такой странный способ?


— Когда ты меня сожрешь, я хочу, чтобы они увидели мои растерзанные останки и поняли какими были несправедливыми и бесчувственными, — голос его дрожал от обиды.


Всхлип.


— Я докажу им, какие они на самом деле, — продолжил он после глубокого молчания. — Никто меня не любит…


Я подумал, что высказавшись пернатый успокоиться и передумает, но видимо ему на самом деле плохо. Грифон действовал решительно, а я не мог его остановить. Открыв люк в решетке на потолке, крылатый прыгнул туда вниз головой. Но мягко опустился на лапы, оказавшись в клетке.


— И что дальше? — спросил я его.


Грифон сжался и закрыл глаза, ожидая моего удара.


Я подхватил его и попытался взять на руки. Он слабо вскрикнул, непроизвольно вырываясь. Поглаживая его, я слышал, как он всхлипывает. Грифон на самом деле плакал.


Устроившись на моих руках он постепенно успокаивался.


— Все еще хочешь умереть?


— Не знаю… — вздохнул крылатый.


— А почему ты хотел погибнуть в моей пасти?


Глаза грифона зажглись обидой. Он надулся, взьерошился.


— Меня изгнали из семьи.


— А за что? — почувствовал я интерес. — Ты чего-то натворил?


— Нет. Я просто… не такой… Они считают, что я не достоин быть грифоном.


— С виду вполне нормальный пернатый. Симпатичный даже.


Грифон не стал рассказывать и снова замкнулся.


— Зачем скрывать? Все твои и так уже знают. А я пленный дракон. Считаюсь врагом вашего клана. Просто ящер с крыльями. Меня то зачем стесняться?


— Я буду изгнан, чтобы не позорил своим присутствием клан.


Грифон остановился, ожидая что я оттолкну, ждал отвращения. Но я не понимал.


— Ты о чем?


Сколько я ни расспрашивал, грифон отвечал только ему одному понятными намеками. Говорил что-то о несчастной неправильной любви.


Но мне как-то не было дела до грифоньих странностей.


Сам удивляюсь какие эти пушистые иногда причудливые попадаются. Наверное нам, ящерам, не понять.


Потом, когда стало ясно, что дракон его разрывать точно не собирается, а наоборот проявил сочувствие, к грифону вернулось желание жить. Но вместе с тем понимание, что ему страшно влетит за то, что залез в темницу к ящеру.


Мне пришлось помочь ему выбраться. Подтолкнуть снизу, чтобы он пролез в решетчатый люк на потолке. Жаль, что сквозь него дракону не пролезть.


Да, странные порой бывают эти теплокровные…


Впрочем, я этого странного видел еще не раз. Похоже его никто все же не изгнал, зря он беспокоился.

* * *


Наступал очередной рассвет долгой осени.


От дубов на холмах тянулись длинные тени, солнечные лучи пробивались сквозь раскидистые кроны и позолоченную временем листву, подсвечивая легкий туман, слегка пахнущий дымом.


Много тающих дымков тянулось от города, где утром готовили еду.


Осень в Фирнберге настолько длинная, что в такие утренние часы создается ощущение соприкосновения с вечностью, но какой-то странной вечностью, не желающей забывать про жизнь.


Солнце временами заслоняли уже ощутимо осенние тучи, которые медленно волнами наползали на город с востока, и на их фоне громады замка и башен Фирнберга обретали какую-то возвышенную мрачность.


Вдоль дорог и тропинок ведущих к городу до сих пор цвел цикорий. Его голубые цветы почти повсеместно в герцогстве можно видеть до самой поздней осени, когда другие травы уже пожухли.


Из линялой травяной шкуры холмов местами выпирали серые сглаженные громады валунов, слегка влажные от росы или недавнего легкого дождя. Летом эта травяная шкура издали казалась бархатной, и было приятно лежать под могучими бугристыми ветвями дуба или на нагретом камне, смотря на город и его замки.


Летом в вышине над раскидистым дубом громоздились невероятные кучевые облака, вздымающиеся белоснежными загадочными горами.


Юный грифон любил развалится кверху пузом на траве и смотреть на эти парящие в небе облачные громадины, из которых поднимались эфемерные башнеобразные выступы. Их вершины слегка позолочены солнцем, а в глубоких тенях прячется синева. Его фантазия витала где-то там, среди медленно плывущих небесных островов и хребтов. Грифонье восприятие пространства позволяло еще сильнее ощутить грандиозность, величественность облаков.


А потом он вскакивал и устремлялся вверх. Летел и летел, видя, что облака так высоко, что почти не приближаются.


При взгляде на облачный вал казалось, что это сам обледенелый фирнбергский хребет сдвинулся с места или от него отделилось облачное подобие, столь же грандиозное, но воспарившее в небе неосязаемыми белоснежными клубами.


Грифоны любили природу родной страны, которая казалась суровой на вид, но таила к ним странную доброту. Впрочем, не только к ним.

* * *


Я посмотрел наверх из ямы, где меня держали и сквозь решетку увидел, что кто-то с интересом разглядывает меня. Еще один любопытный.


Грифон, который смотрел, был совсем молоденький, как мне показалось почти подросток. Грифончик находился рядом довольно долго. Он прилег на край ямы и задумчиво глядел, положив голову на лапы.


— Что ты здесь делаешь? — спросил я.


— Мне доверили задание охранять тебя.


Задание это, хотя и казалось юному грифону ответственным, на самом деле являлось совершенно безопасным. Цепи, решетки и прочее все равно не позволили бы мне убежать. Но грифончик относился к своей обязанности серьезно.


— Тогда охраняй, — улыбнулся я и прикрыл глаза.


После полуночи молодой грифон показался мне сильно уставшим.


— Можно с тобой поговорить? — спросил он, — А то спать сильно хочется, я боюсь заснуть.


— Спи, не бойся, — успокоил его я, — убежать отсюда я все равно не смогу. Ты же видишь, какие здесь прочные решетки.


— Нельзя, — ответил он, — я должен тебя охранять и мне не положено спать на посту!


— Есть же все таки какая-то справедливость, — широко оскалился я, — я пленник и мне можно спать сколько хочу, а те, кто меня захватил, должны мучиться и всю ночь меня сторожить!


Говоря это я был слегка неточным. Грифончик не был среди тех, кто меня захватывал по причине своей молодости. Так что он, скажем так, мучается незаслуженно.


— Да спи, — разрешил ему я, — ведь все равно никому не скажу. Можешь отдыхать спокойно, сегодня не собираюсь бежать, — сказал я переворачиваясь на другой бок.


И на самом деле никуда не собирался, идти отсюда мне в общем некуда.


Грифон однако терпеливо выполнял свои обязанности, правда обреченно вздохнув. Он был честный.


— Если ты устал, то идем сюда, — предложил я, — поменяемся местами.


— К тебе? — с ужасом сказал грифончик, видимо с дрожью представив, что входит в клетку к дракону. — Ты меня сожрешь. Особенно потому, что я Инг, сын Реаса, который тебя захватил.


— Ты думаешь, что я смогу сьесть ребенка? — изобразив оскорбленность, произнес я.


— Я уже не ребенок, — возразил грифончик. — значит ты меня сьешь.


— Ты еще совсем маленький, — сказал я.


— Я уже взрослый, — мягко опроверг меня молодой грифон, — У меня уже… у меня уже есть своя подруга.


— Все равно ты еще ребенок, — решил я. — Даже если ты считаешь себя взрослым.


— Но я на самом деле взрослый. Мы уже…


— Я сам буду решать, кого мне считать взрослым, а кого нет. Тебя я хочу считать ребенком, и буду относиться как к детенышу! А то, что вы, грифоны так рано взрослеете, меня немного удручает. Взрослеть надо медленно и основательно, как мы, драконы. Если ты уже завел себе подружку еще не значит, что буду считать тебя взрослым.


Через некоторое время меня сморил сон. Засыпая я улыбнулся, зная, что мой покой охраняет небольшой симпатичный грифончик. Хотя он сторожит меня, чтобы я не убежал, но все равно приятно.


Проснувшись ближе к утру, поскольку светильники потухли, а через световые отверстия в потолке уже сочился слабый свет, я тихонько приподнялся и посмотрел на молодого грифончика. Он устало прилег на пол рядом и кажется незаметно для себя заснул.


Если я очень постараюсь, то смогу дотянуться сквозь решетку до его задней лапы и хвоста с пушистой кисточкой.


Очень осторожно, чтобы он не проснулся, я потянул его за ногу, медленно подтаскивая к себе. Пол был почти гладкий и грифончик продолжал спать когда был слегка прижат к решетке. Зажав ему лапой клюв, чтобы не вскрикнул, я держал его просунув лапы сквозь решетку.


Глаза Инга испуганно открылись, но несмотря на то, что крик не мог вырваться, я понял как он испугался.


— Вот видишь, не делаю с тобой ничего плохого, — погладил его лапой, не выпуская. — А ты боялся.


Возразить он мне не мог.


— Я мог бы потребовать у твоего отца отпустить меня, пригрозив, что разорву тебя, но так не поступлю, — еще раз пригладив ему перья, отпустил грифончика.


Тот отпрыгнул от клетки, но тут же развернулся и уставился на меня. Я уважительно отметил, что грифончик не завопил. Храбрый и к тому же понимает, что когда опасность миновала, кричать нет смысла. Зачем же выдавать свою оплошность другим? Могу поспорить, что он никому не скажет, что дракон его сцапал, особенно если учесть, что заснул на посту.


— Почему?! Почему ты меня выпустил?


Я широко ухмыльнулся.

4


Цикорий отцветает одним из самых последних, и вдали от столицы он еще продолжал напоминать о последних днях лета даже после первых ночных заморозков. Впрочем здесь они уже давно не первые, хоть дни до сих пор не холодные.


Лето прошло, но среди знакомых рощиц еще чудился запах душицы. Именно этот запах больше всего напоминает о фирнбергских летних днях, когда она цветет у подножия холмов. Впрочем, запах душицы в герцогстве можно встретить в почти любом доме, где она сохнет под стропилами чердаков многих запасливых хозяев, которые привыкли зимой пить ее отвар.


Вокруг отсыревшая пожухшая трава стала гораздо темнее и пожелтевшие листья на деревьях от дождей становились все более тусклыми, бурыми.


Всадник не мог быстро ехать по узкой лесной тропинке, хоть и хотелось ему спешить. Эти места самим своим существованием принуждали к неторопливости и терпению.


Снова он стал гостем в далеком лесном жилище черного грифона и желал поделится новостями.


— Есть что сказать, — произнес рыцарь. — Недавно в окрестностях столицы поймали дракона.


— Поймали? — удивился грифон.


— Да. Большого дракона удалось захватить живьем.


— Он был неосторожен?


— Не понятно чего вынюхивал так близко от города, не понимаю зачем туда сунулся.


— Эта новость должна меня порадовать? — спросил грифон.


— Сам не знаю стоит ли такой исход событий радости. С одной стороны, хорошо. Никому не нравится, что над страной летает весьма опасный дракон, от которого не известно чего ждать. Хотя большого вреда от него не было. С другой стороны для вас события могут сулить не очень хорошее. Герцог посадил дракона в подземелье под Южными Воротами. А еще просочились наконец слухи, что где-то на востоке герцогства есть единственная молодая драконша. Да, я понимаю, ты ожидал, что рано или поздно о вашей семейной тайне узнают, но все равно расстроился. Зачем герцогу может понадобится ваша драконочка? Ясно, что большого дракона уже не приручить, ящер своевольный и хитрый, к нему и подойти страшно. С молодой драконочкой проще, но может быть тоже уже поздно перевоспитывать и делать из нее покорное существо. А вот если будет новорожденный детеныш то его с самого начала можно воспитывать, приучать к послушности…


— И ты думаешь…


— Я думаю, что может появится соблазн поймать вашу драконочку и потащить в подземелье к пленному дракону. Вынудить его зачать потомство, чтобы у герцогства появились новорожденные драконы, которых можно приучить к службе. Ждать долго, но необходимость в драконах на войне возрастает. Южане все чаще применяют отравленные стрелы, уязвимость грифонов для врагов все понятнее.


Но не только герцога я опасаюсь… Среди руководства ордена известны слухи, что когда-то в мире существовало тайное общество, издавна интересовавшееся драконами, пытавшееся за ними приглядывать… Если эта странная секта еще существует, то они могут заняться вашей драконочкой. Взрослый дракон, по тем же причинам, им нужен гораздо меньше чем молодая и наивная.


— Что ты нам предлагаешь? Она мне дочь.


— Я думаю, что вам надо переселиться. Поближе к западному хребту, в одну из долин. Эти места мало населены, но там совсем безлюдные края. Зима уже близко, а там снег наверное уже выпал, но я знаю в тех местах заброшенный форт, там можно жить. Я могу проводить вас.


— Я был в отрогах западного хребта, недалеко от долины пропавшего принца-философа, того который пытался заглянуть за грань смерти.


— В предгорьях великого хребта можно спрятать пару южных королевств. Там вас никогда не найдут. Лучше я сам покажу дорогу.


— Ты всегда был верен ордену, Валер. Скажи, капитул одобрил бы твою помощь нам?


— Недовольство Феобальдом растет. Я думаю, что настоящие рыцари-грифонарии не возразили бы против того, что я помешаю герцогу-королю дотянутся до твоей дочери. Ты ведь еще не знаешь? Он решил, что теперь его должны называть не герцогом. Он считает, что если Фирнберг больше любого из южных королевств, то должен считаться не герцогством, а королевством, а его правитель именоваться королем.


— А что же орден?


— Я предполагал, что рыцари ордена будут решительнее защищать свои свободы. Мне странно видеть, что многие сдались почти без сопротивления. Я понимаю, что простой люд, я уж не говорю о крестьянах, легко принимает усиление власти, сам просит сильной правящей руки, стоит его только слегка припугнуть чем-нибудь. Драконом или какими-нибудь шпионами или колдунами. Но и в ордене немало людей, которые повели себя как простолюдины.


— Они привыкли служить и выполнять приказы.


— В стране вводятся новые законы один за другим. Начинается жестокое преследование людей, которые интересуются магией и всяких философов и книгочеев. Я знаю, как в южных королевствах людей по доносу на костер отправляют. Неужели и у нас так будет?


Совет в хижине затянулся, но решили собираться в ближайшее время.


Валер впервые увидел драконочку.


Она действительно была сейчас размером с молодого грифона. Но привыкшему к пернатооперенным птицезверям очень странно рассматривать вблизи чешуйчатое и перепончатокрылое создание. Красная чешуя освещенных снизу огнем очага сильных изящных лап казалась покрытой лаком. Поблескивающие зрачки больших глаз в полутьме были расширены.


Большого дракона Валер видел только издали, но все равно понятно, что мордочка драконочки намного миловиднее, глаже, а рога тоньше.


Она показалась рыцарю очень застенчивой, хотя человек догадывался, что она просто робеет перед незнакомцем.



Отправляясь в путь, черный грифон бросал свои обязанности присматривать за местным лесом и чувствовал себя виноватым.


Хижину закрыли чтобы не нанесло снега за зиму, хоть вход и находится высоко над землей.


— Вернемся ли мы сюда еще? — драконочка грустно смотрела на знакомую с детства долинку.


— Когда нибудь вернемся… — произнес Авеир.


Невесело отправляться в путь поздней осенью.


Воздух еще не холодный, но насыщенный сыростью и запахом леса, слабый туман, который размывал очертания деревьев в другом конце дола.


Вокруг серый лес, лапы чувствуют подушечками под собой насквозь влажную бурую листву. Она уже потеряла желтый цвет и вокруг только два цвета — серый и бурый. Хотя серая кора деревьев местами позеленела от сырости.


Идти по прохладно-мокрой и мягкой опавшей листве грифону даже приятно. Осенняя погода казалась пушистому существу очень даже комфортной. Главное чтобы не было дождя сверху.


Хотя за дни похода неминуемо придется попасть под дождь. Путь обещал быть долгим.


Сначала лесными тропинками через знакомые лесистые холмы и долы. Места над которыми Авеир летал постоянно.


Он с драконочкой может лететь, а всадник и его отец двинутся по земле. Черный грифон будет двигаться легким шагом рядом с лошадью. Путь по земле извилист и полон препятствий, всадник не может передвигаться ночью, хотя драконочке предпочтительнее лететь низко и в темное время суток.


Решили, что будут двигаться днем, а в местах где есть хоть малейший шанс, что их увидят, драконочка тоже пойдет пешком.


Дальше на севере вдоль предгорий великого западного хребта идет северный участок дороги из западных владений герцогства в суровый Нидерберг. А вся, отнюдь не прямая, дорога из города Фирнберга в Нидерберг, вначале ведущая на запад, а только потом поворачивающая на север, по словам бывалых торговцев, занимает у спокойно движущегося обоза более ста, а иногда более ста двадцати дней.


Но соблазна двигаться по удобной дороге придется избегать. Вдоль нее вроде бы попадается несколько деревень. И, главное, над самыми важными дорогами время от времени летают грифоньи патрули, следящие чтобы обозы торговцев не подстерегали разбойники.


Придется больше идти прижимаясь к предгорьям, опять пробираясь тропинками. А там дорога через холмистую местность, холмы выше, каменистее. Возможно придется обойти ответвление хребта или искать перевал. Перевалов Валер там не знал, ибо в тех местах чаще пользовался проторенной дорогой, к которой теперь нежелательно подходить.


Рыцарь даже не мог точно сказать сколько недель займет дорога.


Они встречали рассветы в пути, видели как солнце встает над незнакомыми холмами. Эти рассветы были или хмурыми, когда небеса и все вдали казалось свинцовым. Или, когда с утра тучи расходились, а небо прояснялось зарей, пожухшая трава и высохшая крапива серебрились инеем. Тогда пробуждение было особено зябким.


В пути они видели незнакомые деревни, но не заходили, осторожно поглядывая издали на стога и дома под соломенными крышами.


На окраинах всеми забытых полян среди пожухшей крапивы просматривались стебли дикой малины или кустики смородины, возможно такой же дикой. Или, быть может, здесь когда-то была деревня, от которой не осталось никакого следа кроме смородины.


Так и бывает, что через полстолетия не найти следов от домов, только заросшие бурьяном впадины от погребов и кустики неприхотливой смородины из садов, которая растет теперь в лесу сама по себе.


Когда погода была туманной драконочка тоже отправлялась в полет, не опасаясь, что кто-то зоркий сможет увидеть ее издали.


Сверху лес казался бескрайним темным морем, он простирался на сколько хватало зрения, затопляя низины и возвышенности.


Человеческие поселения что-то больше в пути не попадались.


Осенние ночи стали ощутимо холоднее, утром трава снова серебрилась инеем. Костер разжигали не всегда.


Для еще небольшой драконочки такие ночи холодноваты. И брат согревал ее во сне, обняв крыльями.


Он привык согревать ее собой с детства, особенно зимними ночами, но в последнее время, почувствовав взросление, они уже не спали вместе и смущались, особенно Авеир.


Драконочка тоже понимала, что чувствует молодой грифон, но с ним было очень тепло и уютно. Она высунула голову из под крыла и лизнула его в клюв.


Его ответный взгляд был растерянным, почти умоляющим.


— Не надо, — прошептал он почти не открывая клюва.


Однажды в пути драконочка проснулась первой, высунула голову из под крыла и увидела, что опускается снег. Снежинка медленно спланировала в ухо грифона, Авеир дернул ухом как от мухи, не открывая глаз.


Под небом хмурого утра трава и толстые ветви деревьев, уже почти потерявших листву, побелели сверху. Очертания дальних холмов различимы слабее.


Грифоньи обьятия сразу показались теплее, вылезать не хотелось.


Даже наоборот, ей хотелось залезть ему под крыло целиком, хотя она там теперь явно бы вся не поместилась. Хвост драконочки мерз и она подогнула его, спрятав где-то между задних лап грифона.


На западной окраине герцогства старые развалины встречаются реже, чем на противоположном краю. Но и здесь попадались, хоть и не такие древние.


Путники остановились около расколовшейся когда-то сверху-вниз старой башни, от которой осталась только половина, полукруглая внешняя стена большой толщины с проемами окон. Поверху сохранились даже зубцы. Из грубой каменной кладки росло кривоватое дерево.


Даже не известно кто и когда здесь построил башню.


В архивах ордена в Фирнберге хранятся сотни книг и свитков, в которых рассказывалось о прошлом многих заброшенных замков, крепостей и башен, развалины которых возвышаются в разных местах вдоль обоих хребтов. О старинных распрях знатных рыцарей. Но о многом не упоминают даже орденские хроники.


Валер повидал немало заброшенных развалин.


Многие из них были одиночными башнями, часто встречались характерные до сих пор для Фирнберга двойные башни. Две башни, соединенные участком крепостной стены с нависающими бойницами.


Многие укрепления строились в виде бастинды — отдельно стоящей большой башни, рассчитанной как самостоятельное укрепление. Иногда даже небольшой замок строили в виде одной такой большой бастинды с общим основанием.


Молодой грифон и его сестра не знали становится ли более суровой местность, через которую пролегает длинный путь, или просто меняется погода, чувствующая приближение холодного времени года.


В походе хочется ближе подвинуться к костру, хоть сначала пламя слишком злое, обжигающее и каждое изменение ветра заставляет глотать дым. Но когда огонь ослабевает то вокруг тлеющих углей земля прогрета, не такая ледяная как везде и путник старается уместиться рядом.


Одежда людей всегда пахнет дымом, будь это хоть дым походного костра, домашнего очага или камина в замке. Без этого никак. Но и грифоны, хоть и не так боятся холода, тоже пользуются огнем, привыкли что с огнем удобнее готовить пищу, греться, их перья тоже пропитываются запахом дыма. К счастью это не слишком мешает охотиться им, летающим хищникам.


Ближе всего к огню жалась драконочка, грея лапки. Снова и снова вечер встречали у костра, а на фоне меркнущего неба темнели силуэты деревьев, не попавших в круг освещенный колеблющимся пламенем.


Дорога начала казаться нескончаемой. С холмов приходилось спускаться в низины, заболоченные заросшими ручьями. В прогалинах между кривыми вётлами виднелись хилые болотца, еще не подернутые льдом, а дальше новые холмы, повторяющиеся как волны замершего мохнатого моря.


Авеир начал осознавать как огромен мир даже для летающего существа.


День за днем продолжался путь, все новые и новые малозаметные лесные тропы высматривал сверху молодой грифон в бесконечном лесном покрове, но опавшая листва уже почти не скрывала их. Правда потом местность стала повышаться, становится каменистее, а ложбины затемнели хвойным деревьями.


Далеко в стороны, не на один десяток дней пути, распростер свои могучие каменные корни великий западный хребет, они вспучивали землю громадами холмов, иногда проступали на поверхность, выдавая скалистую основу.


Авеир видел, что из склонов поросших лесом холмов выпирают сглажено-трещиноватые утесы на которых лежал недавно выпавший снег. Между глыбами на их вершинах росли корявые сосны.


Молодой грифон парил в воздухе, выбирая дорогу для отца и рыцаря на коне. Он посматривал вниз находя взглядом тропинку, делал круг чтобы удостоверится, что путники движутся в нужном направлении.


Тропинка так далеко внизу, что показалась бы ниточкой, но грифон видел ее столь отчетливо, что мог бы разглядеть отдельные засохшие былинки на обочине.


Местность становилась выше.


Не всегда идущие пробирались человеческими тропинками, связывающими отдельные полузаброшенные деревеньки или хутора, шли и звериными тропами. Авеир охотился, добывая пропитание для всех.


Снег, заполнявший пространство между глыбами и ложбинки, подчеркивал очертания скал.


Здесь он местами в ложбинах гор не таял до конца и летом, а теперь новый снег ложился на старый, скрывая различия.


Зимой снег делает даже знакомые невысокие холмы загадочными и похожими на далекие вершины. Что уж говорить о незнакомых! Скоро перед путешественниками предстанут настоящие горы с ледниками. Хоть и не сам великий хребет.


Авеир, забывая о собственном усталости, стремился залетать далеко вперед, чтобы наконец увидеть настоящие высокие горы. Они должны быть видны издалека, особенно с высоты полета, но стали мешать низкие снеговые тучи.


Незадолго перед окончанием пути облака начали расходится, проглянуло солнце.

* * *


Когда путники наконец достигли башни в долине, вокруг все уже было сплошь белым от снега.


— Дрова почти не заготовлены, придется добывать хворост.


— Да я могу хоть каждый день летать за хворостом, что мне еще делать? — оптимистично отмахнулся Авеир. — Лес не так уж далеко.


— Перед снегопадами заготовляйте больше. И всегда лучше иметь побольше дров на случай сильных морозов. Они здесь бывают лютые.


Перспектива каждый день откапывать лежалые ветки из под снега, а потом сушить и с большим трудом разжигать мало кому покажется приятной. Но молодой грифон был переполнен новыми впечатлениями. Впрочем в лесу всегда можно найти сухостой. Грифону проще взобраться и обломить верхние засохшие сучья и ветви. Они не такие отсыревшие как лежащие под снегом, их ветер обдувает.


Башня когда-то была высотой в несколько этажей, но на верхних теперь жить зимой невозможно. Стены местами обвалились, комнаты через широкие арчатые окна продувал насквозь ветер. Пара нижних этажей кажется пригодной для жилья. На первом окон вообще нет, второй этаж высоко над первым и там только узкие бойницы, забитые досками.


Дверь тоже забита и подперта камнем, очень внушительным. Явно рассчитывали чтобы только грифон отодвинул. Хотя орден забросил башню, но кто-то из грифонариев, в случае надобности, рассчитывал вернуться. Авеир с отцом оттащили валун.


Внутри обнаружилась охапка хвороста, за которую предусмотрительно оставивших стоило поблагодарить. Хорошо, что не сегодня уставшим и промокшим отправляться за дровами. Хворост был отправлен в камин на первом этаже башни.


Грифоны осматривали жилище где им предстояло зимовать. Валер их покинет, постаравшись добраться до ближайшего человеческого поселения до того как снег станет глубоким. За зиму семью, скорее всего, никто не потревожит. В этих долинах и летом человека сложно встретить.


Большую часть нижнего помещения занимала лестница, и пространство под лестницей, по сути, было отдельной комнаткой, так же и на втором этаже. Расположиться есть где. А дверь на верхние холодные этажи закрыта и подперта деревянным хламом.


Так что пока все собирались у огня внизу.


Валер ночью рассказывал, что в великом западном хребте есть такие горы до вершин которых не может долететь грифон. Не хватит воздуха чтобы дышать в полете.


Тучи чаще ходят по низу их склонов, и только летом самые большие кучевые облака могут подняться до вершин.


Эти вершины в предутренних сумерках становятся видны незадолго до восхода солнца, когда все земли ниже еще в темноте. И горы, светящиеся отраженным ледниками рассветом, кажутся зависшими в пространстве, неземными, призрачными.


Из-за такой высоты там на вершинах редко идет снег, ледники нарастают медленно, но там они и не тают. Сильнее ледники растут на горах пониже, зато и подтаивают летом. Местами ледники похожи на очень медленные ледяные реки.


В великом западном хребте сотни живописных и громадных глубоких долин, в которые спускаются тысячи и десятки тысяч верхних долин поменьше.


Но долина с башней, куда пришли уставшие путники, гораздо ближе этих величайших гор. Она расположена только в ответвлении великого хребта. Высочайшие ледники оттуда, из долины даже еще не видны.


Авеир подумывал, что как-нибудь в ясную погоду совершит полет в ту сторону, на расстояние пять или шесть дней пешего пути, преодолеет перевалы ответвления, чтобы хотя бы издали посмотреть на рассветный призрак гор.

* * *


Еще много историй рассказал рыцарь длинными вечерами в заброшенной башне своим друзьям.


Валеру пришлось уехать до того как лег толстый слой снега. Авеир потом слетал на расстояние пяти дней пути на восток и убедился, что рыцарь почти добрался до крохотного поселка, от которого не так далеко до нидербергской дороги. Но поедет Валер по ней, разумеется, не в Нидерберг, а на юг в обитаемые районы Фирнберга.


Впрочем, в это время года торговые обозы на дороге в Нидерберг встречаются реже, хотя шанс их встретить все равно есть.


Валер успел рассказать и об этой стране, еще более северной чем Фирнберг.


Владения города Нидерберг тоже назывались герцогством. В этих суровых краях никто уже не помышлял о земледелии, отдавая предпочтения морю и торговле.


С северных предгорий великого западного хребта с нечеловеческой медленностью ползли курумы — каменные реки. Только кажущиеся неподвижными потоки из полуутонувших в глинистом гравии замшелых каменных глыб, на которых местами даже росли кусты или корявые деревья. Грунт под ними то промерзает то протаивает, валуны проползают за весну и осень расстояние не больше одного человеческого шага.


Начиная от границ Нидерберга земли становились все более промерзшими, мерзлота, скрывающаяся под почвой не таяла за лето, хотя летом на ней росла трава и чахлые хвойные леса все еще покрывали склоны сглаженных приречных долин.


Но вот еще дальше к северу от Нидерберга дела обстояли иначе.


Там за сумрачными горами распростерлось холодное и мрачное Скалистое море. Дни, когда к нему пробивались сквозь взлохмаченные тучи лучи солнца, можно было пересчитать по пальцам за десяток лет.


Его угрюмые темные волны перекатывались и разбивались между изрезанными ущельями и фьордами, оскалившихся утесами берегов. Оно вечно скрыто туманом.


В этом море много крупных островов, таких же каменистых.


За ними простирались мрачные пространства, где в забытых заливах колыхалась стылая серая жижа. Снег не таял в слишком холодной воде. Для замерзания морской воды нужны морозы посильнее чем для пресной и она нередко бывает холоднее чем мокрый снег, который вязким месивом покрывает поверхность моря под таким же серым небом среди серых скал.


Говорят, что когда-то некоторые грифоны из любопытства летали за Скалистое море зимой, когда оно меняется, в заливах поспокойнее ровные ледяные поля сковывают плавучие горы айсбергов и те становятся такими же неподвижными как каменные утесы рядом. Но в самое холодное время года день там короткий и не долго можно любоваться сиянием белых полей, сменивших вечную серость. Так что море упорно хранит свою унылую мрачность.


Но это совсем далеко.


Необитаемая долина с башней пока казалась самым дальним уголком известного мира. К этому они начали привыкать, но молодой грифон знал, что это не так.


Авеир давно хотел отпросится у отца и слетать еще западнее в горы. Сестренку он с собой брать не мог, ей уже холодно лететь так далеко зимой.


Валер предупреждал, что в горах погода меняется не так как в привычных молодому грифону краях, она там для него может оказаться непредсказуемее.


Наконец Авеир решился и выпросил разрешение отправится в двухдневный полет.


Великий западный хребет можно увидеть примерно в пяти пеших днях пути к востоку, но это расстояние условно, потому что на самом деле группа людей потратила бы на путь гораздо больше времени. Грифон пятидневный путь преодолевает, если не торопится и делать отдых, то за полдня. Но благоразумный Авеир, учитывая обратный путь и возможные трудности, на всякий случай сказал про два дня.


Он надеялся, что найдет где переночевать. Вроде бы не должно быть сильного мороза, а если найти укрытие в какой-нибудь щели то для пушисто-пернатого существа ночевка в снегу вполне терпима. Настоящая зима еще впереди, даже здесь.


Но там, в ближних ответвлениях великого хребта, как выяснил молодой грифон, уже царил лед.


Крылатый пролетал над ослепительно красивыми долинами, дно которых покрывал хвойный лес, хотя уже заснеженный, но потом долины и окружающие их кручи стали еще выше. На их фоне фигура летящего грифона терялась малозаметной мошкой.


Зимний лес местами еще продолжался отдельными клочьями из долин на глыбистые склоны, но деревья становились все реже.


Снег лег на все уступы и в ложбины горных громад. Валуны от веющего холода казались еще жестче.


Крылатый летел долго, но упорно преодолевая усталость, отдыхал недолго и снова продолжал полет.


Местами среди склонов и, тянущегося с них плоскими трещиноватыми щупальцами, льда попадались ровные участки. Наверное замерзшие и занесенные снегом озера.


Авеир зачарованно смотрел как по застывшим рекам ледников в скальных теснинах струятся прозрачные потоки холодного воздуха, влекущие по камням почти невесомые ручейки поземки.


Грифон попытался подняться выше вьюг в долинах, туда где видимость лучше, хотя это ему далось не легко. И ему открылись новые дали.


Край облачного покрова задрался на хребты вдали, прорванный там колоссальными обледенелыми вершинами, а за ними смутно вырисовывалось что-то еще более великое и высокое, но казавшееся призрачным из-за огромного расстояния.


Авеир нашел укрытие на ночь между камнями, попытался зарыться в снег. Он дрожал всю ночь от холода, побаиваясь уснуть.


Но под утро его терпение было вознаграждено. Видимость перед восходом солнца улучшилась и молодой грифон с благоговением наблюдал как рассвет медленно, от вершин, начинает озарять самые великие горы его мира, которые действительно казались нереальными. Он это видел. И понял, что стоило мерзнуть и лететь сюда.


Раньше и вообразить не мог, что красота может быть такой далекой и холодной.


Местами очертания светлых горных громад с одного края были как бы размыты, окутаны чуть светящейся прозрачной дымкой, какой виделся в лучах зари снег, сдуваемый ветрами на невероятной высоте с ледников. Этот снег медленно сносило в сторону и он, холодной туманной пеленой, опускался, теряясь в облаках.


Свет восхода еще низкого солнца осторожно добрался до этих далеких облаков, но странно видеть, что тени от них на обледенелые склоны ложатся не сверху вниз, а горизонтально, казалось даже, что снизу.


Возможно летом грифон смог бы подлететь к великому хребту гораздо ближе, добраться до самого подножия. Но Авеир был достаточно послушным и осторожным чтобы сейчас, в такое время года, не отправляться туда. Он обещал вернуться к отцу и сестре, а свои обещания приучен был исполнять.


И грифон отправился обратно к башне, где им придется зимовать.


Покрытая свежим сыроватым снегом, долина теперь, в сравнении с холодным великолепием хребтов, казалась теплее и уютнее. Хотя и сюда придет настоящая морозная зима, хоть и позже.

* * *


Вечера в приходили все раньше и становились длиннее под хмурым небом. Зима то оступала, то вновь покрывала долину свежим снегом, вырисовывая каждый уступ и все валуны на склонах.


— Одной длинной осенней ночью мы разговаривали перед тем как меня забрали на войну, — медленно произнес молодой грифон. — Мы говорили о смертности. Ты знаешь, что у меня не самые приятные воспоминания о драконе. Но теперь я думаю, что тебе обязательно надо познакомится с ним, какой бы он ни был.


— Почему ты сейчас об этом?


— В мире, где существует тоска холодных темных ночей и страх расставания, надо что среди тех, кого любишь был кто-то кто бессмертный. Дракон грубый и не очень хороший, но он может жить долго. Я представляю как может быть страшно когда-то остаться одной и понять, что больше не осталось никого кого ты когда-то знала.


— Опять грустные разговоры… Но странная идея. Бессмертного стоит любить такого как он есть только за то, что он бессмертный.


— Любить смертных больно, ведь и вместе с ними уходит в потустороннее небытие и часть тебя. Бессмертный хорош тем, что его хотя бы не страшно любить.


— От кого ты только такого мрачного философствования набрался…


Драконочка погладила шрам, который чувствовался сквозь мех на плече Авеира. След от зубов того большого дракона. Но теперь молодой грифон понимал, что если бы дракон его тогда не укусил то с кровью не вышел бы яд от стрелы. И пернатого не стало бы еще прошлой осенью.


Но страх от пребывания в плену у дракона временами напоминал о себе.


Молодой грифон помнил чудовищные челюсти, помнил как лежал прижатый могучей мускулистой лапой к полу подземелья, видя снизу бронированную чешуйчатую грудь и брюхо дракона с заметным бугром между задних лап ящера. И ему было не по себе представить, что его сестренка уже сейчас могла бы покориться дракону как самка.


— Я не сомневаюсь, что когда-нибудь достанусь дракону. Мы друг для друга последняя надежда на будущее нашего рода.


— Я тебе не все рассказывал про большого дракона, — хмуро признался грифон.


— Это про то, что дракон поедал тела убитых грифонов там при осаде замка?


— А тебе не страшно? — спросил Авеир.


— Очень страшно, хотя очень хотелось бы его увидеть. Ты мне про него рассказывал, но самой увидеть вблизи так и не удалось.


— Но ведь его поймали.


— Не знаю что еще может случится, всякое в жизни может произойти. Нужно быть ко всему готовой. Он пока еще для меня очень большой, в три раза длиннее. Но наверное я уже сейчас могла бы… я уже взрослая, наверное. Я уже смогла бы снести яйцо. Просто ведь драконы растут еще некоторое время после взросления.


— Я не могу представить, что ты будешь большой и зубастой драконшей. И моя младшенькая сестренка сможет поднять меня за шкирку одной лапой…


— Я всегда была зубастой, — клыки алебастрово блеснули. — Но вот пока еще все равно мерзну зимой… И, наверное нам придется часто спать вместе. А ты все сильнее смущаешься, вот опять уши поджал.


Драконочка погладила Авеира.


— Я все понимаю. Когда тебе ближе к утру снятся приятные соблазнительные сны, то мне это заметно. Но не смущайся. Признайся, ведь когда ты спишь в обнимку со мной тебе они снятся чаще?


Молодой грифон не ответил.


— Большой дракон это моя судьба, но тебя я любила всегда. Я воспитана среди грифонов, вы для меня свои, своего рода. У драконов с грифонами всегда были странные непростые отношения. И я знаю ту историю о другой молоденькой драконочке, которую держали на цепи в одном из западных графств.


— Среди грифонов тоже бывают… негодяи, — хмуро ответил Авеир.


— Не такой он уж был негодяй.


— Он поступал бесчестно, извращенец. — Не так уж давно молодой грифон узнал старую сомнительную историю про драконочку, которую с детства держали на цепи под крыльцом как собаку в одном из союзных западных графств. История вызывала у него противоречивые чувства и некоторый стыд за своего сородича, который вначале обращался с молодой драконой как с животным. Даже бил, но бедняжка все равно тянулась к нему как к единственному знакомому существу, любила потому что больше она никого не знала кроме него. А грифон воспользовался беспомощностью пленницы на цепи.


— Но у них потом все хорошо закончилось, — напомнила драконочка.


— Он ее освободил, я знаю. Но все равно… как-то…


Чешуйчатые лапы легли на плечи Авеира. — ты еще в прошлом году стал считаться взрослым, но чувствуется, что теперь становишься крепче.


— Ну да.


— У нас впереди очень длинная зима, — произнесла драконочка, — которую мы проведем вместе. Я рано или поздно достанусь дракону, но хочу, чтобы первым у меня был грифон. И мне почему-то кажется, что дракон меня поймет.

5


Шлейфы уносимого ветром снега тянулись от мрачных обледеневших вершин, чей белый покров вспарывали чудовищные бивни оскалившегося на небо камня. Некоторые глыбы высокомерно нависали над холодными нагромождениями облаков, другие утопали в нем, а еще ниже продолжалась метель, властвовавшая в бездонных долинах далеко внизу.


Небосвод темнел и становилось холодней. Заунывный вой ветра казался вечной песней о смерти.


Ибо смерть уже напомнила о себе двоим, что остались на небольшом уступе. Она была близко и пришла забрать одного из них.


Погоня завела беглецов далеко в горы.


Этот хребет далеко на север от границ герцогства, отличался редкой безжизненностью. Зимой здесь нельзя встретить даже самое мелкое животное.


Развернутое большое крыло касается перьями камней. Скорчившийся человек сгорбатился над ним.


Струйки крови растапливали снег, уходя в него по красным норкам.


— Послушай меня, — произнес хрипловатый голос, роняя с клюва капли крови, — меня уже нет. Но тебе необходимо выжить. Я поклялся. Повелитель, ты обязан выжить…


Душа принца заледенела от мысли, что он его теряет, слезы упали на черный мех.


— В этих горах зимой невозможно выжить. Здесь только камни и ледяной ветер. Сразу как я умру… сразу, раньше чем закоченею, сними с меня шкуру. Тебе придется чем-то укрываться. Не пытайся сам выбраться. Не дойдешь. Везде под снегом трещины. Скалы обледенели. Оставайся на месте пока не закончатся холода. Тебе хватит мяса.


Последняя фраза, не сразу придавила разум пониманием.


— Тебя?


— Меня. Тебе придется грызть мерзлое. До весны не начнет портится.


— Нет, что ты говоришь…


— Прошу, не делай мою смерть напрасной. Выживи.


Принца сотрясали рыдания.


— Нет, я так не могу!


Кровь замерзает на черных перьях.


Только сейчас становилось понятно, что грифон для него был не просто существом наподобие летающей лошади. Да он проводил с ним времени побольше чем с родителями!


С самого детства они росли вместе, с того времени когда принцу дали своего грифона. Тоже еще юного, хотя и немного старше. По древнему обычаю верности.


Многие ли еще помнят об этом обычае? Эти двое помнили благодаря обычной юношеской дружбе.


Принц что-то еще хотел говорить, возражать. Но говорить стало уже не с кем.


Нож задрожал в руке. Принц знал как снимать шкуру но никогда не делал это сам. Еще никогда не сдирал он ее с друга.


Тело грифона остывает долго. Гораздо дольше чем человека. Холод и одиночество заставляли прижиматься к нему, хотя надо торопиться. Если тело замерзнет то уже невозможно будет снять шкуру.


Человек терял время, много раз останавливался. Весь измазанный в крови, он вытирал слезы, оставляя след и на мокрых щеках. Но он успел. Тело грифона действительно остывает очень медленно.


Невидящие остекленевшие глаза крылатого медленно превращались в лед, ресницы на веках подернулись инеем. Он не догадался закрыть их. Теперь уже поздно. На них медленно опускался снег.


Пустота в душе зияла холодом, который к вечеру стал усиливаться.


…Расщелина, даже не пещера, а просто трещина, полузанесенная снегом, над которой нависал сугроб, стала скорбным убежищем. Длинные ночи проводил он там, завернувшись в знакомую черную шкуру, жесткую задубевшую, которая с трудом гнулась. Плакал, почти завывая и сходя с ума.


Днем возвращался к телу грифона и пытался ножом отковырять несколько кусочков закаменевшего от мороза сырого мяса. Он жевал его как зверь, чувствуя как постепенно оттаивает во рту.


…По камням, промерзшим до звона, то усиливался то опадал шорох. Множество ледяных крупиц, которые не хочется назвать снегом стекали, гонимые ветром по ледяной корке скал. Когда поднимался жестокий ветер они обдирали лицо как когти обозленных кошек.


Облака, несущие метели, рвались на клочья, продираясь через остороверхие клыки гор.


Бесполезно ждать помощи. Сюда никто не полетит зимой. Потерявшийся уже считается мертвым.


Бесконечными длинными ночам, которые прерывались только блеклыми сумерками короткого дня, принц то плакал то разговаривал с грифоном.


Постепенно он стал говорить вслух.


Иногда во сне ему снился друг, с которым они как прежде были вместе, но просыпался он завернутый в его шкуру.


О, все потусторонние силы, как же он ненавидел холодную темноту зимних ночей!! От темноты холод казался еще сильней, еще беспощадней.


Сумасшествие проникало в мозг, отчаяние, которое становилось сильнее с каждой ночью. И приближения темноты с каждым вечером он боялся все сильнее. Порой и днем лежал завернутый в жесткую шкуру, когда вокруг было слишком холодно.


На запад с величественного горного хребта веками текли неподвижные реки исполинских ледников. Заносимые сверху снегом, они спускались по долинам и каньонам, проложенным вечным движением медленного льда. Не спеша уносили с собой глыбы так же просто как ручей гонит песчинки. Были и водопады, где ледяная река разбитая множеством поперечных трещин обрывалась. Над пропастями по дну которых плыли облака, нависали огромные сосульки.


Сползающий ледник подобен гигантскому лавовому потоку. Понизу он медленно текуч под давящей толщей, а сверху трещиноват как застывающая лава.


Под этими ледяными струились и настоящие реки, заснуть которым не давало тепло земных недр. Там в глубине заледеневшего хребта, иногда раскалываемого огненными трещинами, дремали страшные силы. Порой принц видел где то очень далеко вулканическое зарево, смутно просвечивающее сквозь метель.


Эти реки подо льдом делали спуск по леднику еще более опасным. В любой момент можно сорваться в один из промытых туннелей.


Он отправился в путь когда решил, что наступает весна.


Принц шел, таща за собой тяжелую шкуру. У него еще оставались с собой запасы грифоньего мяса.


Одной только судьбе известно каким чудом ему удалось не погибнуть, день за днем спускаясь с гор.


Но самым необьяснимым чудом было, что его нашли.


Когда принца обнаружили он походил на сумасшедшего, потерявшего остатки рассудка много лет назад, хотя прошло всего лишь зима. Нет, даже не зима, зима уже заканчивалась, когда он остался один. Неужели полтора месяца?


Наследник, чудом переживший период двоевластия, мог вернуться к трону.


Но это был уже другой человек. И мало кто мог ручаться, что он способен приступить к управлению государством. Даже сторонники почти в открытую говорили, что принц не в своем уме.


Он не стал оспаривать, их мнение, ему уже было безразлично, что его считают повредившимся рассудком. Не принимая ненужную ему ношу, принц с некоторым облегчением подписал согласие о назначении регента.


И ушел из дворца.


Он мог часами смотреть на высохшую прошлогоднюю былинку, вслух спрашивая ее о том, куда же делась ее жизнь.


Принц нашел родственников своего грифона. Одной бессонной ночью он рассказал им все.


Пока не закончилось лето им удалось слетать в горы и похоронить то, что осталось в той нише, где принц зимой укрывался от ветра. Они завалили бывшее убежище камнями.


Туда же положили шкуру. Но принц сохранил для себя ее небольшой кусок и несколько черных блестящих перьев.


Книги странных поэтов и не менее безумных философов стали его обычным чтением.


Он искал знающих людей и спрашивал у них, как можно отыскать адептов, посвятивших свою жизнь разгадке мистических тайн.


Но странным людям порой открываются пути, которые нормальный человек не отыскал бы за всю свою жизнь. Кто ищет тот найдет, если то, что он ищет соответствует его новой ненормальной сути. А таящиеся от всех отшельники, не согласные на встречу с нормальными людьми, порой отвечают на зов лишь того, кто в своей странности стал похож на них.


В одной из забытых всеми пещер ему удалось встретиться с существом, которое за столетие удостоило разговором едва ли более дюжины людей.


Встреча проходила в полной темноте, принц даже не знал с кем разговаривает. Порой казалось, что из темноты смотрят слабо светящиеся глаза, но и это могло быть только иллюзией.


Почему-то этой непонятной тени было проще доверить терзающие его тайны.


— Я говорил с ним, хотя его уже нет… ночь за ночью… иногда самые непроглядные часы мне казалось, что он мне отвечает.


— Ты создал в своем разуме его подобие, — прошелестел голос мудреца, — все, что ты помнил о нем… как он говорил, улыбался. Все ощущения связанные с твоим другом. Они ведь остались в твой памяти. Значит в твоем разуме есть твой друг. Не он сам, а именно такой как ты о нем думал и представлял. Он в тебе.


— Значит…


— Но есть еще одно мнение. Ты знаешь главный принцип некромантии?


Принц впитывал каждую фразу с нетерпением песка на который упала капля воды.


— Главный постулат, с которого начинается некромантия заключается в том, что мертвые слышат мысли, обращенные к ним. Они не могут ответить, но чувствуют когда кто-то думает о них. Только когда мысли касаются их, но не другие. У мертвого нет энергии. Во время общения именно живой должен отдавать свои силы, чтобы продолжать разговор. И мертвый не спит, только когда к нему обращаются, пока дают энергию. Но не только энергию… — Мудрец беззвучно засмеялся. — Нет, дело даже не в энергии, ее покоящейся душе требуется совсем немного. У мертвого ничего нет. Он даже думать полноценно не может. Потому, что нет мозга. Значит во время разговора ты отдаешь часть разума ему…


То, что происходит с тобой… ты слишком сильно привязывал к себе погибшего. Постоянно разговаривая с ним, представляя его в мыслях, ты не отпускал душу друга, не давал ей погрузиться в забытье. И это продолжалось слишком долго. Хотела она этого или не хотела, но душа его подпитывалась от тебя, от твоей печали, от твоих эмоций. Ты слишком привязан к нему, и он к тебе.


— Я хочу поговорить с ним. Может он слышит меня, но я хочу услышать ответ…


— Не советую тебе проводить такой ритуал. Вы действительно слишком сильно связаны. Одно дело вызвать совсем чужого, с которым разорвать связь проще простого. Но слишком близкого… Некроманты не тревожат родственников, а он тебе как родной.


Принц склонил голову.


— Все, что ты можешь добиться — это разупокоить душу. Воскрешение материального тела невозможно. Это далеко за пределами сил и мудрости смертных, да и многих бессмертных тоже. Но я не буду тебя отговаривать, ибо я далек от морали человеческого общества. Постигай тайны и не бойся ошибок, если их скрывает тьма. Она милостивее к ошибающимся.


Принц сгорбясь поднялся из пещеры, честно обещав забыть дорогу к отшельнику, чтобы никто не тревожил его убежище.


Но идея глубоко запала в душу принца. Пренебрегая советом, он долго вчитывался в одни и те же страницы разорванной древней книги ритуалов. В книге давно не было половины страниц и только одна сторона обложки.


Ничего особенно страшного в фолианте, вроде, не наблюдалось. Книжка не из самых тайных и не из особо действенных. Большая часть ритуалов там была совершенно бесполезной, а насчет другой части просто не все ясно. Поскольку не всегда известно сработало ли вообще заклинание, если результаты не очевидны с первого взгляда.


То есть разыскать рукопись оказалось несложно, поскольку особой опасности в ней не видели. Вызванный дух обычно не виден и долго не задерживался. А вызывающий не всегда был уверен, что является плодом его собственного воображения, а что проникновением потусторонней сущности.


Принц готовил свой разум к соприкосновению с миром теней.


Он должен погрузиться в полную темноту, можно сказать Тьму. Страшное предупреждение, что оттуда можно не вернуться, принц воспринял как цену, которую готов платить в случае неудачи, как допустимый риск.


Придется снова испытать ту тоскливую страшную темноту зимних ночей в горной трещине, когда ему казалось, что он наиболее близок к душе погибшего и она ему отвечает.


Полная темнота, тишина. Обычное испытание магов, которые спускаются на дно подземелий, чтобы там, во мраке почувствовать что-то за пределами обычных чувств. Но даже полного отсутствия света им мало и в ход идут зелья, ослабляющий чувствительность к прикосновению, чтобы не чувствовать своего тела, которое постоянно отвлекает. Разум должен оставаться незамутненным.


Не зря маги постигают тайны в одиночестве, ибо только в полном одиночестве открываются некоторые знания.


Но в отличие от обучающегося чародейству колдуна, принцу сейчас надо распорядится своим сознанием несколько иначе. Совершить противоестественное, предоставив свой разум тому, кто его лишен, поскольку мертвый давно уже не имеет мозга.


Погружение во тьму началось…


Начинающий маг нашел себе темный подвал там где его никто не мог побеспокоить. Темнота и безмолвие, такая тишина чтобы даже никакая проклятущая мышь шуршанием не отвлекала от начинающегося погружения.


Непросто заглянуть в иное, если материальный мир всегда крепко держит сознание через все органы чувств и сразу же крепко вцепляется как только пытаешься от него отвлечься. Всеми способами старается удержать, сразу возникает множество причин и непредвиденных случайностей, которые требуют внимания.


Без советов из старой книги несостоявшийся некромант потратил бы годы в бесплодных попытках.


Однако несмотря на то что погружения давались бывшему принцу легче и легче, все равно не было уверенности что он действительно говорит с мертвым. Эти беседы все так же походили на мысленные разговоры с другом долгими зимними ночами когда он прятался в расщелине среди обледеневших хребтов.


Как он может убедить себя, что его разговоры не просто фантазии? Нет никаких материальных подтверждений и не может быть. Какие материальные подтверждения могут быть с того света?


Ведь настоящая некромантия это лишь общение с мертвыми. Только в легендах мертвецы могут оживать, а их мертвые тела двигаться.


Бывший принц помнил и второй главный принцип некромантии. Принцип темного окна. С освещенной улицы оконные проемы могут казаться темными, но внутри не темно, просто привыкшие к свету глаза хуже различают предметы в тени.


Знаний не хватало. Принц слышал от тех кто увлекается магией о существовании полумифической книги, которая называется «Путь по тонкому льду». Никто эту книгу давно уже не видел. И неизвестно видел ли вообще в этом мире или это отголоски каких пришедших извне знаний.


Но маги любят говорить, что путь темного чародея это путь по тонкому льду. Этим путем можно идти только в одиночестве. Одиночка пройдет, за ним нельзя идти следом. Потому что если пойдет толпа то провалится в бездну. Таковы темные знания.


Принц понимал, что ему не получить знаний из этой книги, надо постигать тайны самому. И учителей у него не будет. Есть настолько опасные пути, что по такому тонкому льду не ходят даже вдвоем, не поведут за собой ученика, не доверят знаний.


Темные знания или знания во тьме? Но знаний не хватало.


Но чаще чем голоса с той стороны бытия приходили к принцу воспоминания. Настолько ясные, что их можно назвать не воспоминаниями, а возвращенными переживаниями прошлого, кусками прошлой жизни, когда он забывал, что это ему видится. И после пробуждения он не мог сдержать рыдания.


Принц просыпался рядом со своим грифоном, вставал и шел босиком навстречу утренним лучам, льющимся из окна. Тогда они оба были живы. И впереди был новый день.


Дети знатных рыцарей воспитывались вместе со своими грифонами. И обычно это был не взрослый грифон, а такой же подросток. Так делалось специально потому, что взрослый опытный грифон смог бы воспитать юного рыцаря по своему усмотрению, оказал бы на него излишнее влияние.



Постепенно принц понял сам, настолько сложен путь желающего познать тайну посмертия. И дело не только в опасности тонкого льда тайных знаний.


Нет. Путь познающего посмертие тонок и в другом смысле. Предстоит пройти между обманчивым Раем самоуспокоения и Адом пугающей неуверенности. И то, и другое тысячи раз уведут его с пути.


Слабость и леность мысли будут подтакивать его к тому чтобы не думать, а найти легкое утешение в каких-нибудь религиозных учениях для простолюдинов. Сдаться, поверить в сказку для слабых людей и дожить остаток лет как все… И даже сам он может придумать для себя какой-нибудь успокаивающий самообман и остановится на этом. А, с другой стороны, страх смерти будет мешать думать о тех вещах, о которых думать живому невыносимо. Понимание, что никому нельзя верить в таком деликатном вопросе, и отсутствие знания породят неуверенность. Неуверенность будет убеждать что всей жизни не хватит, чтобы познать все самостоятельно, что все раздумья тщетны.


Все это будет отвлекать и отталкивать от размышлений. Проложить собственный путь почти невозможно.


Невозможно для смертного? Но и для бессмертного тоже, ведь бессмертный тем более не захочет думать о таких вещах.



На этом следы изысканий принца-философа теряются. Не известно как далеко он зашел в поисках знаний, как далеко увели его пути в неизвестность.


Известно только, что будучи магом, он не раз выходил из отшельничества и вмешивался когда чувствовал, что какой-то из стран требуется помощь свободе грифонов.


И хотя он оставил власть, в Фирнберге особенно прислушивались к его словам. Скорее всего маг, глубоко заглянувший в темные знания, находил веские доводы и правители торопились отменять те законы, которые ограничивали свободу крылатых.


До сих пор осталась легенда, что в тяжелые времена маг находит способ тайно помочь грифонам. Он в полной мере испытал глубину верности своего крылатого друга и не забыл ничего.


Еще некоторые слышали легенду, что принц до сих пор жив и не узнанным странствует по Фирнбергу.

6


Обычно Иеракс прилетал в город Фирнберг с наступлением осени. Хотя сознание еще наполнено впечатлениями летних странствий, но уже хотелось домашнего уюта и надежности знакомых серых стен.


Он давно не видел наставника, друзей из людей и тех грифонов, что в холодное время предпочитают жить в верхней цитадели.


Снег в окрестностях Фирнберга неуверенно выпадал уже два раза, но его тонкое покрывало, прорванное высохшими стеблями травы и подчеркнувшее каменистую рельефность холмов, почти сразу же таяло. Темно-золотистая листва на дубах все сильнее темнела во влажном воздухе.


Для Иеракса, привычного к жизни под открытым небом, такая погода еще не казалась холодной, хотя было уже сыровато. Но фирнбергского грифона не напугать тяготами полета под долгим осенним дождем.


Иеракс был еще молод, но почти всю свою жизнь провел в странствиях. Успел пожить в разных местах герцогства, и даже защищал северные рубежи и союзников.


За это время, выполняя поручения ордена он успел повстречаться и познакомится с очень разными, и порой странными людьми.


Среди знающих грифонариев становилось известно, что Иеракс стал для одного из магистров почти что учеником и ему доверяют непростые задания.


В мирное время люди герцогства тоже нуждались в грифонах.


Почти в каждом поселении находится желающий передать что-нибудь с крылатым, если ему по-пути. Грифоны почти постоянно доставляли какие-нибудь письма в соседние города и деревни. Это гораздо быстрее и надежнее чем идти много дней пешком по непролазным болотам. Купцы доверяли отнести кошели с деньгами, зная что с грифоном доставка надежнее. Это еще раз доказывало, что в герцогстве, несмотря на некоторое постоянное недовольство, люди в чем-то верили грифонам больше чем себе подобным. Грифон мог быть предоставлен самому себе, самостоятельно летая где вздумается и выполняя поручения, за которые находились желающие заплатить ему и ордену.


Многие молодые грифоны начинали с выполнения таких несложных заданий. Вместе с этим приходило умение общаться с людьми.


Так в путешествиях становились старше и опытнее, находя время и для себя. Потому что кто может уследить за крылатым существом, перед которым раскинулись бескрайние просторы лесов и грандиозных горных хребтов?


Иеракс провел немало времени, разыскивая различные древности в заброшенных башнях. Осторожно заглядывал в затерянные обители мудрецов и алхимиков, интересуясь книгами и свитками. Иногда удавалось находить что-нибудь интересное для магистра.


Кое-то он нашел и для себя. Порой, платили тоже неплохо. Было у грифона припрятано в укромном месте несколько небольших серебряных слитков, сверток с кусками руды и горсть серебряных колец, нанизанных на веревочку. Монеты имеет право чеканить только орден и герцогская власть, но бароны нередко применяли вместо денег одинаковые серебряные кольца, по весу приравненые к двум монетам.


С грифонами часто передавали налоги. Крылатые принципиально никогда не занимались взыскиванием налогов, брали только то, что люди сами просили отнести, а плательщики издавна понимали, что лучше заплатить через летающего чем нанимать охранника и потратить не одну неделю на долгую рискованную дорогу до города. Кроме того хитрецы поняли, что можно дать чуть поменьше, чтобы сборщики налогов, удовольствовавшись меньшим, решили не предпринимать долгий путь за недостающим.


А еще всегда грифоны незаменимы, если требовалось кого-то спасать. Сколько раз приходилось высматривать с воздуха на болотах пропавших детей, просто заблудившихся грибников или разыскивать в горах не вернувшихся вовремя рудокопов.


Поиском многим грифонам заниматься даже интереснее.


И волнительно принести в поселок успокаивающую весть, что пропавшие найдены живыми. Хотя и смущает благодарность родственников спасенных.


Бывало и наоборот, что весть оказывалась горькой, однако искать и сообщать надо. Иеракс помнил и такое.


Но жители герцогства издавна понимали, что порой без помощи крылатого найти пропавших хоть живыми хоть мертвыми вообще не представляется возможным. Слишком огромны безлюдные территории.


Память грифона способна хранить увиденное так словно все еще перед глазами.


Мысленно он еще в летних воспоминаниях прошлых лет, которые останутся с ним навсегда.


Велик и загадочен Восточный Фирнберг там где он постепенно переходит в территории северных баронств.


Долы и долины меж холмов сходятся к предгорьям, утопая в утреннем тумане. Странный покой наполняет сердце, если ступать грифоньими лапами по зеленому ковру мха, взбирающегося покрывалом на старые коряги. Кряжистые деревья горного леса протянули могучие корни под этим ковром, вырастают из него, а через их раскидистые ветви, сквозь прозрачную туманную дымку струятся лучи солнца.


По замшелому дну долин пробираются своими малозаметными тропами прохладные ручьи, обтекая позеленевшие древние валуны. Бег воды приглушен мхом, порой ее можно обнаружить только по тихому журчанию только вблизи.


Много воспоминаний осталось у Иеракса о юности проведенной в этих краях.


Счастлив тот у кого есть такие воспоминания, особую притягательность которым придают яркие, насыщенные чувства начала жизни. Еще более счастлив тот, чья память способна возвращать всю красоту увиденного. Возвращать как наяву, во всем великолепии.


Сердце грифона наполняется неописуемым восторгом когда скользишь над долинами, чувствуя прозрачный воздух ласкающий каждое перо в крыле, ныряешь в пропасти вслед за столбами света льющимися из разрывов в облаках, света что проходит мимо широко раскинутых ветвей деревьев, растущих на краях утесов.


Громадные облака наползают на дальние склоны, накатываются как замедленная океанская волна, вздымаясь слегка полозоченными небесными валами.


Туман в глубоких долинах загадочно подсвечен солнцем. Рощи с солнечными полянами лепятся к уступам гор, далеко внизу долины устилает ворсистый ковер леса, скрывающего сумрак под кронами вековых деревьев, скользят отраженные облака по зеркалам озер.


Над озерной гладью дремлют позеленевшие и поросшие древними высоченными елями утесы, которые сверху кажутся моховыми кочками по краю воды.


Если лететь высоко то грандиозные кучевые облака похожи на белые горы. И отличаются от гор каменные тем, что не опираются на массивные основания, а висят касаясь заросшей лесом земли только тенями.


С далеких, изборожденных древними долинами, хребтов тянутся к подножию в туман ниточки водопадов, а с туч шлейфы дождей.


Невообразимые величественные горы вдали видны через толщу воздуха с облаками и от этого кажутся слегка нематериальными как миражи, еще возвышеннее.


Грифоны очень любят красоту и могут долго любоваться великолепными просторами. Но порой им трудно усидеть на месте и они бросаются навстречу грандиозному восходу, вверх к облакам. Или любуются в полете озерными долинами ранним утром, летя чуть выше тумана из которого поднимаются живописные руины замшелых башен и замков, на крепостных стенах которых растут корявые старые деревья, отражающиеся в тихой воде.


Древние мосты, дремлют над туманными ущельями. Некоторые давно обрушились и, навевая созерцательную философскую грусть, ведут в пустоту, но по другим еще можно ходить, доверяя прошлым векам.


Иногда в необитаемых местах Фирнберга царит странная тишина под ветвями, склоняющимися над хладной чистотой потаенных озер. Кажется можно слышать, что капля упавшая в воду породит звонкое эхо, отразившееся от склонов долины.


Но там страшновато от мыслей о Вечности.


Иногда тишина мягкая, звуки гасит туман плывущий меж причудливых кряжистых деревьев.


Выше этих низин туман солнечнее, наполненнее светом и от этого выглядит не менее таинственно.


В глубоких долинах фирнбергских гор мох покрывает деревья снизу порой до высоты в три-четыре человеческих роста, свешиваясь причудливой бахромой.


Издали горы этой части Фирнберга сами похожи на древние коряги, поросшие мхом, но этот мох на самом деле — могучие деревья. Горы тоже тянут в стороны корни своих отрогов, в укромных местах можно найти дупла пещер.


В холодное время года долины превращаются в волшебную зимнюю сказку, но добраться до них в это время нелегко. В Фирнберге много мест, куда не добраться без помощи грифона, особенно зимой, когда снег очень толстым слоем заносит дно долин.


Люди в тех местах почти не живут. А на вершинах каменистых холмов тоже можно обнаружить руины замков и башен, сквозь которые давно проросли деревья. Впрочем заброшенные замки и основательные бастинды нередко встречаются и в других районах герцогства.


Несмотря на старые развалины, впечатление обманчиво, людей здесь никогда не было много.


Ходят разговоры, что эти места принимают не всякого человека и величие здешней необитаемости может вынести лишь тот, чья душа стремится к отшельничеству. Но все может быть и проще.


Люди редко живут поодиночке их тянет к себе подобным, в деревни и городки, которые чаще на берегах речек.


Понятно почему в лесах и предгорьях нет больших поселений. Немногочисленные одиночки найдут там себе пропитание. Но в условиях, где невозможно нормальное земледелие, город не прокормится охотой, грибами и орехами. То что годится для отшельников и отдельных семей не годится для большого скопления людей. Пришлось бы постоянно возить обозами продовольствие. Так иногда делают ради поселков, существующих за счет больших рудников, но таких разработок немного.


Сотни деревень разбросаны по территории герцогства, но большинство из них такие маленькие затерянные в долинах и лесах поселения, что туда не знают троп сборщики налогов.


Иеракс знал, что в коряжистых горах северо-востока есть и отдельно живущие семьи грифонов, которых имеют мало отношения к службе на герцогство. Малонаселенность этих мест давала немногочисленным крылатым возможность почти не встречаться с людьми.


Крылатые, которые служат ордену, видели в таких нелюдимых грифонах некий резерв свободы. Им нравилось знать, что где-то в стране, которую они защищают, есть их сородичи, живущие в условиях первозданной воли.


С ними не прервано общение, порой грифоны ордена встречаются с ними, но стараются много не говорить о них посторонним. Они не многочисленны, не опасны людям и закон богов не нарушается.


Некоторые из грифонов отправлялись жить с возлюбленными в необитаемые места, устраивая себе на несколько месяцев или лет перерыв в служении ордену.


Бывает, что какие-то из этих отдельных семей все же имеет дело с людьми из затерянных деревень, защищая от стай хищников, редких совсем заблудившихся разбойников или помогая в охоте в обмен на то, что могут делать человеческие ремесленники.


Фирнбергское герцогстве славится серебрянными рудниками, но только два крупных принадлежат герцогу, а одно ордену грифонариев. Большинство рудников очень маленькие, затерянные в горах. Обычно это личные шахты, крохотные как обычный деревенский погреб или подвал.


Много в безлюдных и обитаемых местах таких полузаброшенных тесных шахт, входы в которые скрываются под корнями деревьев или между замшелыми валунами.


Бывает что какой-нибудь крестьянин с никому не известного хутора или отшельник в свободное время понемногу добывает руду. Когда запасы встречаются в разных местах понемногу нет смысла организовывать большие рудники.


Достаточно найти небольшую рудную жилу чтобы разбогатеть. И немало одиночек копают норы чтобы найти черные блестящие как каменный уголь камешки, тяжелые как железо. И рудознатцам греет сердце мысль, что большая часть тяжести в таком камешке это серебро.


Приходилось Иераксу не раз охранять рудокопов, возвращающихся с добытым за лето. Нанимали те, кто позаметнее, одиночки обходятся и без охраны, оправданно надеясь, что про них никакие разбойники просто не знают, а шанс случайно повстречаться, если не идти по протореной дороге, весьма невелик.


Впрочем Иераксу на той дороге разбойники тоже не попались пока он охранял, снова добрались все спокойно.


Но очередное лето кончилось, многие путешественники и рудокопы, кроме самых нелюдимых, возвращались к человеческому жилью. Пришло время и грифону подумать о том где он проведет остаток осени и зиму.


Иеракс знал, что если при подлете к столице набрать высоту, то потом просто планируя можно скользить по воздуху, не обращая внимание на всем известное ослабевание поддерживающей силы в окрестностях Фирнберга. И таким образом долететь до среднего города минуя нижний.


Все четыре лапы грифона почти одновременно мягко коснулись серого камня, влажного от тающих снежинок. Иеракс прошелся по парапету крепостной стены.


Фигура золотисто-серого грифона восхищала соразмерностью и грациозной силой. Хоть и слегка ослабленный свет низкого солнца выявлял на верхней стороне крыльев слабый блеск перьев с золотистым отливом.


Цвет глаз Иеракса немного менялся в зависимости от освещения, подобно редкому камню александриту.


Своей главной чертой характера молодой грифон считал любопытство. Поэтому как только прилетел в город то первым делом посетил укрепления у Южных ворот, чтобы посмотреть на дракона, о котором слышал давно.


Сошел в подземелье, поприветствовал Реаса, с которым давно не встречались.


Он не только посмотрел, но и смог коснуться лапой морды дракона, хотя сначала тоже было страшновато когда из полутьмы за решеткой медленно выплыла устрашающая пасть. Прикосновение к чешуе удивило теплотой, а дракон разрешил и до когтей своих дотронуться.


Иеракс не смог удержать ироничную ухмылку когда заметил укоризненный взгляд Реаса, который отчаялся уже запрещать совать лапы через решетку к ящеру. И одно дело когда так опрометчиво поступают юные несмышленыши, и совсем другое когда такой взрослый и опытный. Но друг промолчал, только вздохнул.


Иеракс по-своему любил город Фирнберг, хотя не думал, что будет питать привязанность к людским поселениям. Но всем сердцем чувствовал, что этот город другой, родной и для тех, кто родился с крыльями.


Грифоны умели ценить красоту высоких башен и величественных замков, похожих на скалистые утесы.


Иеракс решил пройтись по старым улицам пешком. Благо, что Фирнберг был одним из немногих городов, где можно прогуливаться не боясь испачкать лапы. Все вымощено и все сточные канавы закрыты каменными плитами.


Во многих трактирах герцогства грифона могли покормить за счет ордена и охотно предоставить ночлег, но в самом городе были заведения специально для рыцарей ордена и грифонов, где крылатый мог чувствовать себя как дома. Там всегда можно встретить кого-то из друзей и соратников.


Одна из таких знакомых таверн располагалась с северной стороны города, встроенная в стену террасы между средним и верхним городом. И само расположение уже указывало, что там часто бывают не последние в ордене люди.


Грифон предусмотрительно отряхнулся от дождевой воды прежде чем толкнуть лапой тяжелую дверь.


Иеракс давно хотел послушать разговоры и узнать что сейчас волнует его знакомых. В последнее время меняется многое. А как выспится после долгого полета то можно зайти к магистру.


Один из услужливых помошников трактирщика сразу же подошел с блюдом подогретой воды и помыл усевшемуся перед столом грифону передние лапы, как привилегированному посетителю.


Под массивными каменными сводами витал аромат прожаренного мяса, Иераксу было уютно и спокойно, приятно грело предчувствие сытного ужина.


Крылатый позволил себе выпить перед ним крохотную рюмочку настойки и даже вторую. Пил он очень осторожно. Несмотря на размеры, грифону хватало чтобы опьянеть даже меньшего количества спиртного чем человеку. А обычная грифонья гордость не позволяла выглядеть глупо. И никого не удивляло что грифоны в любом состоянии ведут себя достойно, предпочитая скромно помалкивать если хоть немного пьяны.


Но вот уши позволяли Иераксу слышать разговоры в любом углу помещения.


Рыцари ордена прекрасно понимали что в таверне могут присутствовать шпионы герцога, но привычка скрывать разговоры пока не появилась. А прознатчики сюда должны захаживать часто, здесь же собирались не ремесленники выпить вечером пива, а люди опытные, знающие положение дел. Ведущие порой сложные беседы о разном. Больше всего военные жаловались, что Феобальд смещает с должностей опытных командиров и заменяет своими людьми. Не теми, кто умеет воевать, а теми, кто больше клянется в верности герцогу. Увеличил жалование судьям, страже, тем кто следит за порядком.


— Что не нравятся мне эти постоянные разговоры герцога о единстве, — тихо говорил один из уже сильно седых командоров ордена.


Иеракс прекрасно понимал что человек имел в виду.


В Фирнберге феодал мог годами сопротивляться центральной герцогской власти, рассчитывая на свой каменный замок. На строительство замков рыцари не жалели ни каких средств, понимая в них средство обеспечения безопасности и самостоятельности. Цеплялись за малейшие тонкости выражения своей свободы. Политика герцогства всегда была полна договоров и компромиссов между властью и рыцарями.


— Крестьяне пугливы и раболепны во всех государствах, — пояснил пожилой рыцарь. — Но здесь хотя бы владельцы замков могут чувствовать себя независимо, чувствовать свое достоинство, а вместе с ними не скатываются до состояния холопов и все остальные. Мы знаем, что есть страны, где и рыцари, где и важные вельможи склоняются перед государем как рабы. У них нет самостоятельности. Там правит противный постоянный страх и доносы. А жизнь простолюдина для этой власти ничто.


— Почему у нас тоже должно стать так? — спросил его собеседник.


— Это зависит от того насколько сильно поддастся орден… я не понимаю, но среди капитула есть те, кто готов поддержать герцога. Грифоны могут штурмовать любые самые неприступные замки.


— Вы же знаете, что грифоны крайне неохотно ввязываются в междоусобные войны. Их больше волнует оборона герцогства от внешних врагов, которые представляют угрозу всей стране потому, что в этой стране живут их семьи, детеныши. А мятежи отдельных рыцарей внутри страны они подавлять не любят. С ними отдельно каждый раз приходится договариваться, они вступают в бой только когда убеждены что нарушена справедливость. Это же не люди. Крылатые в нашей бескрайней стране прекрасно могут жить и без денег. Принципы и свои представления о совести для них важнее, я их хорошо знаю. Это не значит, что грифоны не любят золотые монеты, охотно берут и, хехе… в отличие от ворон, умеют отличать дорогое от просто блестящего, но для них есть ценности гораздо важнее.


— Он чужак! В Фирнберге герцог всегда был просто самым могущественным рыцарем, предводителем рыцарства, а не их господином. Нынешний считает себя хозяином страны, будто мы его крепостные. Он привык к порядкам своего государства.


— Если он получил право наследовать престол герцогства из-за династического брака, то это еще не значит, что он может считать себя нашим господином. Этот брак был одной из самых главных ошибок прежнего герцога. Не мог он что ли зятя из местных рыцарей найти? — Согласился собеседник.


— А еще появляются на улицах какие-то молодые люди, называют себя сторонниками герцога и начинают что-то громко нести про то, что наша страна должна быть великой, что у нас должен быть великий правитель. Наше величие и без этих герцогских угодников подтверждено веками самостоятельной жизни, когда человек понимает, что может рассчитывать на себя, а не молить о помощи власть! Это толпы холопов хотят великого правителя, а сильные люди сами предпочитают быть великими.


Грифон положил голову на лапы, прикидываясь уставшим, но слушал внимательно, стараясь не особо выдавать интерес движением ушей. Впрочем, здешние посетители вряд ли стали бы скрывать свои разговоры от грифона, грифонарии привыкли, что крылатые на их стороне. Да и подобным недовольным ворчанием никого сейчас не удивишь.


Но усталость от дневного полета действительно требовала отдыха.


В городе Иеракс всегда мог найти место где расположиться на ночлег. Если не считать верхней цитадели и помещений грифоньей стражи, то оставались еще привычные с детства места.


Еще маленьким грифон хорошо знал огромные чердаки герцогского замка, где можно найти немало уютных местечек. Правда летом там жарковато, прогревается на солнце шифер-плитняк. Но с утра до вечера непоседливый грифон летает и прогуливается, а ночью каменная крыша быстро остывает.


Не боящемуся холода грифону не доставляет неудобства ночевка там до глубокой осени. Тем более, что можно прижаться поближе к каминной трубе и ночуй хоть зимой.


Позевывая, грифон прошелся под массивными стропилами старого чердака и удовлетворенно отметил, что приятно когда в мире существуют места, остающиеся неизменными даже через годы.


Иеракс проснулся поздно, мечтательно полежал, потянулся, вытягивая долговязые лапы, поднялся и стряхнул с себя паутину. Посмотрел на пол, обнаружив на досках многолапый силуэт протертый в пыли лежавшим грифоном. И стал отряхиваться тщательнее еще и от пыли. Потрогал, проверяя не осталась ли паутина на ушах и кисточке хвоста. После чего решил, что надо бы сходить в залы ордена.


Для этого он непринужденно спланировал вниз и подошел к твердыне ордена с парадного входа, куда его с почетом впустили стражи, поблескивающие металлом.


Доспехи рыцарей Фирнберга сочетают в себе кольчугу и латы. Стальной нагрудник и наплечники поверх кольчуги. Стальные наручи. Такое сочетание кольчуги и пластинчатых лат делает доспех очень удобным, и при этом дает отличную защиту.


Иеракс шел, бесшумно ступая по каменным плитам орденского зала грифонариев.


Стены и заметно выступающие из них контрфорсы высокого зала не скрывали суровость тесаного камня, который намеренно обработали грубовато.


Чувствовалось, что за высоченными окнами темнело. Сейчас сквозь полупрозрачные стекла сочилась вечерняя синь, а в зале мерцали светильники. Составленные из множества мутных толстых стекол, громадные окна сильно рассеивали свет и на полу даже днем не появлялся характерный решетчатый узор.


В Фирнберге раньше всех научились делать стекло, но даже здесь полностью прозрачные крупные стекла не изготавливались в больших количествах. И здесь окна собирали из множества мутноватых стекол размером не больше ладони, укрепленных в решетке. Они пропускали свет, но увидеть сквозь них почти ничего не возможно.


Грифон непринужденной походкой поднялся по лестнице в покои магистра.


Не считая личного дома в средней части города, каждый магистр ордена владел в цитадели грифонариев несколькими залами и комнатами, защищаемыми правом неприкосновенности. Место обитания любого из входящих в совет ордена имело выходы наверх к опускным взлетным трамплинам открывающимся на большой высоте в стенах башен. А вниз, спрятанные за скрытыми дверями, вели лестницы в личные потайные комнаты и отдельные секретные выходы в подземелья.


Иераксу, в качестве особенного исключения, было дано разрешение входить к магистру бесприпятственно. В ордене традиционно крылатым доверяли больше чем людям, а молодого грифона с Региноном Таргом давно связывали отношения ученика и учителя.


В этом зале полки и столы отягощены сложенными книгами в массивных обложках, некоторые окованы железными полосами, которые делают обложку похожей на амбарную дверь. Книги и свитки из хорошего пергамента, который еще делают в Грегарии, и из прочной льняной фирнбергской бумаги.


Большую комнату украшал большой и старый драконий череп на постаменте.


В углу стоял приподнятый вертикально скелет грифона, помещенный здесь в каких-то познавательных целях. Иеракс помнил его еще с времен раннего ученичества.


Во внушительном старинном кресле сидел пожилой человек в бархатной мантии. Но у грифона давно сложилось впечатление, что признаки старости у магистра были какими-то не очень настоящими, внешними. Особено потому, что с самых первых лет знакомства он выглядел таким же.


Недалеко на столике расчерченная квадратиками доска с фигурками.


Иеракс поднял одну фигурку и поставил на место.


— Книги, — произнес грифон. — Он приказал сжечь большую часть книг, что хранились в герцогском замке.


— Он требует, чтобы орден тоже начал избавляться от старых книг, — кивнул магистр. — Но мы дали понять, что если даже он попытается силой заставить нас уничтожить многовековую память ордена, нам не сложно все спрятать.


— Но книги из замка…


— Мы предусмотрели многое заранее. Еще до вступления этого герцога на трон изъяли самое ценное. Но не потому, что знали тогда, что герцог окажется таким. Просто слегка воспользовались периодом безвластия… в корыстных целях. Как оказалось, это было правильное решение.


Грифон одобрительно кивнул.


Крылатый привычно осматривал экспонаты зала, похожего на музей.


Иеракс, несмотря на то что с детства симпатизировал драконам, спокойно относился к трофеям и экспонатам, сделанным из их, и даже грифоньих, останков. Если кто-то уже все равно мертв, то нет особенного греха сделать из его тела украшение, если обращаться с трофеем уважительно. Детеныши обычных хищников с младенческого возраста играют в логовах костями принесенной им добычи. А грифоны ведь тоже хищники, хоть разумные и культурные.


По крайней мере в Фирнберге так считается, что культурные.


— Я всегда понимал, что грифоны для нашего ордена не просто сила, но и моральная опора, — сказал магистр Тарг. — Можно сказать, что они для нашего рыцарства подобны облагораживающему каркасу.


Мы вместе с грифонами долгое время были непобедимы, но эта сила имела оборотную сторону, которая не давала нам стать просто завоевателями. Грифоны слишком опасны друг для друга и природа не позволила бы им выжить, если бы они не могли острее чувствовать жалость к сородичам. У грифонов есть запрет на убийство себе подобных, которого нет у человека. И распространяется этот их врожденный запрет не только на крылатых, но и шире. Завися от грифонов мы тоже вынуждены воздерживаться от излишней жестокости.


Грифоны для нас особое живое оружие, основная сила ордена, которая исполняет не все приказы, а только те, которые считает справедливыми. Мы зависим от вашей совести, но это дает свои преимущества. Вместе с птицезверями рыцари нашего герцогства тоже не чужды морали благородного хищника. Разумеется, что никакая мораль не может быть совершенной, всегда случаются исключения. Но за несколько веков мы не раз попадали в убедительные ситуации, когда наивная принципиальность грифонов, в итоге, спасала от больших неприятностей.


Глупость ведь тоже может считать себя коварной и беспринципной, уверяя себя, что подлость сама по себе обеспечит победу. Но это не всегда так. Вот от таких глупостей и от попыток неумных правителей пойти на дурное предательство ради сиюминутной выгоды, нас удерживала принципиальность крылатых.


— Среди магистров ордена были некоторые весьма коварные личности, — усмехнулся Иеракс.


— Но они не были глупыми ничтожествами раз смогли убедить крылатых в своей правоте. Главное, что грифоны смогли удержать рыцарей от глупого злодейства своей честностью. Честным приходится быть сильными. Наверное поэтому орден за века не растерял силу как многие, это нас вынужденно удерживает от падения.


— Но теперь, подчинив рыцарство, он доберется и до грифонов.


— К сожалению люди в нашем ордене, кроме наиболее стойких, это слабое звено. Не только потому, что неустойчивее морально, но и сильнее подвержены людской магии. Но орден за века многое предусмотрел. Прежние магистры на всякий случай оставили небольшой резерв. Герцог Феобальд не посвящен во многие обычаи нашего ордена и не знает, что некоторая часть грифонов только считается давшими клятву, но намеренно оставлена свободными и не подчиняющимися ни каким людям. Небольшой резерв свободы на пользу стабильности ордена, о котором не принято говорить. Вот ты, например.


— Но таких как я немного, — шевельнул крыльями Иеракс.


Магистр привстал и взял с доски фигурку. — Грифон на игровом поле не самая сильная фигура, но самая непредсказуемая, ее ход самый коварный, она может неожиданно проникнуть вглубь рядов противника. И этот ход может быть даже двойным. Иеракс, ты мой лучший ученик. Ты умеешь просчитывать ходы и в жизни и в игре, ты не раз обыгрывал меня.


Взгляд грифона коснулся игровой доски.


И от чего-то внимание остановилось на фигурке дракона, которую обычно ставят рядом с фигуркой герцога. Хотя ни разу в известной истории Фирнберга драконы не служили их государству. Просто самая сильная, сама по себе сильная, фигура в игре.


Иераксу очень захотелось узнать на чьей стороне в этой запутанной игре будет дракон. Настоящий дракон, который всегда был сам по себе.


Грифон перевел взгляд с игровой доски на драконий череп.


Но тот как всегда ухмылялся и помалкивал.


Крылатый с магистром Таргом прошелся по длинному залу, где в нишах поблескивали доспехи. А над ними возвышались статуи герцогов, которые в далеком прошлом возглавляли орден.


— Может быть еще одна, стыдливо скрываемая, причина по которой Феобальд хочет уничтожить нашу память о долгой истории, — говорил магистр. — Этот чужак чувствует себя ничтожным рядом с чередой великих герцогов былых времен. Все, кто пытаются уничтожить историческую память, желают чтобы история начиналась с них, назвать себя основателем когда все уже было давно создано. Это похоже на воровство. Возвысится за счет стирания прошлого, Но они смутно чувствуют, что когда-нибудь кто-то сотрет память и о них.


И не всегда правители решаются уничтожить память о прошлом полностью. Но когда меняется вера, прошлое стараются стереть основательно, дотла. И объявить что до их прихода все здесь были дикарями.


Магистр вздохнул.


— У грифонов дети рождаются не так часто как у людей. Поэтому мы не так многочисленны. — Сказал Иеракс. — Это с одной стороны, ограничивает нашу численность ибо мы успешные хищники. Но с другой стороны, людей настолько больше, что местами они нас совсем извели. И есть опасение, что мы когда-нибудь совсем исчезнем и останутся только люди.


— Да, численность грифонов почти не увеличилась за последний век. Мы не знаем почему у грифонов дети появляются реже чем у людей. Но наверное дело в самой сути грифонов. Вы настолько странные создания, что рождение каждого из вас в какой-то мере является природным чудом.


— Мы настолько неестественные?


— Я не совсем это хотел сказать. Вы очень даже естественные, настоящие. И нисколько не противоречите природе. Наверное дело в каком-то законе равновесия, который не позволяет столь совершенным существам появляться в большом количестве. И поэтому зачатие у вас происходит гораздо реже, даже если вы посвящаете любви больше времени.


— Уж поверьте, я старался, — улыбнулся Иеракс.


— Южане мечтают завладеть нашими обширными землями. Но правда такова, что они заблуждаются. Точнее, их большинство обманывают. У Фирнберга мало плодородных земель пригодных для выращивания хлеба. Здесь не сможет жить столько народа как на юге. Наша почва — это серая почва северных лесов. И лишь на юго-востоке, в самой населенной части вдоль южной границы и столицы бурая лесная земля. Чернозема у нас очень мало, в отличие от южных королевств.


Мы не земледельческое государство.


Урожаи у нас бывают не каждый год, но мы умеем надежно хранить собранное, у нас лучше ремесленники. Наше оружие лучше, дома старее, но долговечнее и просторнее.


Вдоль южных окраин крестьяне сеют обыкновенную пшеницу, которая даёт на юго-востоке, особенно в окрестностях столицы сравнительно хороший урожай. Но севернее жители отделенных деревень, для которых земледелие не главное, распахивают недалеко от своего жилья лесные полянки для другого злака, сочетающего свойства пшеницы и сорняка пырея. Урожайность у него низкая, собранного с небольших наделов хватает только для собственного пропитания, не для продажи. Но полусорняк весьма живуч, превосходно переносит местный климат, а главное многолетний. Достаточно один раз в несколько лет вспахать землю и засеять поле. Главное, что здесь умеют сохранить добытое.


Многие на юге считают такой образ жизни признаком лености. Но особенность характера жителей герцогства во многом заключается именно в основательности. Ведь здесь даже крестьянские дома пытаются строить так чтобы они пережили столетия, вместо того чтобы каждое новое поколение строило новый дом взамен сгнившего.


Простолюдинам на юге внушают что на захваченных территориях они получат много земли, но тем, кто направляет свою чернь к войне, в Фирнберге интересует другое. Неприступный город, рудники.


Во мне говорит не просто чувство сопричастности к старому величию. Наши враги не жалуют магию и могут не знать особых тайн этого места.


А еще… издавна было что тот, кто контролировал Фирнберг, контролировал весь мир, но не знаю возможно ли это без помощи грифонов. Фирнберг — это сердце нашего мира.

7


Над Нидербергом прояснялось холодное вечернее небо.


Когда подростка вывели на улицу то зимний воздух заставил острее почувствовать, что лицо мокрое от слез. Ветер прижимал к щеке пряди длинных растрепанных волос и Гирольд надеялся что не все видят насколько он отчаянно напуган.


Был благодарен сам себе, что не слишком сильно рыдал в истерике и не долго умолял. Шел сам, не дал себя выволочь силой как скулящее животное.


Совсем недавно Гирольд стоял на коленях в зале где горели камины и слышал невыносимые слова, не в силах поднять взгляд.


Но он не единственный, кто боялся смотреть в лицо разгневанному повелителю. Обитатели замка знали жестокий нрав своего герцога, склонного к необдуманным поступкам, которые потом не исправить. И никто не посмел возражать.


Если он решил изгнать мальчишку, которого не признал своим сыном, то значит так для всех будет лучше. Но все понимали, что это не изгнание, а убийство.


Подростка выгоняли зимой на мороз плохо одетого, босиком. Так его и вели через город к воротам. Улицы застланы соломой вперемешку с притоптанным снегом. Но на спусках каменные плиты ступеней обжигали, если на них наступить.


— Никто не выходит из города ночью, — вздохнул кто-то за спиной.


Подростка завели в сторожевую башню перед воротами.


— Я знаю, что все равно замерзнет, но нельзя же так! — проворчал один из стражников. — Нельзя же совсем босиком.


Солдат порылся в углу и вытащил старые, стоптанные и совсем негодные ботинки.


Гирольд одел их на дрожащие покрасневшие ступни. Обувь была велика.


— Скоро стемнеет, ворота надо до темна закрыть. Ох и холодища будет, — поежился другой.


— Обоз до стен совсем немного не дошел. Надо было им переждать ночь на ближнем хуторе.


— Да кто ж знал. С ними же восемь дружинников было! Да и на хуторах сейчас страшно. Частокол хоть и высокий, но я даже на городской стене уже побаиваюсь к краю подходить ночью.


— Это она. Она, тварь… Кто же еще. Всех порвала, а припасы, мешки на телегах не тронула. Не нужны они ей. Только мешки все в крови. Так и не успели до темна в город перевозить.


Скоро стражники в башнях разожгут огни, у которых будут греться в ночное время.


— Ты нас прости. Мы выполняем приказ, — хмуро произнес один из стражей. Другие ничего не сказали. Изгнанный для них уже был мертвецом. Еще одним замерзшим мертвецом.


Его вывели за ворота. Из дубовых бревнышек, стесанные до некоего подобия досок, оббитые снаружи железными полосами. Стражники налегли с той стороны на створки, и те с громким скрипом затворились. Лязгнул массивный засов.


Гирольд стоял перед закрытыми воротами.


Солнце ненадолго скрылось за рваными зимними облаками, было сумрачно, но облаков совсем немного. К ночи явно начнет холодать все сильнее.


Снега в начале зимы еще немного, но он, набившись в щели между камнями, делал кладку еще рельефнее, а башни выглядели обледеневшими.


Умирать прямо перед воротами совсем не хотелось. Гирольд не хотел, чтобы его нашли те, кто выгнал.


Подросток побрел по дороге прочь.


До темна он никак не сможет дойти ни до одного из хуторов. Ночью никто не открывает ворота. Тем более на хуторах. Впрочем это тоже не всегда спасает. Слишком тревожные времена.


На дороге застыли колеи от телег, грязь закаменела от холода. Снежный покров выглядел сплошным только в низинах, а на буграх земля была еще голой и промерзшей.


Стыли вдали длинные сглаженные холмы-друмлины, каменистые и безжизненные.


Сам не заметив, Гирольд ушел уже далеко от города. Это холод и страх перед холодом не давал ему останавливаться. И будет гнать его пока изгнанный еще сможет идти.


Неужели правда люди всегда столь же жестоки как и природа страны в которой они живут?


Вот и зашло солнце, но пока не темно. В сумерках еще неплохо видно.


На дороге вереница телег.


Неужели тот самый обоз? На который напала тварь?


Раньше подросток побоялся бы подойти, но теперь в таком отчаянном положении, что отбросил сомнения.


Парень подошел, вздрагивая и от холода и от страха. Не все тела успели унести, одежда мертвых примерзла к телегам, застланным соломой, рядом валялся мешок, и еще один. Да, торопились те, кто пытался забрать припасы, очень боялись остаться ночью рядом с местом расправы. Если в такие бедные времена не все мешки унесли…


Гирольд осмотрел телеги, надеясь найти среди тел хоть какое-то оружие. Ничего не нашел. Ни меча ни кинжала. Оружие слишком дорогое, его унесли в первую очередь.


Подросток пошел дальше. Не зная куда, куда глаза глядят, хотя сумерки становились все ближе. Он шел просто потому, что оставаться на месте слишком холодно. И идти холодно, но стоять совсем невыносимо.


Вдоль дороги тянулся неровный бугор, где из под снега проглядывали камни и чахлые былинки. Гирольд поднял на него взгляд и закаменел от страха.


Совсем рядом на гребень бугра поднялось белое четвероногое существо. Фигура лишь отдаленно напоминала волчью, гораздо крупней но и гораздо стройней, с длинными лапами, тощим животом. А пасть совсем странная, очень длинная, многозубая.


И красные отсвечивающие глаза смотрели на подростка.


Это его смерть.


Убежать он не сможет. От нее, похоже, и на лошади не ускачешь. Он перед ней безоружен, но и оружие бы не помогло. Караван не спас даже отряд дружинников, все самые страшные слухи о смертоносности твари оказались правдой.


Что всё? Всё.


Осознание очевидной смерти часто заставляет оглянуться на прожитую жизнь. Ему проще вспомнить, ведь не так уж много лет за ним, действительно жизнь промелькнет за несколько мгновений.


Ноги подростка подогнулись, он упал на колени, но при этом дрожащими руками слепо нашарил в снегу обломок ветки. Это даже палкой не назовешь, просто кривой прутик. Онемевшие пальцы готовы были выронить ее от страха. Но Гирольд поднялся, держа ветку.


— Ты что, смерти моей хочешь? — послышался голос странного существа.


— Не-е-ет, — замерзшими губами едва выговорил подросток.


Тварь рассмеялась, пройдя по краю бугра, взгляд испуганного следил за ней.


— Я же сейчас сдохну… — пожаловалось четвероногое создание, полупридушенным голосом, — нельзя так жестоко шутить! Я даже смотреть не могу на твою веточку. Ты собираешься меня запороть ей насмерть, но сначала я от смеха вся издергаюсь.


Отчаянно сжатая в руке хворостинка действительно выглядела нелепо, но Гирольд не стал ее отбрасывать.


Тварь оскалилась, показав ряд зубов в коварной усмешке.


— Ты не доживешь до следующего утра, — честно сказала она, — просто замерзнешь и сдохнешь.


— А разве ты… меня..?


— Я сегодня уже сытая, — призналась многозубая. — Но я предпочитаю теплое мясо, а не мерзлое. А завтра ты будешь уже мерзлым, и это меня не радует. У меня есть к тебе предложение, добыча.


— Ка-кое?


— Если пойдешь за мной, то сможешь прожить еще один день пока я не проголодаюсь. До завтрашнего вечера я есть точно не захочу, а ты сможешь переночевать в моем теплом логове.


— Нет, я не пойду!


— Глупый. Я же тебе еще немного продлить твою жизнь предлагаю. Ты же сейчас замерзнешь. И тебе не хорошо, и мне никакой пользы. Какой смысл мучится здесь от холода?


— Чтобы я сам шел в твое логово?


— Это не я тебя, а ты меня уговаривать должен. Выбирай. Или мучительная смерть сейчас от холода. Или будешь в тепле рядом с моим теплым боком в логове. Об меня согреешься.


Тварь демонстративно развернулась вильнув задом.


— Я уже ухожу! — напомнила она.


— Ну и уходи!


— Ты сам за мной идти будешь, — сказала тварь, начиная нарочно медленно удаляться.


Гирольд с трудом поднялся на бугор, смотря ей вслед.


Идти было некуда. Со всех сторон холод, снег скудно покрывающий мерзлую землю. Темнело.


Холод грыз болезненно. У него зубов не меньше чем у твари.


Через некотрое время Гирольд удивленно осознал, что закоченевшие ноги сами его ведут вслед за четвероногим существом. Разумеется она страшная и смертоносная, но… теплая.


Еще несколько часов жизни… в тепле.


Выбор между холодной смертью и теплой происходил как-то сам собой.


Она вела его окольными путями, малозаметными тропками.


— Я подумала, что если тебя все равно съедать, то нет смысла скрывать где мое жилище. Ведь ты же не раскроешь тайну.


Вход в нору оказался в малозаметной расщелине под кустами. Узкая нора в глубине перешла в небольшую пещерку. Здесь холод уже не терзал, земля сохраняла тепло. Пол в жилище на ощупь был покрыт соломой, размятым бурьяном и ветками. Все это лежало толстым слоем, чтобы теплее.


Потом стало понятнее, что это не просто пещерка, а заброшенный полуобвалившийся подвал, оставшийся на месте давно разрушенного дома. Его явно прорыли в нетвердом песчанике, а по углам сохранились не до конца сгнившие деревянные столбы.


— Ты здесь всегда жила? — спросил он, хотя понимал, что это знать ему все равно не нужно.


— Нет, у меня несколько убежищ и я их меняю время от времени.


— Как же они тебя с собаками не нашли?


Тварь рассмеялась.


— Собаки боятся меня до такой степени, что даже не воспринимают след.


Белое существо улеглось, устраиваясь. Гирольд стоял рядом.


— Не бойся, до завтра тебе меня не надо боятся. Ложись рядом и погрейся, можешь прижаться. — Тварь зевнула.


Подросток опасливо опустился на солому, стремление к теплу толкало его все ближе к существу. Хищница подгребла его к себе лапой.


— И ты будешь спокойно спать? — спросил он.


— Да, а что?


— Рядом со своей добычей?


— Когда добыча рядом это удобно.


— А ты не боишься, что я что нибудь сделаю пока ты спишь?


— А что ты можешь сделать? Убежать? Но я тебя все равно догоню. Попытаешься меня убить? Но ты слаб и безоружен. Загрызешь меня, будешь душить? Я проснусь, чтобы хорошо посмеяться. Спи, добыча. Этой ночью тебе нечего боятся.


Наверное еще никогда жертва не старалась так прижаться к своей завтрашней смерти. Один бок все время мерз и приходилось поворачиваться. Холод вынуждал его буквально подлезать под многозубое чудовище, потому что солома под пушистым телом была прогретой.


Он заснул не скоро, но все равно заснул.


Когда проснулся то увидел, что тварь зевает, раскрывая пасть с длинными рядами клыков.


— Ты голоден? — спросило существо.


— А ты? — ответил Гирольд.


— Утро уже давно наступило, просто в логове темнее. Но я еще не хочу жрать.


— Скажи, а что будет, если ты меня укусишь?


— Трудно догадаться что ли? Много крови будет.


— Нет, я другое имел в виду. Ты можешь укусом в оборотня превратить? Как в легендах?


— А ты хочешь стать оборотнем?


— Я бы оброс мехом и для меня было бы не так холодно…


— Как же быстро человек соглашается отказаться от своей человеческой сущности, когда ее слабость доставляет ему страдания!


— От слабости всегда страдания.


— Верно, — прошептали многозубые челюсти.


— Но ты сможешь меня укусить? Я превращусь?


— Превратишься. В окровавленное тело. Но таким как я не станешь.


— Но откуда взялась ты?


— Откуда у тебя столько любопытства? Зачем тебе знания, если жить тебе осталось недолго?


— Все равно хочется знать, — упрямо произнес подросток. — На тот свет с собой ничего не взять… да и нет у меня ничего. Но может быть я хоть что-то буду помнить, тогда хоть любопытство не зря…


— Похвально, мне даже нравится…


— Откуда ты такая взялась, если не превращалась? Легенды говорят, что ты очень древняя и родилась из холодного зимнего льда. Но ты внутри не холодная.


— Я из льда не родилась. Я из него оттаяла.


— Как же ты не обморозилась если замерзала?


— В какой-то мере я вся отморозилась. Вся такая отмороженная, злющая. Но я молодая, хоть и древняя. Я ведь не жила, а лежала в снегу мерзлой тушкой. Но я это не помню, разумеется. И сколько лет точно не знаю, но пару — другую веков прошло. Ледник низко на склоне был, подтаял и сполз. И я тоже начала оттаивать, правда меня раньше волки нашли. Я проснулась от того что они начали мне задницу обкусывать. Когда я их воплем разогнала то обнаружила, что отгрызли немало, сволочи.


Гирольд против воли покосился на заднюю часть собеседницы.


— Потом все зажило, как говорил один умник, регенерировало. Так ни на какой собаке не заживает как на мне.


— Это на тебе шрамы оттого что тебя мерзлую ели?


— Уже нащупал.


— Нет, не там где ты подумала! У тебя на боках шрамы под мехом чувствуются.


— А они у меня везде, но не от зубов. Это не шрамы, это швы.


— Тебе шкуру зашивали?


— Это к вопросу откуда я такая появилась. Не только шкуру. Меня всю сшивали. Не могу не признать. Безумец по своему был гениальным, и результатом я почти довольна. Может быть видит меня из темных бездн посмертия, гад. Не рассчитывал, что я так долго проживу. А я живучая оказалась и его пережила. Я вас еще всех переживу!


— Но как тебя создали?


— Из живого материала. Тело оборотня быстро заживляет раны, у него все хорошо срастается, регенерирует. Очень удобный материал для того чтобы сшивать разнородные организмы. Но я убеждена, что мозг мой от грифонши. Хотя бы основная его часть. Он мне по размеру к телу подходит.


— А пасть почему такая длинная?


— С длиной пасти злодей перестарался. Но зато удобно рыбу ловить, пастью из горных речек выхватывать. Или из проруби.


Тварь что-то вспомнила.


— Кстати, насчет рыбы. У меня тут рядом мешок с рыбой в снегу закопан. Утащила ночью с пристани, и только в логове догадалась, что рыба соленая. Я такую с трудом больше одной съесть могу, потом снег жрать долго приходится. Так что угощайся.


Гирольд понял, что долго уговаривать его не будут и достал из мешка селедку. А тварь хитро на него посматривала и посмеивалась.


— Не каждый день угощаешь завтраком свой завтрак. Кормить еду, это забавно.


— А ты не хочешь отсюда уйти? Куда-нибудь из этих мест подальше?


— Разумеется рано или поздно я отсюда уберусь.


— А я бы хотел уйти из Нидербега в свободные баронства или в герцогство Фирнберг. Там зимы не такие холодные, там леса и замки… Жаль, что я теперь безродный бродяга и не смогу стать грифонарием. Дружил бы я с грифоном.


— Вот кого я боюсь. Боялась, что власти Нидерберга договорятся с орденом грифонариев, чтобы меня изловить. Грифоны бы меня сверху выследили, я бы не смогла удрать. Но на мое счастье с Финбергом у вас постоянная вражда потому, что нидербергские головорезы постоянно грабят побережья союзных грифонариям баронов. А то бы устроили на меня грифоны охоту такую, что хоть обратно к леднику примерзай.


— Ты не слабее грифона.


— Примерно такая же, только гораздо живучее. Но они же летающие. Правда иногда меня посещают фантазии… если бы меня поймали грифоны и…


— И что бы они с тобой делали?


— Не по возрасту тебе еще о таких делах знать. И это только фантазии, потому сомневаюсь, что грифоны до такого бы докатились. Да и попадаться я не собираюсь.


— Я думал, что ты никого не боишься.


— Однажды я так испугалась, что что от страха чуть к скалам не примерзла, когда лежала ниже травы и тише воды. Видела дракона. Это мог быть только дракон. Он летел куда-то на север. Не знаю что там ему понадобилось среди скал и воды со льдом. Очень большой и страшный. Вот если бы я в его когтях оказалась…


— Дракон? Приходили слухи из Фирнбергского герцогства, что летает там один.


— Вот и пусть там летает. Хотя боятся его как-то даже приятно… только бы быть уверенной, что ему точно до меня нет дела. Вот тогда можно даже получать удовольствие от страха.


— Мне бы тебя так же боятся, чтобы быть уверенным. Ты людей ненавидишь до смерти.


— Да. Но я не верю что ты сам их любишь после того как тебя на мороз выкинули. А меня мучили гораздо дольше. Поймали меня когда я еще наивная была, держали в яме и издевались. Вот я и озлобилась. Вырвалась и теперь думаю как бы еще навредить.


— А кому ты хочешь вредить? Всем жителям Нидерберга или кому-то в особенности?


— Тем кто меня поймал, а это явно не простые рыбаки. Кто-то из рыцарей, вооруженные.


Гирольд оперся плечом об теплый бок зверюги.


— Я в замке всегда нежеланным был и всего боялся. Поэтому ко всему прислушивался, — начал подросток.


— И что же ты там наподслушивал? — шевельнула ухом тварь.


— В цитадели много говорили, что будет война. С юга на герцогство Фирнберг нападут очень сильные соседи. И тогда грифонарии не смогут оборонять свои северные границы и союзников из баронов. А мы, то есть Нидерберг, воспользуемся этим и нападем на союзников, а может быть и на сами северные фирнбергские владения. Можно будет многое захватить и разграбить. Вот я и подумал сейчас, а если предупредить грифонариев или кого-то из баронов? Это будет месть тем кто меня изгнал на смерть.


— Хороший мальчик. Такой маленький, а уже целым государствам планирует мстить. Это я уважаю. Но думаю, что в Фирнберге и без тебя догадываются, что на них нападут во время войны. Это же обычное дело — напасть на соседа у которого трудности. Беда не приходит одна. Это только я одна из всех бед по мерзлым землям брожу.


— Понимаю, что они додагадываются, но не могут знать где именно высадится войско Нидерберга. А я знаю, слышал на какие замки хотят сначала напасть.


Тварь приподнялась, усевшись и оказалась сразу намного выше подростка.


— Но сам ты не дойдешь в таком виде по зимним дорогам до владений Фирнберга, — произнесла она.


— Не дойду, замерзну раньше чем с голоду сдохну.


— Подожди здесь и я раздобуду тебе одежду. Я помогу тебе дойти до границы.


— Я не зря надеялся, что ты поможешь мне отомстить.


— Да, мне хочется помочь твоей мести. Беда не приходит одна. Поэтому мы принесем несчастье твоим жестоким соотечественникам вдвоем. Я не могу предупредить людей, поэтому говорить будешь ты, а я вовремя скроюсь. А то вдруг грифоны меня поймают и осуществят не те фантазии на которые я надеюсь. Но рискну своей тощей задницей, которая может испробовать когтей, чтобы отомстить здешним жителям.


— Не все в Нидерберге жестокие.


— Но в засаду попадут самые отъявленные головорезы, которые отправляются на другой берег залива чтобы пограбить. Меня это устраивает. — Многозубая усмешка выразила одобрение.


— Надеюсь ты не передумаешь, если я скажу, что мы даже добро сделаем, предупредим мирных людей о нападении.


— Там в Фирнберге тоже не все мирные, но я на тех не злюсь.


Тварь понялась и быстро скрылась, махнув на прощание кисточкой хвоста. Гирольд долго ее ждал и наконец она вернулась, бросив на мятую солому тюк одежды.


— Где ты это раздобыла?


— Напугала жителей одного из ближайших хуторов и приказала принести одежду подходящего размера. С мертвых стражников на тебя не подходит.


— Ты ворвалась в хутор?


— Нет, я их стращала не заходя. Говорила что всех потом выслежу и растерзаю, если не бросят через частокол подходящую одежку, а если выполнят мою просьбу, то пощажу. Напугались и быстро то что надо разыскали. Только долго будут гадать для чего мне вдруг понадобилась одежда. Что они могут подумать?


— Наверное подумают, что ты умеешь превращаться в человека. Начнут подозревать незнакомых тощих парней или девушек. Пойдут теперь всякие поверья…


— Ну и пусть идут эти поверья… куда подальше. Но приятно, что люди становятся такими услужливыми когда видят мою пасть, особенно вблизи.


— Ты не всех загрызаешь?


— Всех загрызать — зубов не хватит.


— Мне с самого начала не верилось, что ты меня съешь.


— Я с тобой слишком много болтала. Не удержалась. Так долго не с кем было поговорить. После всех разговоров уже не могла тебя прикончить. Нет привычки прерывать разговор зубами… Я вот тебе еды принесла сколько удалось урвать там же на хуторе. Сейчас отдыхай, а к вечеру отправимся в путь.


Гирольд вынул из сумки кусок сыра.


— А вот интересно, где этот зловещий мудрец, который тебя делал, брал тела оборотней? Он за ними охотился что ли?


— Нет, я и представить не могу, чтобы он за ними гонялся. Он бы их не догнал. Был у него один секрет. Он знал где раздобыть тела оборотней.


— Как же он их добывал?


— Он раскопал вход в какую-то шахту, где добывал материал для своих изуверских экспериментов.


— Они были заморожены? Как ты?


— Вот именно так и я думаю. Самое ужасное, что похоже эти тела еще были пригодны к размораживанию и оживлению. Они были не просто свежие, а заживо замороженные.


— А ты заглядывала в ту шахту?


— Это давно было. Еще до того как я замерзла и проспала долгие годы. А в шахту я спустится не могла потому что не могу лезть по веревочной лестнице.


— А где это?


— В на склоне горы, в долине на севере великого западного хребта. Но найти это место сложно. А дыру в шахту давно уже завалило. Или снегом занесло. В тех высоких местах он в ямах и оврагах и летом не тает.


— Это что-то связанное с прежними временами…


— Вот именно. Подозреваю, что мой создатель не сам все придумал, а какими-то древними знаниями воспользовался.


А вечером, когда солнце начало садится, Гирольд и белая тварь пошли к ближайшей тропе. Надо было торопится и успеть проделать немалую часть многодневного пути до того как ляжет глубокий снег. Пока еще снежный покров скуден, несмотря на начавшиеся морозы.


Мальчишка оглянулся на каменистые неприветливые холмы, видневшиеся в северной стороне.


К счастью им идти не в ту сторону. Хоть сейчас погода тихая, но Гирольд помнил, что поздней осенью или в начале зимы иногда начинается бора, страшная ураганная метель. Тогда со стороны уже холодных предгорий вниз, к еще не замерзшему морю, дует невероятный снеговой ветер, такой сильный, что в долах между холмами может не просто сбивать с ног, но даже волочить человека по камням, кувыркать и бросать. Участь одинокого путника во время такого снежного урагана — пропасть без вести.


Путники пойдут в противоположном направлении.


Зимние дороги длинными ночами безлюдны. Теперь Гирольда радовало, что все местные жители с наступлением сумерек запирают ворота хуторов, окруженных частоколом деревень и не выходят до утра.


Впереди будет много зимних троп и нескончаемых дорог, сначала на юг, вдоль реки, впадающей в море не очень далеко от Нидерберга, потом перейти ее по льду и побрести на юго-восток вдоль ответвлений великого хребта.


Удастся ли за две недели дойти до границ Фирнберга? Края владений на севере у герцогства грифонариев слишком неопределенные, сразу и не поймешь в какой день ты пересек границу.


Слишком безлюдно в тех местах. Но рядом с новой союзницей не стоило опасаться волчьих стай в пути.


Их ждут заиндевевшие обочины и лесные дороги, возможно придется идти ночью и в поблескивающий звездами мороз, и в кромешном мраке ночного снегопада, держась за ее мохнатую гриву. Но Гирольд понимал, что зверюга не заблудится.


Меркли отсветы заката. Подросток и многозубое четвероногое существо уходили на юг, почти в ту сторону где еще не погасло зарево опустившегося за горизонт солнца.

8


— Здесь в Фирнберге почти нет виноградников, — покачал бокалом Феобальд. — Привычное мне вино приходится завозить с юга.


Местные алхимики гнали крепкую настойку. Ценителями особенно уважалась настойка из черемухи, напоминающая по запаху миндальную. Но герцог сохранил прежнее пристрастие к привычным винам из королевств.


— Я пригласил вас потому что помню, что вы очень толковый советник и немало помогли мне еще там на юге. Но вы имеете немалый опыт жизни и здесь в Фирнберге, лучше меня знаете эту страну, — произнес Феобальд.


— Мой долг вам служить… — Сальвиан учтиво поклонился.


Герцог встал около окна.


— Местные рыцари, эти упрямые глупцы эгоистично цепляются за свои вольности и свободы когда стране необходимо единство… В будущей войне страна не способна победить, если не подчинится единой власти. У фирнбергского рыцарства нет иного выхода, но они этого не хотят понимать. Я хочу превратить эти дремучие края в настоящее государство. Вот в каком деле мне нужна помощь.


— Все мои силы и опыт в вашем распоряжении… — подтвердил советник.


— Я хочу приучить народ этой страны к готовности соглашаться с тем, что власть порой жертвует их жизнями ради всего государства. — Искренне произнес Феобальд. — Простолюдин должен понимать, что государство важней его жизни. Здешние люди слишком мало готовы сделать ради величия родной страны, сидят по своим замкам и хижинам в лесу, не хотят единства. Они не желают принимать новые законы, не хотят понять, что неприятные законы нужны для величия державы, которое важнее жизней не только простолюдинов, но и знати.


— Чтобы принимать неприятные законы надо знать темные глубины души народа. Эта темная сторона души неграмотного простонародья содержит в себе бездну дикости и мракобесия, животных страхов даже в самом благополучном государстве. Тот, кто чувствует чернь тот может натравливать толпы на неугодных. Правда здешний Фирнбегский народ трудно расшевелить. Это не южане, толпа которых набросится и потащит на костер каждого на которого вы укажете пальцем. Но чернь устроена так, что готова больше поверить бесноватому юродивому чем грамотному человеку. Поэтому вам надо набрать побольше кликушествующих драчливых болтунов, которые бы распространяли нужные Вам слухи.


— Я так уже делал.


— Но основная борьба будет идти не за мнения черни. Есть те, кто имеет большее значение чем простонародье.


Герцог самодовольно улыбнулся.


— Простое население больше поддерживает меня, законного герцога. Мне уже удалось усилить неприязнь черни к рыцарству. Народ больше хочет объединения под единой властью. Народ меня любит больше чем их! — заключил Феобальд.


— Пойдет ли простой народ защищать Вас, если с вами что-либо случится? — тихо охладил пыл герцога советник. — Все эти домохозяйки и жалкие холопы готовы славить Вашу власть. Но они не пойдут Вас защищать в трудную минуту. Нет смысла опираться на простолюдинов. Вся эта огромная толпа всегда хвалит сильного. Но этим сильным вдруг можете оказаться не Вы…


— У меня есть наемники, они мне верны.


— Наемники верны не Вам, а вашим деньгам. И если у вас в нужное время не окажется денег…


— Пока у меня есть власть то будут и деньги. А для денег нужны законы.


Советник медленно кивнул с понимающей улыбкой.


— Вы же знаете как делаются законы, государь. Можно ввести любой неприятный народу закон если его перед этим немного напугать. Совсем немного чем-нибудь напугать. Тогда простонародье соглашается с любыми законами. Например, надо повысить налоги чтобы увеличить количество стражи в городе. Можно послать на улицы города ваших наемников из гильдии, они порежут вечерами немного местных жителей. И тогда напуганные горожане согласятся на повышение налогов чтобы Вы увеличили количество верной Вам стражи… А еще можно запретить в городе ношение оружия, чтобы горожане чувствовали себя еще беззащитнее перед бандой.


— Под каким предлогом?


— Под предлогом борьбы с убийствами запретить оружие, чтобы безоружные еще больше боялись убийств. — Советник еле сдержал смех. — Правда ведь, изящное решение, мой государь? Это был бы неплохой метод, но для этого города надо придумать что-то немного иное, посложнее.


— А почему не годится метод с бандой головорезов?


— Не в этом городе. Здесь слишком силен орден. Улицы патрулируются не только обычной стражей, но и рыцарской. Для уличной преступности это очень неудобно. Рыцари и стража ревниво приглядывают друг за другом, можно сказать подозрительно. И любая шайка оказывается как между двух огней. Наша затея с бандой не удалась бы потому, что как только появилась бы такая серьезная угроза, грифонарии тоже приняли бы меры. Достаточно расположить на крышах в засаде пару грифонов и они выследят наемников. В темноте видят лучше и дальше людей, налетают сверху внезапно. Увы, головорезов через некоторое непродолжительное время неминуемо сцапали бы и вытрясли много неприятных для нашего плана подробностей.


— Вот, к примеру, дракон… — проворчал Феобальд. — Мне сначало подумалось, что прекрасно когда он летал над герцогством и пугал простолюдинов. Я видел в этом хороший повод для укрепления влияния, потому что напуганные жаждали моей твердой руки, власти которая защитит их от дракона. Но орден грифонариев оказался более пригоден для поимки дракона, именно они оказались важнее и необходимее для государства. И это их возвышение было не в мою пользу. Я даже подозревал что они специально затягивают охоту на дракона чтобы пользоваться преимуществами своей нужности. Правда теперь когда они поймали дракона это их преимущество не так важно. Дракон в моей крепости повышает мой престиж. И поэтому я отказался от мысли дать дракону сбежать чтобы он снова летал и давал повод для подъема налогов на борьбу с ним. Потому, что тогда за ним орден начнет гонять грифонов и народу орден опять будет нужнее меня!


— Неприятная ситуация, — тактично вздохнув, согласился советник.


— В том то и дело! — пожаловался герцог. — Все обычные меры по усилению моей единоличной власти так же подстегивают и рвение ордена! Для укрепления единой власти государству нужна угроза. Угрозу для запугивания подданных всегда можно найти. Особенно подходит внешняя угроза. Но главным защитником герцогства издавно считался орден грифонариев. И поэтому любая объединяющая угроза не только укрепляет мою власть, но и влияние ордена. Который в опасные времена всем становится нужнее. Как мне выйти из этого противоречия?


— Внешняя угроза это очень действенный метод, но сама по себе она не подчинит орден, который считает, что именно он предназначен с ней бороться. Ситуация такова, что Вы не можете уничтожить орден, даже если бы могли. Потому что тогда вам пришлось бы остаться один на один с этой внешней угрозой, которая на самом деле реальна и велика. А орден не решается попытаться Вас сбросить с трона потому, что такой внутренний раздор на пороге войны будет гибельным для обоих сторон. Спор за власть может не успеть разрешиться до начала вторжения с юга.


— Тогда нам надо разрешить вопрос с властью до начала войны! Я должен объединить государство под единой твердой рукой! Только так мы справимся с внешней угрозой.


— Поэтому надо увеличить страх перед шпионами, — произнес Сальвиан. — Распространять подозрительность среди простолюдинов. Пусть похватают каких-нибудь олухов, надо казнить каких-нибудь инакомыслящих или странных. Перед войной обычно так делают. И наши соперники этими методами сейчас успешно пользуются. Надо обвинить в пособничестве врагу кого-нибудь из магистров и всех кто с Вами не согласен. Подбросить чего-нибудь. Например деньги южной чеканки, чтобы было понятно, что предатели работают на врагов.


— Нет, деньги мне сейчас нужнее самому, — отмахнулся герцог. — Деньги подбрасывать не будем. Налоги надо увеличить. В некоторых провинциях налоги не собирались по нескольку лет! Здесь пользуются любым неурожаем, чтобы не платить налоги. Чтобы люди быстрее зашевелились надо сжечь несколько деревень. Опытные наемники пригодятся. Это все для пользы самого народа, чтобы он быстрее понял чем грозит война, чтобы простолюдины поверили что она близко. Я же ради их же блага стараюсь, ради страны, которой жизненно важно быть готовой к войне! Эти жертвы необходимы, чтобы страна была больше готова к объединению и борьбе!


— Но твоим наемникам надо быть особо осторожными, если они начнут поджигать деревни. Какой-нибудь грифоний патруль может увидеть дым издалека. Тогда пернатые полетят на дым, сцапают кого-нибудь из поджигателей и раскроется кто направил банды. Нет, государь, надо быть готовым к такому исходу событий. Использовать обычных разбойников, они не должны знать по чьей воле действуют. Наемники должны только передавать приказы.


— Но где я сразу найду столько преступников?


— Можно устроить побег с каторги. Каторжан здесь немного, не герцогство, а глухомань какая-то. Придется выпустить их всех и пусть мародерствуют под руководством твоих людей.


— Дожили. Сам герцог устраивает массовый побег всякого сброда с собственной государственной каменоломни. — Феобальд чуть не фыркнул. — Но кто будет работать на каторге?


— Количество каторжан будет пополнятся за счет новых арестов недовольных Вашим правлением. Перед наступлением войны недовольных нельзя оставлять на свободе.


— Разумно. Итак, мы используем преступный сброд, чтобы спалить несколько деревень и сплотить страну перед лицом общей угрозы…


— Чем ненормальнее вы действуете тем сложнее Вас заподозрить, государь. Но поджигание собственных деревень перед войной это не такое уж редкое явление. Даже обыденное. Бывают и более дерзкие провокации, а вам надо ударить орден в самое сердце.


— Так посоветуйте мне как это сделать.


— Нам стоило бы это обсудить где-нибудь в более надежном месте.


— Хорошо, завтра я отправляюсь на охоту.


Домик, где остановились охотники стоял под деревом посреди скошенного поля. Вокруг никого кто мог бы подслушать, стража сторожит лошадей в стороне.


— Да, я не очень доверяю замку, — согласился Феобальд. — У грифонов чуткий слух и не всегда можно быть уверенным, что за окном в ночи не притаился, вися на карнизе какой-нибудь из них.


Герцог расположился на грубой почерневшей скамье и держал бокал, который предусмотрительно подал слуга перед тем как отставить высокочтимых господ наедине.


Советник тоже поднял бокал и продолжил разговор.


— Дети, это очень действенный инструмент для правящего. Безотказный, потому что детьми можно оправдать все. Подданных можно заставить покорно проглотить почти любые законы, если они объясняются заботой о безопасности их детей. Не только простонародье поддается на такие страхи. Если люди боятся за своих детей, то они соглашаются на многое. И не только люди.


— Продолжайте, я понимаю такой подход.


— Достаточно внушить, что дети в опасности и можно считать, что большинство мамаш в стране у вас уже на поводу, и эти сразу поглупевшие женщины станут вашими невольными сторонниками в каждой семье, — пояснил Сальвиан.


— Я не раз слышал, что грифоны еще трепетнее относятся к опасности грозящей детёнышам чем люди и это удобно использовать чтобы держать их в подчинении. Грифон согласится на любые условия если опасность грозит грифоньему птенцу. Мы могли бы держать этих птицезверей на коротком поводке и оправдывать заботой о детенышах ограничение их свободы. — Предложил Феобальд.


— Верно. Держать их в рабстве за счет их животных чувств к детям. Хотя с этим бывают сложности…


— Так же делалось в некоторых странах.


— Делалось, — вздохнул советник. — Но попытки оправдывать несвободу заботой власти о грифоньих детенышах не всегда удачно срабатывают. Дело в том, что грифоны попросту не доверяют защиту своих детей посторонним, предпочитая этим заниматься самостоятельно без государственного вмешательства, и разговоры теряют смысл. А если просто пытаться брать детенышей в заложники, то это годится только в течении ограниченного времени. И очень рискованно. В отличие от животных, грифоны умны и долго их удерживать на поводке не удасться. Найдут способ взбунтоваться быстро и решительно. Растерзают при первой же возможности, не простят подобных методов. И ни на какие законы они при этом внимания обращать не будут. Особенно здесь, в Фирнберге, где чувствуют свою правоту, поддерживаемую традициями.


— Вы правы, я не очень хорошо знаю этих существ. Рискованно играть с чувствами тех, кого не знаешь. Поэтому мне привычнее говорить на языке власти с людьми. Все же я привык иметь дело с ними.


Сальвиан быстро кивнул. — Признаюсь, что и мой опыт тоже в большей степени связан с людьми.


— Тогда займемся сначала теми кто должен быть понятнее, — решил Феобальд. — Не самими грифонами, а их людьми. Должны среди них найтись те, кто послабее или запутался в сомнительных делах…


— Просто обвинять кого-то из рыцарей ордена в предательстве не имеет смысла. Там вообще очень недоверчивые люди, пустыми обвинениями их не напугаешь. Результат предательства они должны увидеть, чтобы растеряться. Они должны поверить, что среди них есть отравитель. Грифоны только кажутся такими непобедимыми, но в чем-то они боле хрупкие существа чем человек. Эти птички совсем не переносят яд. Разумеется, что грифоны из охраны Фирнберга не летают на охоту потому, что вокруг столицы больших лесов нет, в основном поля и деревни. Их снабжает питанием орден.


— Ввести в крепость обоз с отравленной едой для грифонов? Но ведь снабжением занимаются люди ордена.


— На Вас работают лучшие люди из гильдии убийц. Они смогут сломать и заставить сотрудничать кого угодно, а не только простых слуг из ордена. У всех есть близкие и все могут испытывать боль. Потом ненужных людей уберем, чтобы замести следы. А когда внезапно сдохнет пара дюжин грифонов, особенно если вместе с их детенышами, то пернатые будут морально подготовлены для Ваших планов, а орден расколет подозрение. Гибель детенышей для грифонов слишком сильный шок так что они на время потеряют свое упрямство. А их рыцари почувствуют как глубоко проникли шпионы южан и многие согласятся на усиление власти. Многие поймут, что их не зря пугали. У вас будет очень весомый предлог для ареста несогласных лидеров ордена.


— Признаюсь, мне не очень нравится идея ослаблять армию собственного государства прямо перед войной, эти грифоны могли бы погибнуть с пользой в будущем сражении. Но понимаю, что для пользы государства приходится пожертвовать малой частью, — одобрительно качнул головой герцог. — Надеюсь наступят времена когда наше государство станет настолько сильным, что грифоны мне совсем не понадобятся. Люди должны защищать себя и своего любимого государя сами.


— Я вас понимаю, хотя грифоны дают серьезное преимущество в бою…


— Если бы они просто служили, но грифонарии слишком зависимы от своих птицезверей и поддаются их влиянию. Это не допустимо.


— Главное, что все подумают, что грифонов отравили враги из южных королевств, которые в открытую мечтают истребить всех грифонов. И однажды это уже сделали на своей территории. Против Вас не будет подозрений.


— Действуйте, — по бледному подбородку герцога скатилась капля красного вина.


С советником государь проводил все больше времени, оставаясь наедине после пиров.


Феобальд умел пить долго но понемногу. И выпитое почти не сказывалось на его рвении убеждать всех собравшихся в разговорах о необходимости жесткого объединения государства любой ценой и про ограничение ненужных вольностей.


— В этом городе почти половина населения умеет читать! Как вообще возможно править страной в которой так много грамотных? — высказал копившееся возмущение герцог, ожидая сочувствия.


— Не половина, наверное треть, — успокоил его советник, — а в деревнях еще меньше.


— Но и это слишком много. Я не понимаю как здесь еще держалась власть?


Советник Сальвиан в их тайных разговорах раз за разом убеждался, что герцог действительно искренне верит в свою правоту и готов бороться за величие державы, как он его сам понимал.


— Все это чародейство не нужно человеку, оно противно божественному духу, — настаивал Феобальд. — Люди должны лишь без сомнений честно служить своему государству и государю, побеждать своим единством и верой.


— Я поддерживаю волю своего государя искоренять все нечеловеческое, — учтиво прошептал Сальвиан.


— Ни для кого не секрет что некоторые рыцари из верхушки ордена грифонариев балуются магией. Наверное среди магистров не менее трети или половины такими тайными делами интересуются. Это недопустимо и невероятно меня бесит. Я буду вести беспощадную борьбу с чародейством и всякими потайными знаниями. Не должен человек в моем герцогстве заниматься такими недопустимыми делами! — воскликнул Феобальд. — Борьба с колдунами это одна из моих самых главных задач. — Он с силой стиснул кубок, хотя силы холеных пальцев не хватило помять чеканное золото. — Я уж не говорю о различных отшельниках до которых сложновато добраться, но чтобы высокопоставленные люди в самой столице… это меня бесит! Но зато неприязнь простонародья к колдунам удается очень удачно использовать чтобы настраивать население против верхушки ордена.


— Особенно слухи об особенном долголетии колдунов, хотя это не совсем слухи.


— Зависть — это сила, которая многих может сдвинуть с места, — согласился герцог. — Надо еще распространить о злодействах. Что-нибудь связанное с детьми…


— Здешние жители не поддадутся на россказни, что все маги пишут свои книги на пергаменте из кожи детей, как поддались бы в южных королевствах, но в целом… В злодейства колдунов верят и здесь. Тем более что иногда встречались в здешней истории на самом деле вполне даже зловещие колдуны. Главное убедить что такие злодеи есть среди нынешних командоров и магистров ордена. Думаю, что вполне поверят.


Сальвиан услужливо кивнул.


Разумеется все знали из чего сделана бумага на которой пишут местные книги. Пергаментом пользуются гораздо реже, его здесь возможно выделывать только из шкур добытых охотниками. Несмотря на то, что Фирнберг не страдал от избытка древесины, очень прочную бумагу тут делали из льняного или крапивного волокна. Грамотеи этим даже гордились, поговаривая, что истинная правда должна быть жгучей как крапивный материал из которого когда-то были изготовлены страницы. Хотя никакой жгучести у такой бумаги и в помине не было. А привычка делать бумагу из таких материалов произошла от того, что герцогство Фирнберг издавна славилось производством ткани из льна и крапивы.


Животноводства в герцогстве практически не было, шерстяную ткань не производили. Хотя жители герцогства не испытывали недостатка в шкурах для зимней меховой и кожаной одежды. Поэтому для простой одежды предпочитали выращивать лён или просто собирать крапиву. Ткань из крапивного волокна очень прочная и, к тому же, ее не надо специально выращивать. Сама растет в любом овраге.


Герцог бы опять проворчал по этому поводу что-нибудь о лени жителей Фирнберга. Но ткани этой местные жители производили достаточно чтобы продавать за границу в южные королевства. Там на населенном юге поля преимущественно все заняты пшеницей и нет такого количества пустошей.


Советник Сальвиан понял, что отвлекся, задумавшись об основных ремеслах герцогства кроме добычи руды. Как правило ремесленники не такие дремучие и дикие как крестьяне. Однако, они все равно не очень грамотные простолюдины, а человек всегда не доверяет всем кто знает больше него. Но главное это зависть к тем, кто по слухам может жить дольше обычного.


Еще прекрасно, что простые люди готовы любить герцога. Он для них хоть и недосягаемо высок, но при этом не таинственный колдун, в чем-то прост и близок.


Простолюдины привыкли ненавидеть своих местных угнетателей, но при этом в них живет неистребимая надежда, что где-то там наверху есть великий государь, который желает им справедливости. Но местные негодяи скрывают от него как они плохо обращаются и притесняют своих подданных. Они хотят жаловаться обязательно самому герцогу, который неприменно рассудит и наведет порядок.


Бывает, что крестьяне посылают из деревни жалобщиков, которые пытаются добраться до столицы и броситься в ноги повелителю, моля о справедливости. Разумеется, что местные бароны стараются ловить таких ходоков, чтобы не добрались до государя со своей горькой правдой.


Если уж кто всерьез собрался идти с жалобой к государю то, как правило, его редко удается перехватить вовремя. Бывает, что и впрямь удается жалобщику добраться до повелителя и получить милости. Но советник Сальвиан прекрасно знал, а простолюдины обычно не знают, что от жалобщиков старается отделаться сам государь. И обычно они тихо пропадают куда-нибудь, если дело не успело получить всеобщую огласку.


Бывает, что крестьяне не просто посылают жалобщика, а поднимают восстание, с наивной надеждой взывая к милости государя, посылают к нему целую делегацию. Как правило, любой правитель пришедших просто казнил, а восстание жестоко подавлял. Но врожденная холопская вера в справедливость государя в сердцах простолюдинов все равно упорно сохранялась век за веком, и они по-прежнему на что-то надеялись.


Все это Сальвиан прекрасно помнил еще по годам своей службы в южных королевствах. Здесь в Фирнберге отличие заключалось в том, что грифоны отказывались давить крестьянские восстания, а крестьяне и фермеры были самостоятельнее, зная что смогут найти укрытия в неизведанных дебрях герцогства. Еще помнят, что они не холопы, а вольные земледельцы, наподобие кёрлов соседнего Нидерберга. Да и жалобу с грифоном проще передать через орден, а там коварные соперничающие командоры найдут управу на зарвавшегося барона, используя недовольство в своих целях. Да, отличия есть.


Но вера в справедливого государя все равно живет в сердцах несамостоятельных простолюдинов, которым давно рассказали, что они жаждут царствования правителя с сильной рукой, даже если эта рука слегка сожмет их собственное горло. Главное чтобы был великим…


В таком случае долг советника состоит в том чтобы все на сама деле поверили, что герцог велик. В том числе пусть в это поверит и сам герцог.


— Я сегодня разговаривал с военачальниками, — произнес Феобальд в один из следующих дней.


— Они имеют представление когда может начаться война?


— Оба берега великой реки просматриваются грифонами с воздуха, грифоны могут залетать довольно далеко на вражескую территорию. Пока на берегу никаких особенных приготовлений не замечено. Наступающим пришлось бы построить огромное количество плотов, чтобы переправить сразу очень много солдат. Понемногу они переправлять не могут потому, что небольшие группы грифоны легко забросали бы огненной смесью с воздуха или разодрали бы при высадке. Нужны сотни и сотни плотов, такие приготовления от нас не скрыть. Мое командование сделало вывод, что война начнется не раньше зимы. Проще войску перейти по замерзшей реке. Но лед должен быть достаточно прочным чтобы прошла конница и все это количество людей. Тонкий лед только мешает — по нему идти нельзя и плыть не даст.


— Значит середина зимы, зимы здесь не очень холодные поэтому лед не скоро станет толстым.


— Поэтому начало войны, по словам моих военачальников может начаться после середины зимы или чуть позже, если будет в этом году, — подтвердил герцог. — И за это время мы должны как-то решить с орденом спор о власти…


— С речной границы докладывают, что немало людей из южных королевств пытаются бежать к нам от разжигаемой перед войной нетерпимости. Немало опытных и умных, которые просят убежища, считают что Фирнбергское герцогство это более свободная страна. Когда-то власть грифонариев распространялась и на тот берег, и многие там до сих пор идейно на стороне нашего герцогства. Мы могли бы использовать их, они встали бы на нашу сторону, когда начнется война потому, что у них нет выбора. Потому что если им не дадут убежища здесь то там казнят.


— Я приказываю не пускать их, — с выражением резкого неодобрения произнес Феобальд. — Эти грамотеи и любители свободы не нужны там на юге, и не нужны мне здесь. Их вправе казнить их собственный государь. Они не мои подданные, а честный государь волен распоряжаться только своими холопами и не должен присваивать чужих как вор. Право государя распоряжаться своими подданными должно соблюдаться даже если между государствами идет война потому, что каждый подданный принадлежит государству. И не вправе человек менять свою родину. Это его родина, даже если она творит злодейства.


Советник, сразу охотно согласился.


— Среди беженцев, которые бегут к нам может быть много шпионов, которые таким образом собираются проникнуть через границу, — сразу поддержал он правоту герцога.


— Вот именно. Поэтому мы решительно откажем всем кто просит убежища. Нам надо бороться со своими колдунами и несогласными, а не давать убежище еще чужим. Все эти предатели, бегущие со своей родины, не желающие принять правосудие своего государства, пополняли бы силы ордена, а не мои!


Дни Феобальда шли один за другим. В приятном времяпровождении, в пирах и славословии подчиненных, привычном еще с молодости проведенной на юге. Но иногда государь вспоминал о других делах.


Герцог, как всегда держа в руке золотую чашу, спустился в подземелье под замком, где его ожидал неприметный человек.


— Как продвигаются дела с нашим главным планом, Адельмар? Колдун заговорил? — тихо спросил Феобальд.


— Он был упорен. Мог лишать себя чувства боли, и не очень боялся смерти, но мы пообещали ему надежду на жизнь и освобождение. Поддался на эту хитрость. Наверное, плохо соображал после всего.


— Клятва крови с человеком возможна?


— Возможна. И это даже проще чем с грифонами.


— Я не могу подчинить грифонов, но могу вынудить дать мне магическую клятву их рыцарей и даже магистров. Возможно их удастся захватить в разных местах по-одному и запретить потом говорить о подчинении.


Герцог торжественно поднял чашу и допил до дна.

9


Я лежал смотря в потолок своей темницы. Массивные старые своды были сильно закопчены, под сводами темно. Человек бы ничего не разглядел, но мне видны все выщербины и царапины на старом камне.


Особенно меня интересовали царапины.


Обычное занятие для пленника — лежать и тупо смотреть в потолок. У меня хорошая память и вид потемневшего потолка я запомнил уже давно и надежно.


Могу даже начертить когтем на полу по памяти или мысленно пройтись по всем линиям…


Иногда я развлекался тем, что предсказывал удивленным пленителям погоду.


Только я слышал отдаленные стоны штормов в далеком море на юго-востоке. Я знал, что через пару-другую дней потом и здесь погода меняется, приходят тучи. Эти звуки были не просто очень тихие, но и абсолютно чуждые слуху человека и даже грифона. А под землей они распространяются даже лучше.


В то время как я привычно лежал, уставившись в потолок, где-то этажом выше этих сводов в караульном помещении южных ворот, рыцарь в одежде с эмблемой грифонариев развернул свиток, показывая его командиру грифонов.


— Вот это письмо я получил сегодня утром. Могу довериться только тебе, Реас. Неизвестный, который утверждает, что тайно действует от имени кого-то из капитула ордена грифонариев, пишет про дракона которого мы с тобой охраняем. Герцог обеспокоился, что некоторые из его противников в ордене грифонариев могут додуматься использовать дракона. Ни для кого не секрет, что за время заточения немало грифонов общались с драконом и могли сговорится.


— Да уж, общались! — фыркнул грифоний командир. — Из клетки некоторых приходилось даже вытаскивать! Но если с ним разговаривали то это еще не значит, что собираются выпустить…


— Но следует признать, что опасения герцога не беспочвенны, — усмехнулся рыцарь. — Если так и дальше дело пойдет, то среди грифонариев найдутся такие, что готовы даже дракона попытаться на свою сторону привлечь, чем терять вольности одну за другой. В письме неизвестный пишет, что герцог решил отравить дракона. Чтобы его не попытались использовать противники герцогской власти.


— Отравить дракона?! — гневно подпрыгнул Реас.


— Ты так возмущен потому, что это ты его захватил? Что считаешь его своим пленником?


— Не важно чей он пленник, но отравлять пленников бесчестно!


— Неизвестный пишет, что герцог в самое ближайшее время прикажет подмешать яд в пищу дракона. Он видать действительно боится, что кто-то из несогласных с новыми порядками выпустит ящера.


— Несогласных с его новыми порядками немало, но сомневаюсь, что кто-то решится выпускать дракона. Хотя я сам думаю, что от дракона не так уж много вреда. По сравнению с новыми законами, которые низводят нас до положения рабов и боевых зверей. — Ощетинился грифон.


— Вот, — усмехнулся рыцарь, — один желающий уже есть.


Реас фыркнул. — Один дракон без поддержки ничего не сделает в таком городе как Фирнберг, который охраняют грифоны, где дракон даже не может летать.


— Отравлять дракона — весьма дурная идея. Если он сдохнет в подвале то весь форт станет непригоден для жизни. Целиком его не вытащить, только по частям, пока не начал разлагаться.


Темнокрылый грифон разозлился еще сильнее. — Я не допущу, чтобы пленника, которого мне поручили охранять, кто-то отравил. Кто бы это ни задумал. Не мое дело кто это задумал, но действия любого подлого отравителя это действия подлого отравителя, какую бы корону он не носил. Герцогскую или королевскую. Пока он действует тайком он имеет не больше прав чем вор. Я сам буду обнюхивать всю пищу, которую несут дракону.


— Берегись, — рыцарь положил руку на плечо грифону. — Люди во власти коварны.


Реас тряхнул головой. — Но это не значит, что я должен подчиняться любому коварству.


— И это еще не все плохие новости. Сегодня через западные ворота вошел очередной отряд южан. Наемникам герцог сейчас доверяет больше чем рыцарям Фирнберга. Вот что еще меня бесит… Всех, кто говорит против него, новый король объявляет иностранными шпионами, но сам пользуется иностранными войсками, чтобы подавлять бунты, пускает сюда чужую армию…


— Когда же это кончится…


Через день к темнокрылому командиру грифонов быстро прибежал человек, который занимался кормлением дракона.


— Я не понимаю в чем дело! Посмотри сам, чтобы на меня не подумали!


— А почему должны на тебя подумать? Что подумать? — не понял Реас.


— Ну… чтобы не подумали, что я плохую еду принес!


— Плохую?


Грифоний командир, опережая грузного человека, сбежал вниз и обнюхал мясо. Даже отскочил. Не удивительно, что и человек почувствовал. От еды шел какой-то не очень сильный, но странный запах, который становился резким если принюхаться. Похоже на запах какой-то травы, точнее на зелье.


— Ты думаешь, что это отрава? — спросил грифон человека.


— Я ничего не думаю. Я не знаю что это такое. Не найдется такого кто захочет попробовать. Я понять не могу как это там оказалось! — визгливо ответил толстяк.


— Не нервничай. Если ты мне сообщил то именно ты вне подозрений.


Реас вернулся к себе и плюхнулся на ковер. Похоже дракона действительно пытались отравить. Возможно письмо неизвестного не врет и про то, кто именно хочет прикончить летающего ящера.


Надо бы и за самим ящером чаще приглядывать…


Командир грифонов подскочил к решетке.


За ней он видел лежавшего кверху брюхом дракона. Морда задрана, голова слегка опирается на стену, крылья несимметрично раскинуты в стороны, касаясь концами противоположных стен.


— Он, что… правда?


— Давно лежит и не шевелится…


— Все таки отравили… но как? Я же обнюхивал всю еду… — В голосе Реаса звучала почти детская обида.


— Наверное отравили воду, которая течет по желобу с потолка в поилку.


— Она же проточная, такую чтобы отравить яда надо потратить целую кучу, — заметил рыцарь, котрый тоже спустился в подземелье.


— Значит кто-то не поскупился, — командир грифонов царапнул камень когтями. — А еще говорили, что этих драконов никакие яды не берут, — добавил он с некоторым разочарованием.


— Что делать будем?


— Надо проверить. Только осторожно.


Грифон покосился на решетку.


— Даже жалко, — произнес он. — Я как-то уже привык…


Реас осторожно протянул лапу через решетку и осторожно коснулся морды дракона. — Холодный…


— А может быть так и должно быть?


— Нет, всегда был теплый.


— Подождем.


— А чего ждать? Ты думаешь, что он так спит? В такой позе?


Через три часа ничего не изменилось. Тело дракона продолжало все так же лежать.


— Надо доложить герцогу.


— Подозреваю, что он уже знает.


— Еще бы ему не знать…


Дракона уже пытались отравить. Реас это сам обнаружил. И если дракон вдруг внезапно умирает, то понятно почему.


— Открываем. Похоже ящер уже больше никуда не полетит.


— Хорошо что сейчас холодное время года. А то бы скоро над ним самим летали мухи. — Проворчал рыцарь.


— Я где-то слышал, что для мух дракон такое же разочарование как и грифон, — ответил невесело Реас. — Летать вокруг могут сколько угодно, но пользы им от него никакой.


— Боюсь, что и нам теперь от дракона никакой пользы.


— Как же мы его теперь вытаскивать будем? — проворчал еще-кто за спиной.


— Придется по частям. Он слишком тяжелый и большой. Неудобный.


Пока стояли разговаривая у решетки, спустился еще один человек.


— Герцогу доложили, что дракон сдох. Феобальд приказал отделить голову дракона и сохранить, чтобы потом можно было повесить ее как украшение в зале приемов герцогского дворца.


— Вот значит как, — темнокрылый грифон хмуро посмотрел на гонца.


— Такова воля герцога.


— Тогда принесите инструменты, пусть с дракона снимут цепь, — распорядился Реас. — Ошейник ему больше не понадобится.


— Верно. И голову отрубать мешает, — согласился служака.


Взгляд грифона блеснул презрением. — Я не совсем это имел в виду. Открывайте ворота.


Реас с опасливой осторожностью вошел в темницу. Полуразвернутое крыло с торчащим вверх крылевым когтем перешагнуть не удалось, пришлось наступать на перепонку.


Грифон тронул могучую лапу с громадными когтями, подергал за нее. Потом запрыгнул на грудь ящера, чтобы попытаться приоткрыть челюсть.


Но в этот момент челюсть открылась сама, щелкнув в попытке хватануть. Реакция грифона была молниеносной.


От неожиданности Реас рванулся вверх, взмахнув крыльями, шмякнулся об свод темницы и оттуда свалился прямо в мои объятия. Наши взгляды встретились. Он затрепыхался как пойманная птица, отчаянно бил крыльями. Я скорей схватил его за передние лапы, чтобы не бил когтями. На задних они хотя бы не такие острые. Но все равно не очень хорошо когда ими грифон пытается царапать чешую на животе.


— Тихо! — рявкнул я. — Что, испугался?


По его виду я понял, что испугался очень. А сердце схваченного грифона колотилось словно он летел.


— Могу утешить. Я тоже испугался. — признался я.


— Ты? А ты чего испугался? — спросил он, пытаясь отдышаться.


— Я испугался того, что ты испугался сверху. Но ты молодец, птица.


— Что? Да ты… как ты смеешь!! — Реас возмущенно дернулся.


Командир грифонов сообразил, что он попался пленнику.


— А теперь пусть мне дадут инструменты, — потребовал я.


— Ни за что!


Я осторожно потискал грифона когтями.


— У тебя же не было иного выхода. Ты был в безвыходной ситуации. Поэтому ты не виноват, что дракон вырвался. Некоторые будут говорить, что ты сам втайне мечтал отпустить дракона назло новым законам. Но ведь это только разговоры.


— Ты и правда думаешь, что я теперь и сам мечтаю тебя выпустить, только все жду повода?


— Ты его дождался. И у тебя на самом деле нет другого выхода. Во всех смыслах.


— Я тебя не могу освободить, даже под угрозой смерти!


— Какой упрямый грифон. Я уверен, что твои подчиненные больше ценят твою жизнь. Какие же они хорошие…


Сквозь приоткрытую крышку уже кто-то из грифонов услужливо просовывал молот и зубило, похожее по размерам на короткий лом. Не дожидаясь когда командир согласится.


Мне требовалось выбить наглухо забитый штырь в ошейнике. Он был из не очень твердого железа, но вбитый кувалдой очень плотно в отверстие из которого его невозможно вытолкнуть когтем, коготь туда не лез. Надо просунуть лом и выбивать кувалдой. Только с другой стороны. И очень неудобно это делать на себе.


Я сбросил ошейник с цепью. Но ворота закрыты. Мы с Реасом заперты снаружи.


— Наверное я тебя сожру, — прошептал я в самое ухо пернатому и посмотрел какое впечатление это произведет на грифона.


— Драконы свирепые, но незлопамятные существа, — напомнил пернатый.


— Какой хороший грифон, преисполненный наивных иллюзий, — сказал я. — Ты мне нравишься. Таких наивных как ты нельзя пожирать. Надо оставлять на развод, чтоб больше было.


Я держал Реаса в когтях, ухватив его за крылья.


— Ты знаеш, какое мое любимое развлечение? Ловить грифонов и ощипывать их, — проговорил я.


Я выдернул перо. Грифон промолчал не вскрикнув.


— Надеюсь, ты не всерьез… — сказал Реас.


— Сколько у тебя перьев! На всю ночь хватит! — довольно ухмыльнулся я.


— За что ты так не любишь грифонов?


— Кто же тебе сказал, что я не люблю грифонов? Я люблю их мучить! Моя добыча! — с притворной алчностью прорычал я и крепче сжал темнокрылого.


— Мне кажется ты получаешь какое-то ненормальное удовольствие от того, что меня тискаешь.


— Я хищник, — кровожадно оскалил зубы я, — и мне должно быть приятно, когда жертва трепещет в моих когтях.


— Это я-то трепыхаюсь? — обижено спросил грифон.


— Ты дрожишь.


— Твои когти меня колют! У меня же нет такой чешуи!


— Это хороший повод побеспокоится о своей шкурке и послушаться меня.


Реас тем временем совсем поник.


— Ты станешь моим заложником. Отпущу тебя в обмен на свободу.


— Нет, это невозможно, — невесело сказал грифон, — Я воин, а воин по нашим законам не может быть заложником. Если попался, то значит сам виноват и никто не будет меня спасать, выполняя твои условия. Герцог не отпустит тебя, даже если ты будешь откусывать от меня куски на его глазах. — Реас поежился.


Я на него посмотрел. — Чтож, тогда я тебя пока не выпущу. Будешь сидеть в моей клетке, а то мне скучно.


— Зачем я тебе?


— Я пленник. Это мне не нравиться, поэтому у меня будет свой пленник. Для равноправия.


В подземелье ворвался шумно дышащий грифон. Его глаза были расширены от волнения и удивления, а в крыле засела стрела.


— Что случилось?


— Герцогу донесли, что заговорщики и грифоны из гарнизона южных ворот решили освободить дракона.


— Что? Кто мог сказать такое? — подпрыгнул Реас, которого я уже не держал.


— Кто-то из новых угодников Феобальда, они этого и правда боялись. И сюда послали солдат чтобы всех нас убить.


— Но надо им сказать!


— Да, я хотел сказать… — грифон показал стрелу застрявшую в крыле. — Они не слушают, а стреляют.


— А может меня пошлем на переговоры? — вмешался я.


— Как мы можем доказать армии, что не освобождали дракона, если он освобожден. Почти.


— Тот кого послали с отрядом нас перебить, даже не захочет слушать. Он же наш давний враг. Он только рад будет доложить герцогу, что мы бунтовщики, а возразить мы уже не сможем. Потому, что будем мертвыми. Герцогу доложили, что это мы, заговорщики обманули герцога и сказали, что дракон мертвый…


— С такой новой подозрительностью вы в герцогстве сами себя перебьете, — изрек я. — Что-то новые порядки становятся похожи на те, что в южных королевствах. Но вам нельзя терять времени.


— И что ты предлагаешь делать?


— Если вас обвиняют в том, что вы меня освободили то вам надо на самом деле меня освободить. Тогда я буду на вашей стороне. Если вас обвиняют что вы бунтовщики то на самом деле придется стать бунтовщиками и сопротивляться. Потому, что мертвыми вы уже никому ничего не докажете.


— Я давал присягу служить герцогству, — произнес командир грифонов.


— Вот и служи герцогству, а не тому, кто над герцогством издевается.


В подземелье уже были слышны звуки боя.


— Лезь ко мне в клетку, сказал я сыну командира грифонов.


— Зачем!?


— Сейчас сюда ворвутся вражеские войска. Тебя убьют.


Грифончик помотал головой, хотя слышал топот ног и звон стали за дверями. Реас бросился на латников, ворвавшихся через другие ворота.


Грифон без труда разорвал бы дюжину людей, но в него стреляли из арбалетов. Против стрел у него нет защиты. Любая стрела пробивала его шкуру, а яд на наконечниках делает любое попадание фатальным. Те секунды, пока яд еще не начинал действовать, отряд обычно удерживал грифона на расстоянии, ощетинившись копьями.


Правда неизвестно есть ли яд на этих стрелах. Отряд послали торопливо, солдаты могли быть не готовы к битве с грифонами.


В плечах грифона уже торчали три стрелы, когда он снова бросился навстречу копьям. Он схватился за два древка и дернул, но копейщики предпочли выпустить оружие из рук, но не быть вытянутыми из строя, попав в когти грифона. В это время другие солдаты ударили Реаса копьями.


Я видел все это сквозь прутья решетки, а одной лапой удерживал грифончика, чтобы он не бросился на помощь и тоже не погиб под стрелами.


Грифон попятился и обернулся, оглядываясь на сына. Сейчас он больше беспокоился о нем. Солдаты, ворвавшись туда, убьют Инга. Когда он поворачивался, я видел, что спереди Реас залит кровью из ран.


Его ноги подогнулись и темнокрылый грифон осел на пол. С трудом поднявшись и превозмогая боль, он посмотрел на меня.


— Открой клетку и я попытаюсь вас спасти! — Прорычал я.


— Дракон, я освобожу тебя, только помоги вырваться отсюда моему сыну! — выдохнул Реас. Только отчаянная обстановка могли вынудить доверить спасение своего ребенка чудовищу. Причем бывшему врагу. Но приходилось рискнуть, потому, что сам он уже не мог сделать ничего, постепенно проваливаясь в беспамятство.


Он сделал усилие, чтобы подняться, упал и пополз в сторону клетки. Еще одна стрела воткнулась ему в заднюю ногу, но он продолжал ползти. Снова поднялся и добрел до клетки.


Грифончик бросился к отцу и в него тоже выстрелили. Реас упал, но перед этим успел закрыть сына собой, получив в зад еще две стрелы.


Инг был втянут мной внутрь клетки. Я спрятал его за себя и стрелы застучали дождем по моей чешуе, отскакивая от плеч и от лба.


К арбалетчикам я скорей повернулся боком, не смотря пока в их сторону, чтобы стрела не попала в глаз.


Грифончика душили рыдания, он всхлипывал.


Несколько стрел щелкнув, отлетело от чешуи и вполне возможно, что удачно попав, какая-нибудь стрела все таки воткнется. Но я не боялся, потому, что устойчивость к ядам у меня была больше чем у грифона, которые вообще, как и птицы, очень беззащитны перед отравой. Я больше опасался за Инга, который вызывал у меня симпатию.


Мои пленители не учли одного. Да и не могли это учесть.


Никак не могли это учесть.


То, что я большой взрослый дракон.


Думали, что большой дракон отличается от маленького только размерами. Что у меня просто силы побольше. И это было их ошибкой.


Есть вещи, которые нельзя предугадать не зная, что малое отличается от большого не только размерами.


Если бы я был просто крупнее, то меня все равно можно было бы удержать. Только цепи попрочнее и решетки потолще. Но они не знают, что есть то, против чего решетки и цепи, и даже толстые стены помогают слабо. Этого не было у молодых драконов которых ловили до меня.


Большой дракон рычит не просто громче чем маленький. Он рычит иначе…


Дело тут именно в размерах.


Мышь не может рычать как лев, но и лев не может так рычать как дракон. Писк мыши слишком тонок, она не может издавать рев. Мышь из-за своих малых размеров даже не может слышать часть тех звуков, что доступны тем, кто крупнее ее. А дракон из-за своих размеров слышит звуки, которые недоступны человеку. А часть его громового рычания столь тяжела, что уходит за пределы доступного человеческому уху.


Лорд Сартанакс говорил, что звуки подобны волнам. Мышь слишком маленькая для больших волн, она не может на них влиять. А есть волны, которые слишком велики и для слуха человека. Будучи маленьким драконом я тоже не мог слышать эти волны звука, которые стали доступны, когда вырос.


Но даже те, кто его никогда не слышит, этот звук внушает страх, невнятный ужас, причины которого люди не понимают. И чем он громче тем ужаснее для человека.


Сартанакс предполагал, что непреодолимый страх перед этим звуком у людей и животных возникает потому, что такой неслышимый гул идет из-под земли при землетрясениях и извержениях. Этот голос земли вызывает панику, желание куда-нибудь убежать. Это сильнее разума и воли. И этот неосознаваемый страх усиливается обычным страхом перед драконом — самым пугающим хищником.


В древних хрониках лорд находил подтверждения, что порой целые армии бежали с поля боя, ввергнутые в панику ревом пролетающего над ними дракона. И, бывало, сотни гибли просто затоптанные обезумевшей толпой, упавшие под копыта лошадей. И воины не понимали, что превращало их в испуганных животных, которые даже не помнили, куда бежали от страха.


Но дело было не только в страхе. Рев дракона на близком расстоянии не просто страшен, он опасен. Человек может просто упасть замертво.


Чем тоньше звук тем быстрее он угасает. Писк мыши можно услышать только вблизи, глухие звуки разносятся дальше. А для неслышимого звука почти нет преград, он хорошо проникает сквозь стены и сквозь землю.


Даже находясь в подземелье, я мог бы испортить жизнь обитателям города. Но старался раньше времени не обнаруживать свою способность.


Как-то раз я попробовав громко зарычать на берегу озера, заметил как по водной глади проходит рябь.


Я уже знал на личном опыте как действует мое рычание на людей когда воевал за племя грифонов там далеко на юге. И здесь я воспользуюсь уже проверенной силой.


Мой рев сотряс подземелье. Здесь он был наиболее ужасен. У людей, здесь находящихся попросту не было шансов не потерять сознание.


Тепловым зрением я видел, что за деревянной дверью есть люди. Но дверь их не спасла от моего рева. А в следующее мгновение она была сорвана с петель и я оказался в сводчатой галерее.


По длинному коридору звуковая волна прошла не рассеиваясь, она совсем не потеряла своей оглушающей мощи с расстоянием. И люди там в другом конце упали.


Наверное почувствовали себя плохо все, кто находился в крепости. В этот момент у человека все плывет перед глазами и он слепнет на некоторое время. Странно даже видеть, но от этого звука люди закрывают ладонями глаза, а не уши.


Вот мой ответ лучникам.


Давно я летал за великий западный хребет. И слышал иногда гул идущий из глубин в землях, где иногда просыпаются вулканы. Этот голос земли чем-то похож на мое рычание. Люди и мелкие животные его не слышат, но боятся, потому, что этот голос предвещает землетрясения.


Еще там с опасных гор местами сходили грохочущие огненные лавины из раскаленных камней и пепла, сотрясающие окрестные долины и сдувающие ударами волн воздуха снег со склонов, порождая тем самым лавины снеговые, которые катились дальше вниз, ломая во множестве деревья.


Страшноватая страна, такая далекая от Фирнберга.


Не в человеческих силах прятаться в укрытии когда ревет мой голос. Один человек мне рассказывал, что в замкнутом помещении становится страшно, стены и потолок будто грозят задавить, хочется бежать, скорее выбраться на открытый воздух.


Немного иначе стонет далекий шторм, но его голос тоже говорит о приближающихся бедствиях. И тоже несет страх.


Я обрушил свой рев с верхней площадки башни возвышающейся над контръярдом замка, где находилось войско. Впервые я видел как сразу столько людей опускается и падает на землю. Они закрывали голову руками или просто валились без чувств.


Я почувствовал движение сзади и увидел, что на башню с трудом поднялся раненый грифон. Реас почти полз, но его решимости хватило превозмогая боль выбраться из подземелья. Не ожидал, что он такой выносливый и упорный. Я еще раз понадеялся, что стражники Феобальда не успели отравить стрелы. Похоже не успели.


Лапой я придержал грифона, чтобы тот не свалился с башни. Потому, что он, конечно, же тоже испытал головокружение. Но грифон слышал мой голос, и понимал, что имено так действует на людей. Это не позволяло его страху стать неосознанным. Однако полностью от шока не избавляло.


— Ты с самого начала так мог?


— Да, только ждал подходящего времени.


— Теперь ты можешь убежать.


— Не для того я попадал в плен чтобы убежать ни с чем, — оскалился я.


— Что ты хочешь сказать?? Что ты специально дал захватить себя в плен?!


— Нет, но я бы сказал, что это был один из хорошо продуманных вариантов. Только в Фирнберге я смирился бы с пленением, предпочтя жизнь, потому что только здесь для дракона условия, которые я смог бы терпеть. Ни в одном другом городе я не дал бы себя захватить живым.


Реас даже приподнялся, забыв про раны. Я мягко толкнул его назад.


— И еще, можешь посчитать это похвалой, грифон, но имеет значение кому сдаться, я доверился тебе и твоей чести. Поэтому я позволил вам себя захватить чтобы попасть в Фирнберг. Мне очень нужно было попасть в эту темницу.


— Зачем? — ошеломленно прошептал грифон.


— Потому что очень давно до меня здесь уже держали дракона. И он оставил в темнице надпись. Точнее начертил на потолке схему. Можно сказать, карту.


— Какую карту?


— Вот это я не скажу. Она была невидима. Там под сводами темницы практически всегда темно, камень темный, закопченный, а линии видны лучше тем, кто может видеть тепловой свет. У вас, грифонов и людей не было возможности ее заметить. Но не торопитесь проверять. Карты там больше нет. Я ее хорошо запомнил и стер. Долго и внимательно запоминал, время у меня было. И теперь все только в моей памяти.


— Но как ты собирался выбираться?


— Я знал, что могу выбраться, случай неминуемо бы представился. Я мог вырваться и раньше, но лежал, приглядывался, внимательно слушал. Меня задержали события и борьба за власть в столице. О них я хотел знать больше.


— Но теперь ты можешь бежать через ворота.


— Ты ошибаешься. Теперь я пойду в центр города. Я знал, что не смогу преодолеть городские стены потому, что дракон не может тут летать. Но вы сами привели меня внутрь города.


— То, что нарисовано на карте находится внутри города? — подозрительно спросил Реас.


Я ему не ответил.


Настало время осуществить задуманное.


Я распахнул крылья и оттолкнувшись так, что посыпались камни с зубчатой стены, преодолел пространство конръярда, откуда люди уже разбежались. Я не могу здесь летать, но крылья помогут мне при прыжке с любой высоты, планирующий полет все равно доступен.


Я знал это еще когда только обдумывал, разговаривал с чародеем Сартанаксом. В разговорах с грифонами специально прикидывался незнающим. О свойствах невозможности драконьего полета над некоторыми городами мне было известно заранее. Но так же было известно на что ограничения не распространяются.


У меня были возможность слегка потренироваться, прыгая с невысокого холма на развалинах одного древнего города, где полет дракона тоже был невозможен.


Мое скольжение по воздуху завершилось прямо перед воротами с поднятой решеткой. Как я уже знал, подъемный механизм заклинили грифоны или грифонарии чтобы помочь спастись грифонам блокированным в башнях Южных ворот.


Шокировав лучников рычанием, я вошел в ворота и быстро пошел по поднимающейся улице. Когда дракон быстро идет, человеку за ним не угнаться.


Над Фирнбергом кружили грифоны. Издали даже похоже на стаи перепуганных ворон.


В гарнизоне Фирнберга в мирное время находилась только часть грифонов. Другие рассредоточены в крепостях недалеко от границы, патрулируют территории герцогства. Некоторые проживают в замках высокопоставленных рыцарей ордена, которым дали присягу верности. Пока нет войны немало грифонов живет в отдаленных областях, где добывает пропитание самостоятельно в бескрайних лесах. Это уменьшает нагрузку на казну герцогства.


В случае войны летающие существа могут быстрее добраться по бездорожью до места сбора. Поэтому нет нужды им постоянно быть на службе.


Я торжествующе поднимался к герцогскому замку.


Недалеко от верхних кварталов из-за угла вдруг вышел человек в длинном черном плаще. Поджидал меня и без признаков испуга шагнул навстречу, сбрасывая капюшон.


— Ты чувствуешь? — спросил он.


— Да, — быстро ответил я. — Здесь тоже. Как и в других местах.


Он кивнул, накинул капюшон и отошел в сторону.


— Благодарю, что подбросил мне в пищу поддельный яд, как и договаривались, — сказал я негромко вслед, зная что поблизости никто не слышит.


— Я всегда готов подбросить кому-нибудь яд, — не смог удержаться от смешка человек.


Как только он скрылся, из проулка появилась грифонша с серо-золотистой шкурой. Она выглядела опытной и стремительной, уже не очень молодой.


— Будем действовать как ты задумал? — спросила она.


— Да. Надеюсь сейчас Вир не в Фирнберге?


— Я показала ему город, но поняла что благоразумнее в такую минуту держать его подальше от боя. Уговорила ждать в соседней деревне. Он все еще боится, что его считают трусом, а такой вот доказывающий храбрость боец это уже готовый покойник.


— А где твой братишка?


— В городе, но я еле уговорила его вмешиваться. Вообще, ты на него дурно влияешь, надеюсь ты его научил еще не всему плохому что умеешь… Итак, что мы сейчас делаем?


— Идем в главный зал Ордена Грифонариев. Там мы должны кое-что сделать вместе. — Я не стал терять времени, продолжая подниматься по улице.


— Надеюсь ты это не о моей опрометчивой клятве… про то что в любом месте и даже на главной площади Фирнберга, — усмехнулась она на ходу.


— Ты даже не догадываешься насколько права, в некотором смысле, — усмехнулся я в ответ.


— Значит тебе больше для такого дела понравился торжественный зал ордена… — фыркнула она.


— Надеюсь ты достаточно привыкла к моему рычанию, — предупредил я, разгоняя стражу на пути. Но главным в данный момент все же был принцип неожиданности. Никто не мог предположить что дракон вдруг так внезапно окажется в самом сердце, в самом духовном центре Фирнберга.


Грифонша поджала уши.


— Я больше привыкла к твоему другому рычанию. Мне больше нравится когда ты рычишь иначе, добрее, тогда я будто растворяюсь в твоем рычании и это приятно, пробирает насквозь. Но вот когда так как сейчас, то просто трясти начинает, голова кружится… Хорошо что я не в воздухе это слышу. Так ведь и шмякнуться обо что-нибудь недолго.


И вот уже я миную распахнутые высоченные ворота и иду по просторному даже для меня залу магистров. Я направлялся в следующий зал анфилады.


Ворота запоздало закрыты за мной. Зато не закрыты те, что впереди.


Мы с грифоншей идем в гулкой торжественности между статуй и доспехов.


И вот тот зал, который мне нужен. На возвышении стоит чаша, а из-за шторы выходит человек в длинной церемониальной мантии. Он смотрит на меня и идет к чаше.


Колышутся знамена, свисающие с балок потолка.


Открывается дверь и выходит другой немолодой человек в магистерской мантии. Он смотрит на меня с неподдельным изумлением, делает шаг и останавливается. Да, он совсем не ожидал увидеть дракона здесь. Но не бежит.


— Ты? — вопрошает седой магистр, оторвав взгляд от меня и переведя его на человека с чашей.


— Я изгнан, но сегодня я на время вернусь к своим обязанностям, — отвечает другой магистр. — Я еще не забыл всех потайных ходов, и я не забыл и кое-что другое.


— Что вы задумали?


— Сейчас вы все увидите.


Моя грифонша встала рядом со мной и мы подошли к возвышению.


— Я пришла с ним, — говорит грифоница, — и я согласна. Меня зовут Алакрия, несколько лет назад служила ордену в северных баронствах, где и встретила дракона.


Изгнанный магистр вытащил острый ножичек.


Я вовремя вспомнил, про царапину от арбалетного болта на задней лапе.


— Так вот что вы хотите, — пробормотал старый магистр, прислоняясь к стене. — Но так никто никогда не делал.


Однако возражать он не стал, не зная уже что хуже, а что лучше в сложившейся ситуации.


Ритуал начался.


И клятвы были произнесены.


Пришло время покинуть пределы городских стен.


Я не могу летать над Фирнбергом как над другими землями. Сила, что поддерживает дракона в воздухе здесь не действует. Это мне уже говорили не раз.


Но размера крыльев хватит, чтобы я с высоты верхних кварталов планировал по воздуху. Такое здесь постоянно и ловко проделывают грифоны, но даже немалый вес дракона делает для него возможным такой способ снижения.


Над башнями города продолжали обеспокоенно летать пернатокрылые. Но теперь они поняли, что делает с ними мой рев и не хотели испытать это в воздухе. Должно быть, очень неприятное чувство для летающего существа вдруг потерять ощущение равновесия на высоте, когда охватывает страх гибели и ощущение беспомощного падения. С непривычки они оказались столь ошарашены, что не пытались мне препятствовать.


Я скользил с распахнутыми крыльями над средним и нижним городом, зная что преодолею в полете внешние стены. Правда потом надо будет пройти некоторое расстояние пешком, удалится от города, прежде чем снова смогу подняться в воздух.


Грифоны держались на некотором отдалении, следили как я брел по неглубокому для меня снегу. Видели как я пару раз, оглядываясь на город, пытался взлететь, но у меня не получалось. На третий раз мне показалось что я отошел далеко и даже пролетел немного, но настоящий полет был все еще не по силам. А когда мне все же удалось подняться, меня бросили преследовать. Убоялись дракона оказавшегося в полной силе?


Но возможно грифонов больше озаботила судьба своих сородичей из гарнизона Южных ворот.

* * *


Как только Иеракс узнал о том что дракон вырвался, то сразу прилетел в город к магистру Таргу.


Сначала он спросил про грифонов запертых в подземелье.


— Орден делает все что может и всецело на стороне обвиненных, — произнес магистр. — Кое-кому из грифонов удалось улететь, а об участи оставшихся из гарнизона Южных ворот мы ведем напряженные переговоры. К счастью, Реас выживет, несмотря на ранения. Герцог явно надеется что нам придется пойти на уступки ради жизни и свободы обвиненных в бунте. В любом случае орден не допустит чтобы их убили. Можешь быть уверен. Сторонники герцога вроде бы понимают, что обвинения ошибочны, что никакой попытки бунта не было, но они упрямы и не хотя признавать свою неправоту. Все это затянется на некоторое время. Феобальд тем временем воспользовался случаем чтобы обвинять орден что мы специально выпустили дракона.


— Меня тоже интересует хорошо или плохо для ордена, что дракон опять на свободе, — заметил Иеракс.


— Это интересный вопрос, но дракон ответов на такие вопросы так просто не дает. Хотя дракон явно сделал свой двойной ход, — произнес Тарг, намекая на игровую доску. — Теперь мы знаем, что ящер не просто так сидел в темнице. Дракон может свободно лететь в небесах, как вы, грифоны, но может надолго затаится как змей в глубоком подземелье, терпеливо и коварно выжидая. Терпение у него действительно как у хладнокровной рептилии. Похоже у него были в городе свои шпионы и оттуда ему было удобнее ими руководить.


— Из темницы?


— Вокруг нее всегда крутилось много народа. А недавно мы узнали, что у дракона, кажется, был запасной план. Кто-то незаметно починил поднимающуюся решетку, которая между темницей дракона и ямой под воротами. Все давно привыкли, что решетка такая тяжелая и так сильно приржавела, что ее поднять невозможно. Но ржавчину тихо растворили алхимическим снадобьем, а подъемный механизм заботливо смазали. Самое поразительное, что рабочие для починки были наняты неизвестным еще до того как дракон был захвачен. Поэтому они ни у кого не вызвали подозрений. Так что союзник дракона пришел в город заранее. Еще летом.


— А провокацию с мнимым бунтом в форте Южных Ворот кто устроил?


— Кое-кто из мерзавцев, желающих выслужится перед герцогом, мы их знаем, к дракону, скорее всего эти типы не имеют отношения.


— Разумеется, что дракон играет в своих интересах. Но что ему надо было наверху?


— Я встретил его когда он вошел в ритуальный зал ордена грифонариев, и не препятствовал его планам, — признался магистр Тарг. — Догадываюсь зачем ящер туда пришел. И не один, с грифоншей. Он хочет навсегда обезопасить себя от грифонов. Но вот на чьей стороне он будет после этого и вообще будет ли вмешиваться?


— Что мы вообще знаем о драконах? — шевельнул крыльями грифон. — Не об этом, а вообще?


— Драконов всегда было немного. Мы не знаем откуда они время от времени появляются. Есть версия, что прилетают откуда-то издалека. Но есть одно очень древнее, ветхое почти до сказочности пророчество, которое предостерегает, что последнего дракона нельзя убивать.


— Почему? — поинтересовался Иеракс.


— Если умрет последний дракон, то какая-то кара постигнет мир и наступит конец всему что мы видим и знаем. Это предостережение оставили древние.


— Еще одно полузабытое предание…


— Вы тоже научились с осторожностью относится к древним предостережениям, некоторые почему-то действуют. Соблюдаете же вы обычай служения грифонов людям.


— Мы защищаем герцогство и ради собственной безопасности. Но есть основания думать, что предостережение о драконах того же рода, что и завет служения грифонов?


— Не знаем, возможно древнее. Поэтому издавна знающие старались захватить дракона живьем, а не убить.


— А если какие-нибудь дураки смогут убить последнего дракона?


— Дураки не смогут. Дурак может победить взрослого дракона только в крестьянской сказке, а мы не наивные селяне.


— Но если древнее предостережение не вымысел, то какая сила способна покарать весь мир, если исчезнет последний дракон? То есть, если рассуждать, какая-то сила придет в действие если драконов не останется? Существует или существовала такая сила? Эта сила рассчитана мстить или может быть дракон своим существованием ее сдерживает?


— Мне нравится в ученике умение логически рассуждать, — одобрил магистр. — Но на этот раз твоим предположениям не на что опереться. У нас нет ничего кроме нескольких слов предостережения. И есть вероятность, что предостережение придумал кто-то из драконов или, что более вероятно, кто-то из союзных дракону магов.


— А может быть в древности какой-то могучий маг, бывший в союзе с драконом на самом деле создал проклятие, которое рассчитано сработать если драконы исчезнут? Вы же мне сами рассказывали, что чародеи порой весьма сильно рассчитывают на проклятие месть, которое способно реализоваться даже через много лет после смерти чернокнижника.


— Но чаще всего чернокнижники создают такое проклятие для возможного мщения за собственную гибель, — заметил магистр Тарг. — Ни за гибель другого, и не за гибель всех представителей другого народа. Правда мы не можем знать всех возможностей древних.


— А если магом был дракон?


— Никогда не слышал, что у драконов была магия. Они и так сильны, и не умирают от старости. Сомневаюсь, что они стали бы старательно развивать в себе малопонятные способности.


— А вы знали, что дракон может так необычно рычать? — поинтересовался Иеракс.


— Способность драконов наводить ужас рычанием упоминалась в старых рукописях, но потом ее стали считать преувеличением напуганных очевидцев. В любом случае я не стал бы предупреждать никого из людей герцога даже если был бы уверен в правдивости полузабытых слухов. — Тарг слегка усмехнулся. — Мне в таком случае интереснее не мешать чужим планам, если они не грозят мне.


Магистр поднялся и коснулся драконьего черепа.


— Еще непонятно почему в пророчестве предупреждается о гибели нашего мира в случае гибели всех драконов. Потому что у некоторых магов были серьезные основания считать, что драконы чужие в нашем мире. Они слишком необычные для этого мира. У мистиков не было никаких доказательств, но они всегда интуитивно понимали что наш мир не мог породить такое существо как дракон. Иеракс, ты ведь знаешь, про предположения, что существуют другие миры?


— Да, я читал об этом. Но даже в самых старых архивах ордена об этом какие-то смутные намеки.


— Но были отдельные маги с мистическими способностями, которые много лет посвятили попыткам мысленно коснуться реальности иных миров, если уж нет никаких возможностей проникнуть в другие миры материально. Мне приходилось читать рукописи таких духовидцев. Там смутные видения, похожие на сон переплетены со странными знаниями о неизвестных нам царствах, явно вымышленные истории, которые могли быть вымышленными и в других мирах, с событиями из этих миров.


— Какие вымышленные истории?


— Есть предположение, что духовидцам легче воспринимать не реальные события, которые происходили в другом мире, а вымышленные истории из легенд и книг чуждых нам миров.


— Почему?


— Вероятно такова особенность разума, что в трансе ему проще воспринимать легенды чем реальные события. Поэтому мифы и сказания проще перетекают из мира в мир чем достоверные знания. Но среди магов были и те, кто обладая особой дисциплиной сознания все же смог воспринять что-то более похожее на сведения о настоящей реальности. А возможно наш мир Фирнберга становится в каком-то из далеких миров источником фантазий и выдуманных историй. Наш мир совершенно реален, но может быть связан через мечтания и сказания с другим миром.


Но только странные люди могут воспринимать странные знания. И не всякому дано понять особенность иного мира, скорее всего особенное вообще не воспринимается, воспринимается только то что обладает подобием. Простые сказки, истории. Так что тайная суть чужого мира вообще никогда не будет увидена и понята чужим. Она, эта особенная суть остается только здесь и в другом мире не существует. А в чужом для нас мире могут быть особенности которые не существуют и не могут существовать у нас.


Мир очень сложен. Это человеческий разум привык все упрощать. И чем проще человек тем более простой для него мир.


— Не все знания являются силой. Некоторые сказали бы, что исторические события других миров не могут иметь для нас пользы. — Скептически заметил Иеракс.


— Но ты же понимаешь что это не так. Кто-то из отшельников получал смутные предостережения и делился ими с орденом.


— Это про… не растративших свою силу оборотней?


— И про них. Эту историю я тебе уже рассказывал. Про то, что возможно существует как минимум один мир, где заражение через укусы оборотней охватило всю страну, а потом возможно и все страны. Но возможно, что это всего лишь фантазия, привидевшаяся кому-то из провидцев, в смутных грезах о других мирах. Не реальные события, а легенда того мира.


К рассказам о об оборотнях, которые могут превращать укусами, Иеракс относился без особого доверия. Потому что приходилось даже встречать некторых из еще оставшихся полуволков. А еще ему рассказывали некторые рыцари ордена, которые жили в малонаселенных лесах. Все не так страшно.


На севере герцогства, затерянная среди невысоких холмов и лесов, есть небольшая долина. Это очень спокойные места в которых мало слышали о существовании окружающего мира. Наверное, даже соседние деревни кажутся обитателям этой глухомани дальними краями в которых не каждый бывал.


Жизнь там течет неторопливо как медленное вращение колеса их старой водяной мельницы. Лениво струится неглубокая речушка, вдоль которой тянется ряд бревенчатых домиков.


Правил там, и наверное до сих пор правит, знакомый барон, у которого только эта одна деревня. Барон живет в неказистой башне, которая тоже наполовину деревянная. У барона есть не очень ржавый меч и даже кольчуга. По ночам, когда приходит его очередь, он сторожит мельницу, ночуя на чердаке. У них там над водяной мельницей высокий чердак и даже что-то вроде вышки.


За это селяне платят барону подати продуктами. А еще барон считается защитником деревни от лесных чудовищ. Частокола вокруг деревни почти нет. То есть дело было заброшено после того как вкопали несколько бревен и жители на этом успокоились, решив что хватит забора. Правда единственное известное селянам лесное чудовище через этот забор перелезает.


Про этого монстра можно рассказать отдельно.


Каждую весну жители деревни приносят ему в жертву молодую девушку. Привязывают к столбу на окраине деревни и оставляют полузверю. А как же барон, которого считают защитником от лесных тварей? Да, он конечно защитник, но только не от этого чудища. Традиция такая, что именно от этого монстра он деревню не защищает.


Полузверю на съедение весной выбирают самую красивую девушку. Но, поскольку жителей в деревне не так много, то девушка уже не первый год одна и та же.


Весной он ее традиционно утаскивает, а осенью когда в берлоге становится слишком сыро, холодно и надоедают блохи, девушка возвращается в деревню. Хотя все конечно понимают, что девушкой она считается только по возрасту. Понятно же для чего она нужна полузверю.


На зиму она нанимается служанкой к барону. Когда выпадает первый снег то берлога надоедает самому чудищу и он тоже просится перезимовать в замке-башне барона. Живет там в тише воды и ниже травы, стараясь лишний раз не показываться селянам. Хотя они все равно знают где он проводит зиму. Полузверь, в благодарность за ночлег, ходит на охоту и приносит мясо барону.


К подобному положению вещей все там привыкли, жизнь спокойная. Девица приспособилась каждое лето проводить в лесу с чудищем. Работать в огороде лень, но есть оправдание, что она не лентяйка, а можно сказать, жертвует собой ради деревни. Ее, правда слегка презирают подруги, но она считает что удобно устроилась и сама на них свысока поглядывает.


А еще ей нравится, что каждую весну всем приходится признавать ее самой красивой, хотя она на самом деле симпатичная. Другие девицы, в другие времена года, пытаются это оспорить, но по весне никто из них не хочет в берлогу, поэтому приходится соглашаться, что именно она самая достойная красавица для принесения в жертву.


Барон взял с чудища слово, что он поможет в случае чего защищать деревню от врагов. Но пока не случалось чтобы какие-нибудь враги заблудились в их лесу.


Вот такая там жизнь.


И никаких реальных подтверждений, что кто-то на самом деле превратился в полузверя из-за укуса оборотня, Иеракс не знал. И давно считал это не более чем страшилками для тех, кто слишком много зря бродит по дебрям.


Крылатый остался ночевать в давно знакомой комнате, располагавшейся в одной из башен рядом с покоями магистра. Высокий оконный проем проделан в такой толстой стене, что уже взрослый грифон мог расположиться на подоконнике хоть вдоль, хоть поперек. Сквозь стекла в раме ничего не видно, но слабый вечерний свет сквозь них просачивался, немного тянуло холодком.


Стены увешаны старыми картами, другие карты сложены в шкафах, рядом с книгами и большими грифоньими альбомами. С детства Иеракс любил рассматривать старые рисунки. Многие грифоны прекрасно рисуют и в замках ордена хранится немало их творчества.


Карты разглядывать грифон тоже любил, а теперь, после долгих путешествий, ему было интересно находить на старинной льняной бумаге знакомые места, где сам побывал. Были карты целых стран, а иногда просто каких-нибудь небольших ущелий, над которыми надо еще подумать, чтобы понять где они находятся. Но попадались совсем странные карты, на которых изображены местности и города, о которых Иеракс никогда даже не слышал.


У него были даже сомнения что эти необычные карты относятся к реальному миру, а не являются результатом чьих-то фантазий, хотя обычно карты в Фирнберге отличались похвальной точностью.


Грифон прочитал немало странноватых историй о драконах и алхимках, о которых невозможно точно сказать, где они происходили и происходили ли вообще. В каких странах и поселениях?


Например, несколько историй об алхимике Теонимусе, которые еще отчасти можно как-то отнести к знакомому миру. Иеракс обратил внимание, что в одном из этих рассказов тоже упоминалось о неслышимых звуках, которые чувствуют драконы. Меньше верилось в историю о принцессе-наследнице с драконьим детенышем, служившем ей драконе, ведьме и принце-оборотне, бывшем жертвой жестокого вивисектора.


Возможно эта книга всего лишь фантазия кого-то из грифонариев или отшельников, увлекающегося написанием историй.


Орден грифонариев велик и немало носящих рыцарский титул, на самом деле не воины, а люди посвятившие жизнь написанию книг и познанию тайн. Причем Иеракс знал, что некоторые из книг переписчикам диктовали грифоны.


Правда грифоны, в отличие от человеческих отшельников, меньше увлекались мистикой, для них и реальный мир был достаточно прекрасен.

10


Здесь в одной из долин, в двух днях пешего пути севернее города Фирнберга, находились старые шахты оскудевшего рудника. Ходили слухи, что дракон скрывается где-то здесь. Ящер почему-то не улетал от столицы дальше.


Рикс кружил над площадкой перед входами в полузасыпанные шахты, темневшие в каменистом склоне. Все внизу ровным слоем покрывал снег, среди которого выделялись заснеженные груды земли и камней, ямы разной глубины, некоторые большие. В ямах еще кто-то летом пытался добывать серебряную руду.


Грифон снизился.


Сел на землю. И в этот момент произошло то, чего он не мог ожидать. Под слоем снега, куда так неосторожно наступил, захрустели ветки и Рикс провалился в замаскированную яму. На дне ловушки были установлены колья, которые должны пропороть живот упавшей жертвы. Грифон, падая наткнулся на эти колья, но только в этом ему немного повезло. Острия не задели ни один жизненно важный орган, однако несчастный Рикс остался застряв на дне ямы в беспомощном положении.


Грифон догадывался, что эту яму недавно прикрыли настилом, чтобы туда попал дракон. Охота за ним возобновилась, а недавно выпавший снег утаил следы коварства. Человек смог бы пройти по настилу и не провалится, тропинка убеждала в этом, но всякий, кто весил тяжелее человека неминуемо попал бы в ловушку.


Рикс застонал, поражаясь своей невезучести. Попасть в ловушку, предназначенную для дракона!


Лучше бы он погиб сразу. Теперь ему придется медленно умирать вися на дне ямы от жажды и медленной потери крови. На холоде боль от ран меньше, но это даже не утешение.


Кричать, пытаясь звать помощь бесполезно. Вокруг малообитаемые земли.


Так и прогоревал он пару часов.


Но вдруг взглянув наверх грифон увидел тень, закрывшую яму и замер пораженный. Над ним склонился дракон, стоя над краем ямы, и наклонив вниз голову с оскаленной пастью.


— И давно ты тут сидишь?


Я примеривался, как бы аккуратнее вытащить грифона из ямы.


Рикс даже был рад, увидев дракона, даже если драконище его загрызет, то это будет избавлением. Он посмотрел на пасть дракона, рассматривавшего его в яме и понадеялся, что может быть есть шанс на спасение. Почему-то при виде зубов громадного ящера ему захотелось жить. Может быть неправда, что драконы едят грифонов, может быть дракон увидев раненого, пожалеет одного из своих традиционных противников, который все таки лично не причинил ему в никакого вреда.


Когда дракон потянул его наверх, Рикс потерял сознание.


Очнулся он лежа недалеко от ямы, над ним была драконья морда, осматривающая его раны. Грифон хотел вскочить, несмотря на боль, но я мягко прижал его.


— Не торопись.


— А… а?


— Я не могу лечить твои раны. Отнесу тебя поближе к ближайшему вашему замку. Подскажи мне, куда тебя положить, чтобы ваши быстрее тебя нашли. Но мне надо знать, как мне отнести тебя так, чтобы меня не заметили другие грифоны. Мне не нужно сражение, я не хочу убивать грифонов.


— Мне нельзя в город! Там меня считают бунтовщиком! Может быть ты меня видел прежде через решетку… я Рикс, двоюродный брат Реаса.


— Он хоть жив?


— Жив, но сильно ему досталось.


Я глубоко вздохнул.


— Чтож, значит мне придется самому ухаживать за тобой.


Грифона приводила в смущение такая заботливость со стороны ужасного монстра.


— Я как-нибудь выживу… Может быть меня найдут друзья.


— Ты потерял много крови и летать не можешь, только ползти через сугробы. Тем более, тебя все разыскивают. Ты погибнешь. — С этими словами я сграбастал Рикса и взлетел с ним в лапах.


Этого грифона я помнил, этот крылатый часто подходил к моей темнице, мы даже говорили. Еще тогда узнал, что он брат Реаса.


Нес его вглубь необитаемого ущелья. Там оказалась широкая расщелина с вертикальными стенами, почти смыкавшимися наверху.


— Теперь, когда я знаю, что ты бунтовщик, я тем более не могу допустить, чтобы ты погиб. Что происходит в городе?


— Я не знаю, что там сейчас. Мне пришлось бежать на следующий день после того как ты вырвался. Нескольких грифонов обвинили в том что они тебя выпустили, подозревали в бунте. Их заперли в той темнице, где тебя держали.


— А раненый? Что с Реасом?


— Он там в подземелье, заперт с остальными. Надеюсь, что поправится. Герцог и его сторонники требуют чтобы грифонов убили, даже казнили. Но некоторые из магистров одена и все грифоны встали на защиту. Раскол усилился.


— Как бы мне не пришлось вызволять из плена моего бывшего пленителя, — ухмыльнулся я.


— Лучше если это сделает орден.


— Как знаете.


— Дракон, а почему ты меня так быстро нашел?


— Выслеживал тех, кто приготовил против меня ловушку. Местные жители прознали что я бываю неподалеку, и замаскировали яму чтобы я провалился. Новую большую яму копать очень долго и трудно. Поэтому обычно используют те что есть. На меня уже охотились подобным способом. И у меня уже вошло в привычку выслеживать тех, кто выслеживает меня. Иногда удается поймать кого-нибудь интересного. На этот раз тебя, хоть и не ты подстраивал западню.


— Попались бы мне те, кто эту яму подготовил… — зло прошипел грифон.


— Наслушались сказок в которых герои таким образом заманивают драконов в западню. Хотя вот, несмотря на сказки, еще не встречал ни одного придурка который бы на меня с заговоренным мечом бросался. Наверное сказочной дурости не хватает. Все сразу куда-то убегают.


Я тяжело взлетел вместе с пернатым, надеясь не споткнуться при приземлении и не навалится.


Не долетев до своего убежища, я приземлился на скалу отдохнуть. Чтобы грифон не сполз вниз, я прижал его, придерживая лапой.


— Ну и где твоя берлога, усыпанная костями несчастных жертв? — спросил он подозрительно.


— Потерпи птичка, — ответил я, — ты еще там будешь. Но мои собственные кости в этой холодноватой берлоге так мерзнут, что это я чувствую себя несчастной жертвой. Так что постараемся принести друг другу пользу.


— Какую пользу?


— Тебе надо выздоравливать. Отдыхай, раны зализывай. А я хотя бы погреюсь об тебя темными зимними ночами. Хотя одного грифона мне маловато.


На самом деле я в нынешнем возрасте уже почти не страдал от холода из-за размеров. Но прежнее опасение ночного холода осталось с прошедших лет. И с живым теплым существом мне уютнее.


А еще можно много выведать, будет время поговорить.


Алакрия улетела в город добывать для меня тайны у своих знакомых грифонов и сегодня не вернется. Она уже не первый раз отправляется разведать, что творится в окресностях с тех пор как мы прилетели сюда из Фирнберга. Нам было весело, а я, почувствовал как сильно скучал по ней. В первый день мы немало покувыркались с Алакрией по здешним снежным склонам, так заигравшись, что грифонша превратилась в снеговой ком. Отряхиваясь, мы сползли ниже. И очень быстро там же в сугробах меж растущими на склонах елями, сообщница привычно покорилась мне, понимая что у меня давно не было самки.


Любопытно, но я, будучи взрослым драконом, даже в чем-то лучше защищен от холода чем грифоны. Вот если зимой грифона макнуть в холодную речку, то потом ему будет холодновато на морозе с мокрым мехом, а а моя шкура не промокает, вода с чешуи просто стечет. И я перестал мерзнуть зимой не только из-за того, что в большом теле накапливается больше тепла. Разумеется, что чешуйчатая шкура не так хорошо греет как меховая, но она ведь у взрослого не такая тонкая как у маленького дракончика и тепло задерживает.


— Какое-то странное у тебя логово, — скептически пробормотал Рикс.


— Сам понимаешь, что это не логово, а старый рудник.


Я специально выбрал шахту с тремя выходами, причем два остальных завалил ветками и засыпал снегом, чтобы никто не знал, что у меня есть запасные выходы. В случае чего легко расшвыряю ветки и улечу.


— Невесело тебе приходится жить.


— Не беспокойся, у меня есть логово получше, хорошо защищенное, но далеко отсюда. Такое, что пригодно только для дракона. С ловушками для всех остальных.


— Понятно, что в труднодоступной местности, но как можно сделать ловушку, которая не действует именно на дракона?


— Это не очень сложно. Вот ты провалился в яму. На ней был такой настил, что проваливается только тот кто тяжелый, а человек может пройти безопасно. Но я придумал как сделать наоборот.


— Это как же?


— Чтобы только дракон мог пройти. Участок пола на входе и когда на него кто угодно наступает то ловушка в любом случает срабатывает, но там тяжелый противовес. Если наступит какой-нибудь охотник на драконов то его приподнимет и об потолок шарахнет. А дракона приподнять не может, я закрепляю площадку и иду дальше. В последнее время опять начали появляться всякие драконоборцы. Давно их не было, но теперь обо мне многие авантюристы узнали. Вот и приходится подготавливать ловушки.


— А если грифон?


— Грифон потяжелее. Его тоже приподнимет, но не так быстро, не так сильно об потолок приложит, не насмерть. Так и будет прижат к потолку в ловушке пока я не приду. Так что грифона тоже не стоит соваться, у меня еще хитрости есть.


Рикс вздохнул, не поднимая головы, которую положил на передние лапы.


— Я тебя разыскивал потому, что… герцог сказал, что не отпустит моего брата если дракон не будет снова обнаружен. Хоть его уже почти смогли убедить, что грифоны выпустили тебя не специально, что никакого бунта не было, но просто так он Реаса отпускать не хочет. И мне пришлось отправится на поиски.


— Можешь считать, что ты меня нашел. Двигайся поближе, тепленький грифон. Сегодня моей грифонши здесь нет, а об нее я греюсь немного иначе.


— А что ты делал в Фирнберге? — решился задать вопрос Рикс, — после того как вырвался из темницы и ворвался в зал грифонариев?


Вопрос этот пернатого интересовал давно, но он думал, что дракон все равно не ответит.


— Догадайся. Туда я вошел не один, а с одной дружественной мне грифоншей. И нам понадобился один из магистров, мы договорились с изгнанным.


— Но для чего?


— Провести обряд. Но сам же понимаешь, что мы не брак там заключали, хоть этот зал похож на храм.


— Но это невозможно… грифоны издавна по завету богов обязаны были давать клятву крови людям. Зачем тебе это понадобилось?


— Кто для меня в этом мире может представлять опасность? Для меня никто не опасен в небе кроме грифонов. Сколько бы ни было людей, и сколько бы ни говорили об охотниках на драконов, но пока у меня есть преимущество полета, все армии внизу мне не страшны. Пусть толпами бегают там со своими копьями. Приходится опасаться только грифонов, которые вынуждены служить людям. Но грифонов мне никогда не хотелось убивать. И я хотел, чтобы грифоны мне не были опасны.


И есть еще одна причина по которой мне нужен с вами мир, но обо всем я не буду сейчас говорить.


Однако, этот ритуал клятвы, чтобы он имела магическую силу, нужно заключать в особых местах. Я выяснил, что эти особые места там, где сохранились алтари древних богов, с которыми и связан обычай служения грифонов. Эти алтари часто где-то в глубине земли, в обвалившихся подземельях, они не везде доступны, особенно для дракона. Их осталось немного. Обычно это как раз в тех местах, где не действует способность драконов к полету. Я точно знал, что есть один где-то в островном герцогстве и один под залом грифонариев в Фирнберге.


— Но как ты уговорил грифоницу дать тебе клятву? Как она согласилась? Ведь нужна добровольность.


— С ней я знаком давно. И хотя наши отношения вначале были… не очень добрыми, с тех пор мы много странствовали вместе.


— И теперь, соединившись с грифоницей клятвой крови, ты по сути стал одним из грифонариев? Но чего ты этим добился?


— Не просто грифонарием, — похвастался я. — Если клятва была произнесена в одном из мест древней силы, в самом сердце ордена, то она распространяется на всех. Грифон не может убить ни кого из грифонариев. На это древний запрет.


— Но грифоны дают такую клятву человеку. Распространяется ли действие этой силы и на дракона?


— А вы захотели бы проверять? И нарушить запрет богов? В то время когда грифоны знают об угрозе всему их роду со стороны соседних государств?


Мы разговариваем в полумраке. На самом деле темно даже для грифона, а вот для меня хватает даже обычного света, что проникает сюда в скудных количествах. А от холода у меня обострилось еще и тепловое зрение, о котором пернатому вообще ничего не известно.


Я бы многое мог рассказать о том чем мир дракона отличается от человеческого и даже грифоньего.


Не только глубинный голос земли и отдаленных штормов слышится мне. Не только звездный свет ярко освещает землю в безлунные ясные ночи.


Однажды я летал далеко к северу, севернее вассальных и независимых баронств. Дальше чем Нидерберг. Я летел над Скалистым морем и множество каменистых утесов-островов среди серых волн видел внизу. Но ночью черные воды освещало зеленоватое сияние неба.


Мое зрение различает прозрачные полотнища небесного сияния даже там где его люди обычно не видят. Не только в далеких северных странах, но и обычными ночами в не очень холодных краях. Только оно очень слабое так, что и грифоны его не всегда замечают.


Но там, летя над скалами, я не только видел но слышал призрачный гул зеленого сияния. Люди его не слышат, грифоны редко. Они чувствуют его иначе. Но для меня он всегда отчетлив. На отзвуки далекого шторма он похож только отчасти.


Для меня пещеры не так темны, а летом и осенью тьма под пологом ночного леса освещена тлением грибов гниющей древесины.


— Если бы не закон неведомых богов, который обязывает большинство грифонов служить людям то положение с властью в этом мире могло бы быть совсем другим… — прошептал я. — Закон о служении установил своеобразное равновесие между грифонами и людьми. Даже несмотря на то что людей гораздо больше, у грифонов есть особые преимущества.


— И как могло бы быть?


Я наклонился к Риксу поближе.


— Грифоны — идеальные феодалы. Они могли бы заменить собой рыцарей. И общество не заметило бы разницы если бы двуногая военная аристократия полностью была бы заменена на крылатую. Крестьяне так бы и работали, делали для них вещи, а грифоны-феодалы их защищали, жили бы в своем гнезде-замке. Ведь одна грифонья семья даст крестьянам не меньшую защиту чем барон с дружиной. А потребности у них при этом меньше, чем у целой дружины. Грифоны тоже помешаны на разных правилах благородства и чести. Я же говорю, что они идеальные феодалы… Высокие башни и неприступные замки полностью соответствуют врожденным представлениям грифонов о гнезде-логове. Чтобы было высоко и защищено.


— Может так бы и было если бы не закон богов, который ограничил грифонов и склонил к служению людям, — согласился Рикс. — Не думай, что нас всех тяготит служение. Мы не только привыкли, но и поняли, что сами без людей ордена не устоим перед всем миром. И еще мы чувствуем свою ответственность перед теми людьми, которые доверились нашей защите. Но ты прав, дракон. Тайны лучше знать, потому что мы предпочитаем делать осознанный выбор, а не подчиняться из века в век воле неизвестных.


— Ты вовремя напомнил про неизвестных.


— Так ты ищешь разгадку тайны ушедших богов?


— Мне пока не до богов. Я ищу разгадки многих тайн и знаю что корни этих тайн уходят куда-то совсем далеко… Грифон, мне стоит рассказать тебе по-секрету, который лучше пока никому не раскрывать… подумай сначала хорошо, кому из магистров ты бы это тайно рассказал. Меня разыскали некие люди… еще когда я был в темнице, они узнали, что в Фирнберге был пойман дракон и направились сюда, но я выбрался из подземелья раньше чем они смогли со мной поговорить. Они встретились со мной потом. По их словам, они Хранители, представители старого тайного общества, которое всегда следило, чтобы драконов не стало много, но так же следит, чтобы род драконов не угас совсем, ибо это грозит миру каким-то бедствием. Они обещали мне защиту и покровительство, но в ответ я должен выполнять их условия.


Рикс насторожился, замер в темноте.


— Что за условия?


— Я не буду говорить о них, но по словам этих людей, они достаточно могущественны, чтобы покарать любого дракона, который нарушит обещание. Прежде были драконы, которые им подчинялись.


Самым главным условием было, что дракон обязан был спариваться с самкой только в присутствии наблюдателей из тайного общества, потому что применялось средство, не допускающее зачатие.


То есть всегда встречаться с самкой своего вида только в присутствии специально обученных грифонов, которым тайное общество поручало надзирать за драконами. Нарушение этого правила грозило ужасным наказанием или смертью.


Обычно дракон видел, что перед встречей с ним, драконочка должна была отдаться одному из доверенных грифонов.


— Но почему?! — подскочил Рикс.


— Раскрою тебе небольшую тайну. Если драконочка спарилась с грифоном, то в течении примерно месяца после этого она не может забеременеть от дракона. Но для надежности полагалось так поступать перед каждой встречей дракона и его самки. Именно этот простой способ использовался для предохранения от зачатия. Да, не все так просто между грифонами и драконами, есть какая-то тайна… Люди из тайного общества сказали, что я могу сам выбрать из знакомых грифона посимпатичнее, которому доверю предохранять свою самочку.


Меня пытались убедить, что никто не хочет унизить мое достоинство, что все оправдывается высокими целями и необходимостью для всего мира. Убеждали, что ко мне в любом случае будут относится с уважением.


Дракон обязан был несколько раз дать свое семя, которое затем хранили где-то, замороженным во льду, оно очень хорошо сохраняется. Это объяснялось заботой о будущем драконов. Ведь с помощью этого семени можно будет зачать драконье потомство даже если последний дракон мужского пола погибнет. Разумеется, что эта процедура сильно смущала и казалась унизительной дракону, но его убеждали, что это делается ради блага и выживания всего драконьего рода. Что это не извращение, а шанс на оставление потомства даже через века. Долг перед всем драконьим родом…


Скорее всего тайному обществу подчинялись драконы, которых с детства воспитывали в убеждении жить по этим правилам. Хотя незнакомцы говорили мне, что с их условиями, в свое время, были согласны и дали семя, некоторые из вполне даже матерых исторических драконов, имена которых известны по старым хроникам. Если это правда, то сильно настораживает…


Хорошо, если вранье.


Ведь понятно, что все это имело и оборотную сторону. Подозреваю, что с того момента как наблюдающие получали семя дракона, смерти дракона-самца они уже могли не боятся. И поэтому могли угрожать ему казнью за непослушание. Так дракон попадал в большую зависимость.


— И ты согласишься принять их покровительство? — с какой-то подозрительностью, осторожно спросил грифон.


— Я им ничего не ответил. Думаю, что они сами понимают, что не просто им будет уговорить взрослого дракона.


— Если ты откажешься, они попытаются тебя убить? Или они врут на счет своего могущества?


— Вот это мне самому интересно.


— Но что они могут сделать? Нанять охотников на драконов, как в старых книгах?


Я усмехнулся.


— Мой сообщник познакомился недавно с одним, очень известным в другой стране, охотником на драконов, который со временем из южных королевств переселился в Фирнберг. У него была целое собрание драконьих черепов. Но он, на самом деле, не охотник, а коллекционер, откапывал кости по старым пещерам и развалинам.


Люди из тайного общества обещали, что если я соглашусь на их условия, то они клянутся меня защитить от охотников на драконов. Но если они собираются меня защищать от таких вот коллекционеров, то это просто смешно. Не осталось настоящих охотников, а возможно и не было.


— А вдруг у них есть какие-то особенные способы убить дракона? — предостерег грифон.


Уж сколько раз над этим думал.


Я прекрасно понимал, что тайному обществу гораздо интереснее заполучить драконочку. Молодой и неопытной им будет проще распоряжаться. И, главное, она может родить. Но, скорее всего, им пока еще ничего не известно о ее существовании.


Поэтому мне с лордом Сартанаксом надо поторопиться, готовя ловушку для этих надзирающих над драконами. Чтобы захватить их вместе со всеми их древними тайнами еще до того как они доберутся до драконочки.


Здесь Фирнберг, где сама природа будет на моей стороне, особенно зимой.


Для людей из тайного общества сейчас не самое удобное время гонятся за драконом. И не только потому, что сейчас за мной и так многие гоняются. Надвигающаяся война, когда группа незнакомцев любому покажется шпионским отрядом, усиливающаяся вражда между орденом и герцогом. Они могут попасть в положение, когда им придется думать не о том как подчинить дракона. Можно попытаться натравить на них какую-то из сторон конфликта. Даже если они действительно обладают каким-то могуществом, то в опасной ситуации им придется защищаться, защищаться от людей и раскрыть на что они способны. А мы с лордом посмотрим на что они способны.


Однако, адепты тайного общества предназначенного наблюдать за драконами, могут быть очень терпеливы. У них времени много, ведь дракон живет долго и тем, кто пытается его вынудить к подчинению, тоже нет смысла торопиться. Незнакомцы могут затаится и ждать годами. Эта игра в выжидание между мной и ими может затянуться на неопределенное время.


Или попытаться проверить, что они будут делать если смогу убедить их, что мне всерьез грозит гибель. Они же не должны допустить гибели единственного дракона. Что если натравить на меня охотников на драконов? Наверное, я буду единственным драконом, который организует на себя охоту, причем такую масштабную. Хоть и не совсем настоящую. Попытаются ли незнакомцы вмешаться?


Нанять против себя несколько крупных отрядов охотников, и с помощью сообщников руководить их перемещениями. Средств у меня хватит чтобы собрать против себя, по местным меркам, довольно серьезные силы. Вот это будет забава… Дракон, который тайно командует целым военно-охотничьим походом против самого себя. Но может сильно помешать приближение настоящей войны, которая грозит герцогству.


А может быть имитировать собственную гибель? У хитрого коллекционера, по слухам, еще сохранилась шкура дракона и пара черепов. Может один из них подойдет мне по размеру.


Лорд Сартанакс говорил, что голова у дракона большая, поэтому планов в ней много.

* * *


Свежий холодный зимний воздух и яркое солнце, заливавшее ослепительным светом белоснежные просторы, приводили в восторг летящего грифона, проносящегося над заснеженным лесом.


Внизу он видел деревья, слегка поблескивающий льдом ручей, затерявшейся среди побелевших от инея кустов. Там дальше стояла лесопилка со штабелями занесенных снегом бревен, тянулась от нее тропинка. Еще дальше острый взгляд грифона различал стога сена и крытые соломой хижины, тоже занесенные снегом.


Но он летел не в ту сторону.


Вокруг была тишина. Зимой звук разносится далеко, но ничто не тревожило тишину леса.


Деревья, посеребренные пушистым белым мхом инея, стояли над чистым, не нарушенным ничьими следами, покровом снега. Это создавало впечатление нетронутости и казалось, что туда под эти ветви никогда, целую вечность, не ступала нога человека. Побелевшие ветви сливались вдали в серебристое кружево, уводящее воображение куда-то в даль.


Пролетавший над лесом грифон встревожил ветром от крыльев снег с ветвей и он осыпался поблескивающим облачком.


И снова лес обрел безмятежную необитаемость. А внизу продолжался ручей, местами теряясь под снежным покровом, выдавая себя лишь ложбинкой в снегу или проглядывая меж сугробов как извилистая ледяная дорожка. На берегу несколько пеньков, под снеговыми шапками.


Грифоны хорошо устойчивы к холоду до определенных пределов. Мех и перья могут защищать их от не сильного мороза. Крупные размеры не дают организму быстро остывать.


Иеракс нашел себе убежище в лесу и, натаскав кучу веток, устроился на ночлег. Лесных хищников он не особенно боялся. Обычные волки для него были не опасны, только очень голодная стая решилась бы напасть на грифона. Даже на спящего. Он надеялся на свой чуткий слух, который предупредил бы его, заставив проснуться.


В лесу тихо, ветви хвойных деревьев отяжелели от снега, лес производил сказочное впечатление в предрассветных сумерках.


К утру стало холоднее. Иеракс крепко спал, его немного припорошило снегом. Стало светлее. Он пошевелился, нехотя просыпаясь.


Грифон отряхнулся от снега, прогоняя ощущение холода и сонливости. Медленно повернул голову, оглядываясь. Снег вокруг был белым и неповрежденным. Иеракс не заметил ни каких следов. Значит, пока он спал, к нему никто не подходил.


Он поднялся, дрожа на утреннем холоде, который заполз под распахнутые крылья. Вначале зябко было даже шевелиться.


Надо взлететь и продолжить путь. В полете он согреется, потому, что на полет уходит гораздо больше усилий, чем на ходьбу.


В одном из поселений, в двух днях пути от города, у Иеракса есть свое жилье и даже что-то похожее на мастерскую.


Разумеется что такое жилище на земле не очень соответствовало представлениям грифонов о гнезде-логове, было и другое. Но для его, нехарактерных для пернатокрылого существа, занятий оно подходило.


Самому грифону неудобно работать в кузнице, хотя Иеракс даже пытался, но очень осторожно. Мех и перья легко опаляются и портятся от близкого жара. Поэтому он нанял помошника, опытного кузнеца, который выполнял указания.


Иеракса интересовал не только мощный арбалет, но и защита для самого себя. В Финберге уже давно были известны специальные доспехи для грифонов.


Грифон показывал где сгибать листы прокованной стали, примерял на себя и давал измерять свою фигуру.


Главные изменения, которых добивался Иеракс заключались в том, чтобы было удобно одевать и снимать доспехи самостоятельно. Обычно все пряжки и ремни застегивал и затягивал кто-то из рыцарей или оруженосцев ордена грифонариев. Но Иераксу хотелось больше самостоятельности.


— Привет, друг, теперь ты сам по себе крылатый рыцарь без страха и упрека! — поздравил его Лефтхад похлопав грифона по сложенному крылу.


Молодой младший командир ордена между заданиями проживал в том же селении, которое по большей части, принадлежало ему по наследству. И нередко заглядывал в кузницу, иногда по делам, но теперь чаще из любопытства.


Грифон действительно выглядел торжественно и странновато в сверкающих латах.


Иеракс притащил свой новый арбалет и теперь неплохо попадал в мишень цельнокованной стрелой, способной пробить любые доспехи, причем навылет.


— Какой ты серьезный! — восхитился рыцарь, глянув в глаза грифона, решительно блестевшие в прорезях шлема.


Иеракс снял с подставки большой стенной арбалет, который можно уже даже назвать аркбаллистой. Он был слишком тяжел для человека, но не для грифона.


— Ты умеешь стрелять? — поинтересовался человек.


— Странно, что никто не додумался использовать грифонов как стрелков. У нас зрение лучше, чувство расстояния, точность и быстрота. И я быстрее могу перезарядить такой арбалет чем человек.


— Быстрее?


— Такой большой арбалет натягивается воротом. Это долго. Я могу натянуть его лапами. Силы хватит. Значит смогу стрелять в несколько раз чаще. И с большей точностью.


Лефтхад с интересом наблюдал как Иеракс потянул толстую тетиву обоими лапами, быстро вложил короткую толстую железную стрелу, которую держал в клюве, развернулся и пробил ей бревно так что полетели щепки, а из расщепленной древесины высунулся наконечник.


— Впечатляет.


Иеракс забросил арбалет за спину.


— По сути, наверное только я могу представлять настоящую опасность для дракона вот с такой аркбаллистой. Потому, что только я могу носить такое оружие с собой. А люди, пока разворачивают ее на подставке и пока прицеливаются в движущуюся цель, упустят момент.


— Так ты у нас теперь одинокий охотник на драконов? — улыбнулся рыцарь.


— Не люблю бессмысленную охоту. Я больше люблю говорить. А с таким оружием я могу вести изысканные беседы даже с очень сильным противником.


— Наш дракон тоже любит поговорить.


— Значит мы созданы друг для друга, — ухмыльнулся Иеракс. — Мне было бы интереснее подружится с драконом.


— Тогда зачем же такой арбалет? Без него не получится подружится?


— Для уважения. Пусть дракон меня уважает, и я для него буду интереснее.


Наступал осенний вечер, Иеракс прогуливался недалеко от кузницы. Там внутри еще светился огонь, а на улице сгущалась вечерняя синь.


Дышалось легко. Воздух наполнен влажной прохладой, снег казался сыроватым на ощупь, легко проминался. Грифон неторопливо шел по дорожке протоптанной его собственными лапами.


На стволы старых деревьев, на грубую бороздчатую кору снег налип понизу, лег и на толстые сучья, скопившись в развилках ветвей. В тишине даже почти не слышно журчания скрытой подо льдом речки, что прячется за толстыми деревьями в низине неподалеку.


Сугробы вдали становились все синее, начинало темнеть. И в такую погоду грифон вновь ощутил странную зовущую тоску. Что-то трудно объяснимое есть в таких зимних вечерах, особенно если проводить их в малолюдных деревнях.


Может быть к утру похолодает и снег покроется тонкой хрупкой корочкой, если не начнется снегопад. Несмотря на хорошо прочувствованное одиночество, ночевать Иеракс решил в кузнице, оставив часть дел на завтра. С улицы тлеющий огонек очага уже не был виден, приоткрытая дверь темнела.


Грифону захотелось перед сном полетать вдоль замерзшей реки.


Удалился подальше от деревни, опустившись недалеко от замерших в синих сумерках заснеженных вётел, за которыми темнел спуск к речке.


Ниже у берега лапы глубже проваливались в снег.


Из невысоких сугробов торчали мертвые репейники и то, что осталось от иссохшей крапивы. Хотя бы по ним можно догадаться где край замерзшей воды.


Иеракс оглянулся на темные кусты, прислушался к ночной тишине.


Стемнело так, что здесь, в тени деревьев, человеку было бы совсем ничего не видно. Грифон сделал несколько осторожных шагов, чувствуя что под снегом не понять где кончается берег и начинается еще не крепкий лед. Он только слышал речную воду подо льдом. Стало неуютно, но он двинулся вперед, тревожно наступая.


Так он испытывал свою храбрость, не зная в какой момент провалится. Обязательно ведь провалится.


Передняя лапа вдруг резко ушла вниз, а за ней с плеском и вторая. По локоть объяло холодом, грудью он повалился вперед, раскинув крылья, чтобы сохранить равновесие. А здесь глубоко!


Попытался встать, лед с краю обламывался, так что грифон растянулся на брюхе. Но вместо того чтобы отползать назад, Иеракс прыгнул немного в сторону и провалился там целиком. Под лед ушли сразу все четыре лапы, холод охватил живот. Не удалось удержать вскрик. Птицезверь молотил лапами среди обломков льда и снежной каши, иногда вроде доставая до дна. Но опереться на него не получалось.


Грифон вдохнул побольше воздуха, закрыл глаза, чтобы не попал кусок льда. Течение медленно затаскивало его под непрочный край пролома. Иеракс нащупал над собой гладкую поверхность льда, но не стал сопротивляться. В диком холоде открыл глаза, видя, что сквозь лед и снег на нем, сверху просачивается очень слабый ночной свет. Доигрался!


Снизу в воде когтями не получалось зацепится за гладкий лед, а течение речки тащило дальше. Чтобы не задевать за дно, грифону, дивясь собственному безумию, пришлось кверху лапами распластался по нижней стороне льда, скользя животом. Глубина здесь, за исключением омутов, невелика, дальше поток может вообще зажать между дном и ледяным потолком. Удерживал дыхание так долго как мог, позволяя реке нести дальше в неизвестность. Еще несколько мгновений! Он опасался, что зацепится крыльями за одну из коряг, которых много на дне таких речек, текущих через рощи.


Дыхания скоро стало не хватать, а холод, от которого в ледяной воде не помогал промокший мех, начал парализовывать тело. Тогда Иеракс оперся спиной и крыльями на дно, и ударил всеми лапами в лед, взламывая его снизу. Вложил в удар все силы, но неокрепший лед поддался силе грифона легко. Птицезверь, разбрасывая осколки льда, всколыхнул воду, в неистовом порыве вырваться из чуждой стихии. Жадно вдохнул и как-то само собой получилось выскочить из реки.


Мокрый и сотрясающийся, он выпрыгнул на снежный берег. Взрослый грифон, а какое безрассудство вытворяет! Иеракс отряхнулся, отряхнулся еще раз. Дрожа и прижимая крылья поднялся через сугробы наверх.


Сейчас надо согреться полетом.


Он фирнбергский грифон! Такие ненормальные развлечения вроде купания подо льдом, должны лишь закалять его характер и тело. Раньше ведь тоже купался в холодных речках, хоть и не ночью.


Иеракс не считал себя решительным, но порой ему казалось, что такие вот небольшие приключения помогают ему потом в жизни быть готовым к неожиданностям. Тем более, что для бывалого северного грифона в подобном нырянии под слабенький лед неглубокой речки, не было никакой настоящей опасности. Только специально пугал сам себя.


Быстро долетел, в уже веселом настроении, до кузницы, закрыл дверь и разжег заново почти угасший очаг, чтобы согреться. Закрыл дверь, зияющую щелями и лег поближе к огню.


Спал крепко.


Но на следующий день, закончив работу с оружием, грифон поспешил не на поиски дракона, а опять в столицу, предчувствуя, что там ордену он будет нужнее.


Начинался легкий снегопад, над городом из сотен печных труб поднимался дым, который скапливался у подножия замковых башен, и они казались плывущими в облаках.


На этот раз грифон не так долго как всегда любовался заснеженными крышами величественных башен и зубчатыми стенами Фирнберга. Сразу направился в покои магистра.


Несмотря на то, что снаружи начал усиливаться ветер, бессильно разбивающийся об, непоколебимые как утесы, башни замка, внутри было очень тихо. Как и в домах горожан, которые могли чувствовать себя уютно за толстыми стенами.


— Я вот недавно от одного философа в городе слышал такое мнение, что было бы лучше если бы все страны объединились и исчезли бы границы и войны? — осторожно произнес Иеракс, словно трогая лапой ненадежный лед. — Я иногда люблю прикидываться дурачком и сам так не думаю… просто интересно что вы бы сказали по этому поводу. Есть люди, которые проповедуют, что мир должен объединиться, чтобы пропали раздоры и все народы жили бы в согласии.


— Несовершенный мир должен быть разобщен. — Тарг ответил решительно и категорично. — Несовершенное не имеет права объединяться. Иначе все его несовершенство сложится вместе. Все что есть плохого, все что угнетает, объединившись, станет чудовищно непреодолимым. Пока в мире есть несовершенство, королевства графства и герцогства должны существовать раздельно. Лучше пусть они будут разрозненны чем возникнет единое непобедимое и бесчеловечное, которое подомнет под себя весь мир. Потому что из него даже некуда будет бежать. Потому что его некому будет победить, если оно станет непригодным для нормальной жизни.


Иераксу ответ понравился.


— Разрозненный мир хорош для сильных, — добавил магистр, — а объединенный будет царством слабых, придавленных единой властью.


— От власти Феобальда идет много болтовни, много разговоров о равенстве перед государем и честности. Его люди ведут повсюду беседы. О том, что честному человеку нечего скрывать.


— Если кто-то говорит, что честному человеку нечего скрывать то у нас умные люди сразу воспринимает такого как самого лютого врага, который замыслил великую гадость. — Магистр не сдержал очень злой усмешки. — Честному человеку всегда есть что скрывать, если он хоть что-то из себя представляет, а не слабоумный деревенский дурачок с искренним пустым взглядом. Поэтому такие призывы к открытости уважающими себя людьми воспринимаются еще и как оскорбление.


Инквизиторы, палачи и грабители всегда говорят, что честному человеку нечего скрывать.


У нас в Фирнберге давно убеждены, что если кому-то нечего скрывать то он пустое место, ничтожество, которое своей глупостью поддерживает тех, кто хочет обратить всех в холопов. Личность без тайны — это не личность. У нас привыкли больше всего ценить тайну. Наше герцогство считают своей родиной те, кто смыслом своей жизни всегда считал поиск тайного и обладание тайнами. Именно в нашей стране нашли приют те, кому в других странах только скрытность позволила выжить, не попав в руки суда и отупевшей толпы. Поэтому человек, который соглашается с тем, что честному нечего скрывать вызывает не просто презрение, но и ненависть как предатель.


Покои магистра Тарга украшало немалое количество старинного оружия, большая часть которого сохранилась еще с прежних веков.


— Герцог все время говорит, что хочет запретить в стране хранение оружия простолюдинами, — сказал Иеракс. — Но ведь оружие нужно не только рыцарям, но и мельникам и лавочникам, и даже крестьянам, которые живут в лесных деревнях. Как они будут защищать свой дом? Ведь грифоны и стражники не могут за всем уследить.


— Люди герцога все время говорят, что людям не надо иметь оружие, что защищать их должен закон, то есть стражники. Простолюдинам не разрешается иметь оружие в южных королевствах. И всем понятно к чему клонит Феобальд и чего он хочет этим добиться.


Крылатый глядел мрачно, соглашаясь.


На какую помощь стражников могут рассчитывать жители отдаленных деревень и жители отдельных домов в лесу? Как вообще можно запретить иметь оружие для защиты людям живущим вдали от городов, куда помощь всегда приходит с опозданием, где мирные жители могут рассчитывать только на себя? Иеракс помнил, что простолюдинам раньше запрещалось иметь только арбалеты, но потом сделали исключение, признав, что можно держать не очень мощные арбалеты, но только дома, для защиты жилища. Потому что арбалет может использовать, в крайнем случае, даже женщина или подросток, а боевой лук не всякая женщина натянет. И грифоны не стали возражать, хотя именно к арбалетам у них всегда было плохое отношение.


Грифон представил себя на месте человека, и хотя он относился к большинству людей подозрительно, ему было не понятно как можно запрещать иметь оружие столь слабо защищенному существу, не имеющему когтей. Тогда быть человеком совсем плохо.


— Оружие это зеркало души, которое обостряет грань между добром и злом, оно становится злом в злой руке, и несет спасение если в доброй, — произнес Регинон Тарг, дотрагиваясь до прохладного металла висящих на стене мечей. — Оно прекрасно потому, что спасает. Защищая жизнь ты защищаешь не только свою жизнь, защищая свою свободу, ты защищаешь свободу не только свою. Но самое прекрасное, когда блеск твоего клинка отразится страхом в глазах врага, призывая к благоразумию, и тогда не надо будет проливать кровь.


Жесткая рука магистра взяла меч и по полированному клинку с выгравированными рунами прошлись блики от свечей, сверкнули как звериные глаза драгоценные камни гарды, зловеще блеснула кромка у острия.


— Оружие это ваши железные когти.


— Да, — согласился наставник, — это когти! И если кто-то призывает отобрать у вас оружие, то это все равно если бы у тебя собрались отобрать у тебя когти. Такие вельможи могут найти много оправданий и причин чтобы тебя обезоружить, но им всегда надо чтобы ты был беззащитен. И поступать с такими следует так же если бы они попытались вырвать у тебя когти. Они могут сказать что у тебя надо вырвать когти для твоей же собственной безопасности. А вдруг ты нечаянно себя ими поцарапаешь? Если бы у тебя были клыки, то эти демагоги сказали бы и что их тоже надо вырвать. Конечно для твоей же собственной безопасности. Вдруг ты сам себя нечаянно укусишь спьяну?


— Не знаю насчет клыков, но с моими когтями таким пришлось бы познакомиться поближе, — Иеракс вытянул лапу, выпустив свое природное оружие, хотя речь шла о них в переносном смысле.


Магистр Тарг улыбнулся.


Разумеется он понимал, что планы сторонников герцога-короля лишить жителей Фирнберга оружия и ради покорности зажать население в тисках между преступностью и властью, не везде могут быть быстро осуществлены. Потребуется не одно поколение, чтобы силой отучить людей такой разрозненной страны защищаться самостоятельно. Невозможно проследить где прячут оружие обитатели отдаленных деревень, которые никогда не согласятся жить посреди леса безоружными. Да и городах у ремесленников всегда найдется местечко, чтобы чего-нибудь припрятать.


— Но одного оружия не достаточно для свободы. Скажи мне какое у тебя жилище и я скажу кто ты! — продолжил магистр, сжимая кулак. — У каждого зверя свое логово, своя нора или гнездо. Так и человек познается по тому какое у него место обитания. Твой характер рождается в том месте, где ты живешь. Если ты живешь в тесной деревянной хижине то ты крестьянин. Если в каменном городском доме то может быть ты ремесленник или купец, а если в собственном замке то ты знатный рыцарь.


— Что вы этим хотите сказать?


— Что настоящее свободное рыцарство может существовать только в стране, где много камня, где можно строить неприступные замки в недоступных местах. Там где невозможно оборонять свое жилище даже знатные не могут сохранять достоинство свободы. Крестьяне пугливы и раболепны потому что их деревянные хижины беззащитны. Селяне боятся не только разбойников, но даже каждого деревенского дурачка который может поджечь деревню и обречь всех на гибель от холода зимой. Любого самого мелкого преступника деревенские боятся до умопомрачения. Поэтому крестьянам приходится просто молится на власть, умолять защитить, хотя все равно вовремя не защитят. Рыцарства без камня не бывает. В странах, где даже знатные вынуждены строить только из дерева, власти боятся все. И даже знатные опускаются на колени перед королями как простые холопы. Государственная власть там всесильна и беспощадна ко всем, ей невозможно противостоять. Это у нас любой барон или почти безвестный рыцарь может запереться в своем замке и успешно сопротивляться герцогской власти до тех пор пока обоим сторонам это не надоест. А за это время можно договорится или доказать свою невиновность. А в других странах по доносу любого могут швырнуть на плаху, а потом уже поздно доказывать, что не виновен.


В Фирнберге есть старая поговорка «свободу надо строить из камня».


Вот и строят рыцари себе личную свободу, возводя замки. Знают, что лучше построить себе крепость чтобы кто-то не построим им тюрьму.


Жители Фирнберга искренне, от души любят свою родину, хоть мало говорят об этом. Но готовы убить того, кто попытается их заставить любить родину принудительно. Потому, что это надругательство над любовью. Порой даже у простолюдинов хватает ума понять, что любовь к родине, которая возникает сама, священна, а если кто-то силой и угрозами заставляет любить родину, то хочет обратить в рабов или в солдатское мясо, которое погонят на убой.


У нас в Фирнберге иногда даже у крестьянина, живущего где-нибудь в глухомани, каменный дом который трудно штурмовать. Каменное жилище, в отличие от деревянного не гниет, не горит. Поэтому хозяева его могут достраивать и улучшать с каждым новым поколением, передавая по наследству. В случае беды есть куда укрыться.


И новую герцогскую власть это сильно раздражает.


— Понятно почему, — презрительно бросил Иеракс.


— Да, труднее арестовывать несогласных. И мелких преступников обладатели надежных негорючих домов боятся меньше южан. Поэтому менее зависимы от стражи. Те кто меньше боятся преступников не так унижаются перед властью.


— Но невозможно же даже мысленно представить, что кто-то может запретить иметь надежные дома.


— Почему же? Слышал, что в некоторых странах, например в Грегарии, власть даже специально запрещала строить каменные дома, потому что их сложнее поджигать, сложнее держать в покорности простолюдинов. Каменные строения разрешалось иметь только власти.


— И что потом было с этой страной?


— То же самое что бывает со всеми странами где власть победила собственный народ. Ее завоевали внешние враги, пожгли все там, а привычный к покорности народ не стал сопротивляться. Уже не одно поколение в Грегарии новая власть, но она давно начала поступать как и прежняя…


Так сложилось, что в Фирнберге никогда не было налога на жилища. А во многих странах южнее люди боятся строить большие дома, живут в тесноте потому что знают, что непосильно за большой дом платить налоги, боятся, что заметный дом привлечет внимание власти и его отберут. Ютятся в низенькой хижине, чтобы быть незаметнее. Вот и наш недокороль хочет ввести на дома налог побольше. Налоги сейчас жизненно необходимы государству. Но для, привычного к заведенным издревле порядкам, жителя Фирнберга немыслимо, что придется платить деньги за проживание в собственном доме, словно это таверна. У нас с незапамятных времен человек мог быть уверенным, что его дом и его земля будут его собственностью навсегда, что не лишится дома даже если станет совсем бедным или больным. Следует признать, что у нас многие действительно ведут слегка ленивый, неторопливый и созерцательный образ жизни, для себя. Уверенность в собственном жилище, в личной жилой территории для фирнбергца это практически священное чувство. И любовь к родине настоящая получается. Но Феобальд, поговаривает, что если человек не может платить налог за большой дом то пусть продает и живет в маленьком, люди должны постоянно работать, чтобы иметь жилье, а не ленится. Хочет заставить народ работать. Недокороль похоже недооценивает какое неприятие такой закон вызовет у всех. Знает что будет недовольство, но недооценивает его, потому что не представляет как много для жителя нашей северной страны значит неотъемлемость жилища. Это не гонения на колдунов, которые простолюдинам были почти безразличны, это коснется каждого. И жители страны почувствуют что пошатнется уверенность в незыблемость их главной жизненной опоры, уверенность в своем доме и домашнем уюте. Можно представить как невзлюбят сразу новую власть… И орден внимательно к этому отнесется.


Так бывает. Сначала дурные законы огорчают, но когда ошибок ненавистного правителя становится слишком много то каждая новая ошибка начинает втайне радовать противников власти, ибо приближает государя к падению.


Иеракс вспомнил, что хотел уже сегодня спросить. — Я слышал, что некий мудрец, сказал рассуждая о искусстве власти, что государю надежнее уповать на страх, а не на любовь подданных. Любовь народа к правителю непостоянна, страх защищает власть надежнее.


— Те, кто любят повторять эти слова, читали записки того мудреца весьма невнимательно, — Неодобрительно усмехнулся магистр. — Не стоит забывать, что страх бывает разным, совсем разным. Бывает страх без ненависти. И власть того повелителя, которого боятся без ненависти, очень надежна. Многие боятся грозы и молнии, но мало кто испытывает к грозовой туче ненависть. Совсем иначе чувствуется страх перед каким-нибудь преступником-живодером из подворотни, его боятся, но при этом испытывают отвращение, презрение. Горе тому государю, которого боятся, но презирают. Презрение для правящего хуже всего. Такой обречен, и все попытки запугать подданных только приблизят его конец.


— Орден все еще пытается образумить Феобальда? Все говорят, потому, что орден боится начинать открытую вражду с герцогом когда приближается война.


— Мы пытались с ним договориться. Но, к сожалению, он из тех безнадежных правителей, которые боятся что любые их уступки будут приняты за признаки слабости. С такими вести переговоры бесполезно. Это такая сместь упрямства и страха, которая заводит обе стороны в тупик.


— Все больше людей недовольны Феобальдом и его новыми порядками, но ничего не происходит…


— В любом властном противостоянии большинство всегда на стороне победившего. Большинство всегда выжидает, и в такой ситуации все может зависеть от нескольких смельчаков, которые начали борьбу всерьез.


— Что собирается предпринять не подчинившаяся часть ордена?


Магистр привстал и подтянул к себе свернутую карту.


— Стало известно, что герцог Феобальд набрал за границей на юге немалый отряд наемников. Они подчиняются только лично герцогу и не связаны никакими моральными обязательствами со страной. Способны выполнить любой карательный приказ, невзирая на последствия.


Сейчас отряд находится на побережье недалеко от границы в районе Тарда. Чтобы добраться до столицы им придется или идти в обход вдоль низовья реки. Или нижними перевалами через самую южную оконечность фирнбергского хребта, впрочем горы там невысокие, а дорога приемлемая даже в конце осени.


Если эти наемники пополнят гарнизон столицы, в котором уже сейчас много людей, служащих лично Феобальду, то наш недокороль будет значительно лучше контролировать город. И тогда он может решится на какие-то необдуманные действия против ордена и всех несогласных.


— Значит надо помешать этому отряду добраться до города.


— Мы не сможем послать много людей и грифонов втайне от всех, в том числе и от большей части совета ордена. И вам придется действовать на свой страх и риск. Грифонов отправить на это задание можем только нескольких.


— Я постараюсь, чтобы этот отряд наемников не дошел до Фирнберга.


— Ты согласен взять на себя командование?


Иеракс решительно склонил голову.


— Силы очень неравны, — предупредил магистр. — А снег еще недостаточно глубокий, чтобы дать грифонам дополнительные преимущества.


— Вы боитесь за меня, — произнес крылатый.


— Да. Меня мучают сомнения. С одной стороны я знаю, что в таком деле ты самый подходящий кому я мог бы доверится. Знаю, что если с этим заданием можно справится то ты подходишь лучше других. Ты не раз доказывал, что умен и опытен. Но именно ты мне больше других дорог.


— Я тоже себе дорог, — улыбнулся грифон. — Но я потом буду для себя дороже если останусь прежним и свободным, преодолев кошмар боя, хоть знаю, что будет очень тяжело страшно и, может быть, очень больно. На время мне даже придется представить, что я люблю воевать.


— Ты хищник, но не любишь сражаться.


— Я не могу понять тех, кому нравиться война, — признался Иеракс, — испытывать удовольствие от нее это извращение. Все равно, что по сравнению с болью, ее временное прекращение приносит удовольствие. Так и передышка в бою, избавление в какой то миг от опасности, очередная незначительная победа, приносят такое же удовольствие. Я не люблю воевать, хотя мне приходилось это делать. Кое-кто начинает получать своеобразную радость, постоянно рискуя. Но я не считаю это нормальным. Это болезнь.


Я презираю тех, кто называет себя воинами и несет всякую чушь об упоении боем. Война наполняет смыслом жестокую пустоту в душе воина.


Радость от войны, может быть, могут получать, те, кто командует, не рискуя сам, кому достается вся добыча. А не те кто лезут навстречу гибели, не получая ничего, что могло бы стоить такого риска. А такого риска может стоить только очень немногое.


Грифон замолчал, собираясь со словами.


— Свобода стоит очень дорого. Порой ее цена непомерна, но если у вас нет свободы, то у вас могут легко забрать и все остальное. Свобода это ключ ко всему что у нас есть. Я просто представляю все хорошее что нравилось в жизни, и все что может еще быть и понимаю, что без свободы у меня не будет ничего.


Иеракс положил голову на лапы, прикрыв ненадолго глаза.


— Наверняка мелочный циник, читая какую-нибудь историю про другие времена, насмехается над возвышенными словами. Если он ничего еще не видел в своей пустой жизни, то ему не понять. Особые времена и сильные чувства требуют особых значительных слов, и эти слова могут со стороны показаться высокопарными. Но именно в такие времена чувствуешь настоящую жизнь. Это не понять тем, кто и не жил никогда по-настоящему.


Магистр тихо кивнул.


— Когда мне отправляться? — поднял голову грифон.


— Люди из ордена уже вышли в поход и находятся по ту сторону южной оконечности хребта, а ты с несколькими грифонами их легко нагонишь. И… береги себя. Я считаю, что лучшие должны оставаться живыми, а не гибнуть.


Иеракс покинул Фирнберг тайно, под покровом темных снеговых туч. Только некоторые грифоны могли видеть как он перелетел стены, но они не проговорятся.


Сзади, сквозь несомый ветром снег, видны тлеющие огоньки окошек в боках башен, большие окна громады замка освещены неравномерно.


Снегопад то ослабевал, то вновь начинался. Но наглотаться снега в полете, как шутят грифоны, Иеракс не боялся.


Для грифона света было еще достаточно, он летел на войну, посматривая сверху на скалистые склоны, меж которыми темнели верхушки хвойных деревьев.


Вторжение внешних врагов еще впереди, но внутри война уже началась. Это пугает обе стороны, но борьба от этого не будет менее ожесточенной.


Да, Иеракс чувствовал страх.


Но он иногда размышлял, что крылатые существа вроде грифонов возможно имеют некоторое преимущество, лучше контролируя страх смерти на войне.


Ведь всякий, кто от природы может летать, прирожден постоянно чувствовать возможность своей гибели и привык не боятся ее. Падение с высоты полета всегда грозит неминуемой гибелью. Но страха нет, есть осознание, что все зависит от тебя самого, что крылья и ловкость уверенно служат тебе. И, чувствуя по крыльями воздух, знаешь, что каждый миг жизни в собственной власти. Это привычно как дыхание и неотъемлемо от веры в свои силы. Особенная свобода полета.


Иеракс думал, что именно такое отношение к смертельной опасности всегда помогало ему. Хотя там уже не любования красотами, но постоянный контроль над риском должен быть столь же неотъемлемой особенностью жизни на войне. Чувство рискованного полета, привычное дыхание опасности, которому можно противопоставить точность движений и быстрой мысли.


Помогает ли ему то, что он хищник?


Наверное да. Охота это просто способ добыть еду, она у настоящего хищника не имеет ничего общего с войной. Но ведь у человеческих рыцарей принято обязательно учить своих подрастающих детей охотится. Даже в том случае если в их странах это им совсем не понадобится для пропитания. Считается, что если будущий рыцарь может убивать дикое животное то и в бою с человеком ему потом будет гораздо проще. Потому, что в настоящем бою человечность легко слетает с людей и разъяренный противник мало отличается от какого-нибудь разозленного кабана.


Впрочем, те наемники, которых надо не допустить в столицу, и без всякой охоты уже привычны убивать людей. Это те, кто участвовал в каких-то войнах в южных королевствах. Иеракс надеялся, что опыта убивать грифонов у них быть пока не может.


По большей части это пехота, но есть и конница. И, по правде говоря, не все там просто наемники. Есть и идейные, которые на самом деле хотят изменения порядков в Фирнберге, несут свою веру и готовы к жестокости не взирая на трудности. Есть даже рыцари. С такими бороться тяжелее.


В полете грифон осматривал долины. Снег здесь в расщелинах, валуны и гребни гор голые. Только в седловине между двумя самыми высокими грядами его выпало больше. Местами скопилось немало. Но когда грифон продолжил полет то потом стало ясно, что с восточной стороны хребта снега гораздо меньше даже в долинах.


Сказывалось, что крылатый взял с собой немало груза.


За ночь не очень прямого полета над перевалами Иеракс преодолел расстояние которое пешей армии проходить за дня три или четыре. Но грифон надеялся, что он всеми силами растянет этот путь врагов на сколько возможно или вообще прервет его.


Утром он высмотрел отряд грифонариев, которым будет командовать. В основном опытные немолодые рыцари и несколько грифонов.


Иеракс вскочил на выступающий из склона валун.


— Мы должны не допустить чтобы к герцогу Феобальду в Фирнберг подошли подкрепления южан-наемников. Герцог откроет им ворота и тогда чужаков не просто будет выбить из нашей столицы. — Решительно сказал Иеракс. — Нужно хотя бы задержать их на сколько сможем.


Небольшой отряд грифонариев остановился недалеко от начала долины.


— Мы должны во что бы то ни стало удержать этот проход. Мы не имеем права пропустить здесь врагов.


Знакомый грифон осматривал склон, который вел в долину.


— Как ты думаешь, конница сможет подняться по этому склону?


— К сожалению да, — Иеракс сокрушенно качнул головой, — но они смогут разгромить нас даже без конницы. Войск у них хватает, а нас слишком мало. Они пройдут здесь без труда, быстро и сразу сомнут нашу слабую оборону. И все же… мы обязаны остаться здесь. Защитить этот проход любой ценой.


Грифон поежился на холодном ветру, который мел недавно выпавший первый снег, даже не полностью закрывший мерзлую землю. Но неуютно ему было не от холода, Иераксу, имевшему теплые мех и перья, не мог повредить такой небольшой мороз.


Крылатый думал, о предстоящем сражении, как приготовиться к нему, но понимал, что выиграть это сражение будет невозможно. Сомнения говорили, что бесполезно что либо предпринимать, что завтра их всеравно перебьют, и самое большее, чего он может добиться только убить на несколько врагов больше. Какая разница, если их все равно разгромят, и враги прорвутся через долину. Они все равно проиграют.


Грифон понимал, что помогли бы какие-нибудь укрепления. Может быть натащить деревьев, бревен, чтобы затруднить продвижение конницы. Но вокруг никакого леса. Был только голый склон, на котором почти не росла трава. У Иеракса только один день до завтрашнего утра, за это время невозможно что-то сделать.


Ему приходиться глядеть на этот унылый пустой склон между горами и думать, как не пропустить через него врагов.


Зимний день короткий, солнце скоро сядет.


Иеракс подошел к своему отряду.


— Поливайте склон водой, — сказал грифон, — здесь рядом есть ручей. Мы все будем таскать воду и поливать склон водой.


Конница не пройдет, подумал он. У меня есть средство задержать их. Иеракс с тревогой посматривал на небо. Облаков почти не было. Это внушало надежду. Если так пойдет и дальше, то ночь предстоит звездная и утром будет мороз. От этого зависело многое, все может сорваться если вдруг будет теплее или пойдет дождь.


Политый водой склон превращался в наклонный ледяной каток, по которому взобраться трудно, а еще труднее будет идти по нему в бой.


Теперь я знаю способ как склон любой горы с помощью нескольких ведер воды превратить в крепость, подумал он.


Всю ночь Иеракс не мог уснуть, напряжение и волнение перед завтрашним боем, и о том, как сработает его хитрость, не отпускали его. Он понимал, что завтра будет уставшим и слабым, но знал, что не сможет задремать. Лишь помощь лекаря дала ему пару часов отдыха, ближе к утру.


Опасения его оказались напрасны. Утро пришло морозное, как и ожидалось.


Грифон взлетел на выступ скалы впереди своего отряда.


Иеракс подготовился к бою. На этом участке он попытается в одиночку остановить наступление конницы. Затея сложная, требующая быстроты и предельной безошибочности.


Разорвал ремешок на связке крупных арбалетных болтов, несколько воткнул в землю перед собой.


Натянул арбалет, похожий размерами на небольшую аркбаллисту. К арбалету грифон сам приделал упор для ноги, который обычно никогда не делается на таких больших.


Приближающиеся всадники были еще далеко, но дальнобойность крепостного арбалета превосходила обычные, а зрение и точность грифона заставила бы застонать от зависти любого стрелка.


Зрачок грифоньего глаза чуть изменился, впиваясь взглядом в цель, так орел с высоты смотрит на добычу. Крылатому привычно учитывать и ветер, хотя арбалетный болт сносит ветром в сторону гораздо слабее чем простую стрелу. Но грифон развернул одно крыло, чтобы точнее чувствовать движение воздуха через кончики перьев, смотрел не зашевелил ли порыв ветра высохшие былинки в долу. Ветер там где он целится и там куда должна лететь стрела может отличаться, если порыв ветра еще не дошел.


Иеракс не отличался кровожадностью. Ему приходилось постоянно убеждать самого себя, что убивать врагов придется даже если этого совсем не хочется. Слегка помогало что они далеко, а шлемы скрывают лица.


Арбалетный болт отправился в полет, мелькнул. Всадника сбило с лошади, пробивной силы хватило чтобы прошить доспехи насквозь. Тело, кувыркаясь через голову покатилось по обледенелой земле.


Обычно в бою чтобы убить хорошо защищенного рыцаря может потребоваться сотня простых стрел или дюжина арбалетных болтов, выпущенных из обычных арбалетов. Несмотря на пробивную способность, болт тоже легко скользнет по наклонной поверхности доспеха, нужна точность. Но и с точностью, и с пробивной способностью у Иеракса было все в порядке. Он бил врага с одного попадания.


Тут же грифон уперся задней лапой в упор для ноги, натянул толстую тетиву передними, моментально прицелился и послал следующий арбалетный болт. Очередной болт Иеракс уже держал в клюве. Прежде чем начать перезаряжать стрелок увидел, что щит всадника разлетелся вдребезги словно рыцарю ударили в него копьем как на турнире, а сам всадник убитым вылетел из седла, как и предыдущий. Следующему тоже пробило сразу щит и стальной нагрудник.


Конница приближалась, перейдя на галоп. Грифон и так не тратил много времени чтобы целится, а теперь стрелял, попадая почти не глядя. С громким звоном сталь пробивала сталь. На полном скаку тела рыцарей вылетали из седла под ноги коням. Иеракс бил точно и беспощадно.


Еще несколько мгновений и конница южан должна столкнутся с пехотинцами грифонариев. Там тоже заработали арбалеты. Не такие мощные, но они били в упор по приближающимся. Всего два залпа заранее заряженных арбалетов.


Иеракс не терял ни секунды, безошибочно выбивая всадников стрелами с высоты своей скалы.


Враги пошли на приступ, не зная о помехе. Они двинули вперед конницу, но когда стали подниматься наверх, лошади начали падать. Иеракс расположил заранее арбалетчиков. Среди конников противника началась давка, они скользили, пытаясь взобраться наверх, под прямым арбалетным обстрелом, давя своих.


Враги решили отозвать конницу, и послали пехоту, которой пришлось не легче. Сражаться на наклонном скользком льду невозможно, ведь ты можешь упасть от собственного взмаха меча.


День прошел, а враги пока еще не смогли взять высоту. Для грифона это уже оказалось большим достижением, для него это было чудом, дающим отсрочку поражению.


Фирнбергцы обустроили места для арбалетчиков, сделав что-то вроде неглубоких окопов, обложенных по краям вывернутыми из земли камнями.


Иногда зимой ветры со стороны моря приносят в эти предгорья холодные дожди, от которых все поутру обледеневает. Тогда камни блестят коркой льда, а кора низких кривых деревьев словно залита стеклом. Иеракс помнил об этой особенности здешнего климата, когда догадался самостоятельно создать гололед на перевале.


Оставалось надеяться, что на следующий день тоже будет холод с утра, но это не зависело от грифона, хотя и не давало покоя.


Однако и у них были потери. Иеракс угнетенно смотрел, на лежащего убитого несколькими стрелами грифона, чья горячая кровь растапливала белый снег, вмерзая в холодную безжизненную землю. Товарищей становилось меньше и завтра будет еще труднее.


Пока, несмотря на численное преимущество, враги теряли больше чем они.


Несмотря на уничижительные слова, которыми Иеракс клеймил войну и тех, кто чувствует в ней что-то хорошее, грифон понимал, что он тоже не в силах противится оборотной стороне ее зла. Момент наивысшего напряжения сил, когда каждая натянута каждая жила и нерв, заставляют поверить, что именно эти страшные минуты самые важные в жизни. И каждая миг жизни в это время кажется нелегко доставшейся победой. Но не в этом главная сила оборотной стороны войны, а в сильнейшем переживании искренней любви к своим друзьям, которые сражаются рядом, что впечатывается в память еще крепче. И каждой отвоеванной минуте продолжения их жизни рядом дико радуешься не менее сильно.


Но как же больно видеть окровавленные крылья кого-то из друзей, примерзающие к обледенелой земле…


Пока холод позволял не беспокоится о телах погибших. Потом их предадут огню. Или, если будет возможность, несколько грифонов на длинных веревках скорбно понесут своего павшего товарища к горам, в одну из тайных долин, где он упокоится в скалах, которые совершенно недоступны для всех, кто не умеет летать. Мертвые там, в продуваемых холодным ветром пещерах над отвесными обрывами, очень медленно мумифицируются прямо в замороженном состоянии.


Грифоны прилетают туда чтобы почтить память сородичей и встретить лучи рассвета, над мрачными расщелинами. Иераксу приходилось бывать там.


— Теперь я знаю, как выглядит невыспавшийся изможденный грифон, который сейчас свалится. Командир, тебе необходимо отдохнуть.


Но дремал Иеракс недолго. Сумерки сгустились и терять это время он не имел права.


Тьма безлунной ночи смутила бы любого стрелка, но не грифона. Размер зрачка позволял ему прекрасно видеть и целится даже когда людям было совсем темно.


Ночью он взял свой большой арбалет и продолжил борьбу. Ночную тишину разрывал громкий звон пробиваемой стали. Враги даже не сразу поняли что происходит. А потом находили своих латников с необычно большой цельнометаллической стрелой торчащей из прочного нагрудника.


Темнота не могла укрыть от врывающейся неизвестно откуда стали. Враги хватали оружие, оглядывались, целились в темноту. А грифон легко мог менять свое положение, перелетая со скалы на скалу, из тени в тень.


И вновь летела смерть.


Иеракса ограничивало количество больших арбалетных болтов. Они тяжелые, их нельзя таскать с собой очень много. Он пользовался теми же, которые вечером выдернул из тел убитых врагов на поле боя.


Грифон, поддавшись жестокой необходимости, отстреливал в первую очередь тех кто казался лучше вооруженным. Это могли быть самые опытные из наемников или знатные.


Надежды Иеракса лишить наемников командования, наверное, оправдались. Утро выдалось спокойным, враги оказались достаточно растерянными чтобы не пытаться пока двигаться вперед.


Крылатый спал как убитый не чувствуя как бережно его обнимает и согревает один из грифонов отряда.


Проснувшись, Иеракс снова понимал, что людям во время зимней войны гораздо тяжелее чем грифонам, особенно на этих продуваемых ветром склонах среди валунов. Утешало лишь, что и врагам не легче чем фирнбергцам.


На следующем перевале грифонарии опять полили склон водой.


До этого перевала было три дня атак и смертельной усталости. Враги медленно теснили грифонариев и это уже была середина двойного хребта.


Политая замерзшей водой долина вынудила конницу спешится. Латники выстроились, выставили копья и осторожно пошли в атаку.


Они видели перед собой только пару упорных грифонов, Иеракс притворно прихрамывал, подволакивая крыло, а фирнбергская пехота убегала.


Когда наступающие были уже близко, Иеракс и его товарищ бросились в небо. Но врагам в этот миг было уже не до стрельбы по взлетающим. Потому что они почувствовали дрожь земли под ногами и мягкий, но сильный толчок воздуха перед приближающейся лавиной. В следующую секунду их накрыла снежная масса.


Иеракс перекувыркнулся в воздухе, чтобы сохранить равновесие в волне воздуха над сходящей лавиной. Сверху лавина выглядела красиво, но не менее грозно.


Ничего нового. Грифоны Фирнберга во время обороны своего герцогства не раз применяли тактику заманивания вражеского войска под лавину. Ввязаться в бой, подождать когда враги подойдут и спустить лавину с ближайших склонов. Грифоны улетят, а захватчики останутся под снегом.


Иеракс кружил над долиной как коршун. Теперь дно долины было идеально белым. Где-то там под пластами снега все наступающее войско. Один этот сход лавины принес больший военный успех, чем предыдущие стычки.


Теперь грифон мог быть уверен, что помощь к недогерцогу не придет. По крайней мере этот отряд. Иеракс мог возвращаться в Фирнберг. Возможно он там сейчас нужнее.

11


Наемники почти час шли по следу подстреленного. Их очень беспокоило, что все происходит всего в дне пути от города, где часто попадаются деревни и не так далеко новая каменоломня.


Птицезверь за которым они вели охоту, получив стрелу быстро упал, но еще долго пытался убежать по снегу. Охотники понимали, что если их заметят, то орден сам начнет за ними такую охоту, что шансов у наемников окажется гораздо меньше чем у их добычи.


Перед ними вытянувшись лежал молодой грифон со светлой желтоватой шерстью. Если бы он не погиб в таком малом возрасте, то из него получился бы красивый и сильный представитель своего народа.


Глаза его были зажмурены, клюв слегка приоткрыт. Снег запятнан кровавым. И хотя яд на стрелах специально разбавлен, чтобы только усыпить, грифон уже не подавал признаков дыхания.


Трое стояли около тела и мрачно на него глядели.


— О, черт! Он был нужен нам живым! Теперь все сорвется!


— Ты сам виноват! Не надо было в него второй отравленной стрелять! — зло отозвался другой, указывая сапогом на стрелу, торчащую из тела грифона.


— Если бы я не выстрелил, мы бы его упустили! Как бы ты его ловил?! Руками?!


— Теперь, когда он мертв, мы не можем держать его в заложниках и шантажировать его отца.


— Отрежем что-нибудь от трупа, уши например или конец хвоста, — приказал до сих пор молчавший третий.


— Зачем нам уши мертвого грифона и хвост? Сделаешь из него себе кисточку для бритья? — едко осведомился сообщник.


— Мы пошлем эти уши его отцу. Скажем, что его сын у нас в заложниках. Он не узнает, что его отродье уже мертво, и будет выполнять наши указания. Грифон будет думать, что его сын у нас в плену, а если начнет возражать, то мы расскажем, что пытаем его сына и пришлем еще какую-нибудь часть тела. Вы не представляете как грифоны любят своих детей. Он будет на брюхе ползать и сделает все, что мы прикажем.


Один из наемников подошел с ножом к трупу грифона.


— Тело надо будет захоронить. А шкуру мы снимем и спрячем.


Наемник нагнулся и раздвинул грифону задние ноги, чтобы провести разрез от низа живота до горла, начав снимать шкуру. Но сначала он сделал на каждой лапе круговой разрез вокруг всего сустава. Потом от него провел разрез по внутренней стороне бедра.


Рядом не было дерева, чтобы подвесить тяжелого грифона, а снимать шкуру с лежащего было неудобно.


Такие же разрезы другой наемник сделал от локтей передних лап до груди. Он не совсем понимал, как поступить с крылом. Крылья не росли у тех животных с которых охотники обычно снимают шкуру.


— Прячься! — зло зашипел наемник рядом.


Все сразу пригнулись.


— Кто-то летит. Так… скорее надо уходить, а труп — туда!


Чертыхаясь, наемники навалились и втроем столкнули тело в овраг под ветви разлапистых елей, где он не так заметен. Главарь торопливо откромсал грифону ухо, выдрал несколько перьев и, не стряхивая с себя снег, повел группу к лошадям и, не понадобившейся, телеге. Ехать к городу обходной дорогой, чтобы не столкнуться с местными жителями. Иначе встреченных придется прирезать, а наемники сегодня и так уже сильно наследили.


— Так даже удобнее. Проще прислать отцу перья и ухо чем прятать где-то живого, почти взрослого грифона. А труп могут до весны не найти. Если у нас ничего нет кроме угроз то и угрожать безопаснее.


— Да вроде снег собирается, — согласился помошник, успокаивая рассуждающего главаря. — Заметет следы.


Он не спрашивал у командира зачем понадобилось подчинять угрозами како-то из старших грифонов. И так все ясно. Пернатые часто переносили из конца в конец страны различные особенные ценности и важные донесения и многие были в курсе очень важных дел ордена. А некоторые, хотя наемнику в такое даже верить было дико, могли влиять на принятие важных решений, если они являлись личными грифонами кого-то из магистров.


Так что понятно, что не зря на кого-то из этих важных птиц хотят накинуть поводок потуже.


А еще издавна было известно, что многие не против были заработать на разнице в стоимости серебряных денег в Фирнбергском герцогстве и южных королевствах. Разумеется, что в королевствах серебро дороже чем там, где его добывают. Получить выгоду от разницы в цене хотели бы с обоих строн границы, но герцогство не желает, чтобы враждебное королевство наживалось на этом, а королевство Виганд тоже не упускает обложить провоз серебра через границу немалыми налогами. В этих условиях ордену грифонариев чрезвычайно выгодно заниматься контрабандой.


Для грифона не существует границ, никто не помешает крылатому ночью залететь вглубь территории королевства и тайно встретится с союзными контрабандистами, передав груз. Разумеется, что в власть королевства это бесит, но боротся не получается. С другой стороны, герцогу Феобальду тоже очень, очень досадно, что такие серьезные доходы идут в казну ордена, а не в его государственную.


Так что у командира наемников была своя версия, зачем они готовятся подчинить угрозами кого-то из грифонов.


К вечеру, поплутав по окрестностям, гильдейцы добрались до столицы, радуясь возможности наконец просушить промокшую от снега одежду, выпить немного на ночь и лечь отдыхать после утомительного дня.


Они выполняют свое дело честно и им не должно быть дела до планов вышестоящих.


В высоких окнах герцогского замка еще виден свет, там не ложаться спать так рано, несмотря на темноту начинающейся зимы.


Феобальд вновь держал совет с Сальвианом.


— Я велел устроить показательный суд над каким-то отшельником, если магистров ордена пока нет возможности осудить. Отшельников трудно отыскать, поэтому приказал арестовать того кто поближе. Обвинение мы придумаем, лучше если что-нибудь связанное с детьми. Народ на это реагирует эмоционально. Покажем силу нашего закона. — Похвалился Феобальд. — Отряд отправился к башне колдуна еще вчера с вечера. И до сих пор не вернулся, хотя уже давно бы должен! До чего же здесь плохие дороги…


— Опасаюсь, государь, что вы этих стражников не дождетесь. Похоже они наткнулись на настоящего колдуна.


— Это в каком же смысле?


— В том смысле что возвращаться, возможно, уже некому. Но, наверное, это даже к лучшему.


— Что к лучшему? Что мои стражники сгинули?


— Что мага не удалось казнить или убить. Весьма часто живой чернокнижник гораздо менее опасен мертвого. Поэтому в Фирнберге предпочитают с настоящими колдунами жить по принципу «не тронь лихо пока тихо». И это себя оправдывает. В некоторых странах порой целые города вымирали…


— Да как же это можно…


— Порой за всю жизнь от колдуна гораздо меньше вреда чем от его предсмертного проклятия. Лучше уж пусть живет и никого не трогает, пусть сам как-нибудь зачахнет с годами или погибнет от собственного мудреного опыта чем убивать и расхлебывать потом последствия проклятия. При жизни чародейских сил не хватает муху погубить, а в момент смерти такое наколдовывает, что потом мучений не одному поколению… и отменить уже некому.


— Советник, не забывайте на чьей вы стороне!


— Я на вашей стороне, государь. Но на этой стороне становится все неуютнее.


— Вы должны стараться чтобы неуютно было моим врагам! — пригрозил герцог.


— К сожалению, у вас их все больше и больше. Если мы растравим еще и колдунов… это люди нервные, очень нервные, но при этом коварные и злопамятные. Эти одиночки никогда не объединялись и старались ни во что не вмешиваться. Лучше не будить их безумие. Полезнее делать вид что колдунов не существует, тогда они тоже делают вид что их как бы и нет.


— Советник, что-то вы становитесь все осторожнее. Я бы даже сказал пугливее. В чем причина такого упадка?


— Есть причины, государь…


— Я ценю ваши советы, Сальвиан, но порой я бы им не стал доверять. Раньше вы были более реалистичны.


— Все люди, которые два месяца назад участвовали в допросе колдуна, у которого мы выпытывали тайну клятвы крови человека с человеком, уже умерли. Умерли по неизвестным причинам. — Тихо произнес советник. — Возможно он смог применить свое последнее проклятие, хоть чародей был не из самых сильных. Так что теперь я стал бы серьезнее относиться к тому, что говорят о магах. Особенно если кого-то из магов довести до крайности.

* * *


— В ордене многие всерьез возмущены недавним происшествием. Наверное ты уже слышал.


— Слышал, — зло откликнулся Иеракс.


На днях работники той каменоломни, которая действовала и зимой, сопровождали телеги с камнем. И на дорогу выполз из леса молодой полуобмороженный грифон с отрезанным ухом. Его погрузили в одну из телег и довезли до города.


Потом выяснилось, что этого грифона подбили стрелой с усыпляющим зельем какие-то наемники. Бесчувственное тело бросили в заснеженном овраге. Но видимость гибели обманчивой. Слишком много усыпляющего зелья сделали обморок неотличимым от смерти. Погода стояла многоснежная, но без морозов. Поэтому пушистое существо не замерзло окончательно и даже смогло прийти в себя через пару дней.


К тому времени какие-то злоумышленники пытались шантажировать отца пропавшего грифона, прислав отрезанное ухо.


Несколько рыцарей ордена, не без помощи алхимии справившись с яростью грифоньего родителя, смогли его с превеликим трудом успокоить. Была затеяна коварная игра, спасение молодого безухого грифона постарались временно скрыть ото всех, а вымогателей постарались ввести в заблуждение. Они должны были поверить, что грифон поверил, что его сын находится в заложниках и сделать вид, что напуган и согласен выполнять условия. Ловушка была расставлена. Наемников специально не схватили сразу, чтобы выявить все ниточки заговора и понять куда они ведут.


Вести они могли или к кому-то из настоящих шпионов южных королевств или к подручным Феобальда. Оправдалось второе подозрение, как и ожидали магистры ордена.


— Сколько можно терпеть такое? Неужели боязнь раскола перед войной сделает нас послушными рабами? — вопросил грифон, понимая, что не он один сейчас так думает.


— В то время когда нас решили оставить без исторической памяти, мы решили обратится к нашей древней истории, чтобы найти силу там, — произнес магистр Тарг. — Порой полезно не забывать некоторые истории из прошлого. Особенно когда прошлое хранит остатки былой, забытой почти всеми силы в мерзлоте.


— Вы о чем?


— Иногда стоит позвать своих старых врагов на помощь против врагов новых. Да, когда-то они были нам врагами.


— Вы о послеоборотнях?


Иеракс знал что очень давно в северном Фирнберге существовали настоящие оборотни, но это было так давно, что за столетия оборотни утратили некоторые свои способности. Древние рукописи утверждают что в давние времена они могли передавать способность к превращению укусом. И укушенный оборотнем сам обрастал шерстью и начинал скалить клыки. Говорят, тогда возникла угроза, что распространение оборотничества людям не удалось бы остановить, на севере начала бы возникать непобедимая орда зверолюдей. Но нашествие удалось подавить в самом начале с помощью грифонов. Грифоны не превращаются от укусов, они сильнее и быстрее любого из оборотней.


Много лет грифоны выслеживали в лесах последних оборотней. И только с помощью грифонов люди справились с угрозой.


Но с годами заразность превращения уменьшилась и оборотничество перестало передаваться. Может быть изменилась сама древняя болезнь, может быть у людей выработалась устойчивость, а может быть ослабли доисторические силы, каким-то образом поддерживавшие способность к неестественным превращениям. Хотя порой войны еще происходили. Уже давно оборотни по сути были послеоборотнями. Внешне они походили на нечто среднее между человеком и зверем, остановленном посередине превращения. Звериная морда, длинные волосы в виде гривы, хвост, нечеловеческие ступни ног и когти. Шкура с негустым коротким мехом.


От настоящих оборотней у них осталась только внешность, терпимость к холоду и скорость заживления ран побольше человеческой.


Но страх пред ними остался. И до сих пор ходили легенды, что от укуса оборотня можно превратится в полузверя. Но подобные слухи давно ничем не подтверждались.


Послеоборотни давно уже продолжали свой род самым естественным путем. То есть просто рождали детей свего вида.


— Но послеобортней мало, — заметил Иеракс. — По всем лесам озерного края и долинам западного хребта мы смогли бы собрать всего несколько десятков разрозненных бродяг, которые собственного хвоста боятся. А грифоньего — тем более…


— Несколько веков назад послеобортней было больше. И была одна из последних войн. Но мы не стали их уничтожать.


— И что же орден сделал с захваченными послеоборотнями?


— Орден в обмен на клятву, подтвержденную нашими магами, тайно помещал всех плененных послеоборотней в большую старую шахту в одной из долин западного хребта. Они лежат там в вечной мерзлоте не один век. Вход был замурован. Но они могут пробудится. Оборотни хорошо переносят замораживание и еще могут вернутся к жизни если их вернуть из мерзлоты. Согласно старой клятве орден может призвать их чтобы заставить воевать на своей стороне.


— Не может быть… — ахнул Иеракс. — И как орден мог удержать такой секрет в тайне? Это же сколько надо приготовлений… сколько работы по устройству этого подземелья.


— Долина очень далеко от обитаемых мест. А все работы выполняли те, кому суждено было лечь в мерзлоту. Сами послеоборотни. Свидетелей почти не было. Только маги ордена и грифоны. Грифоны верны своей чести, а маги и без того безумно скрытны. Они смогли всех обмануть и не только жители герцогства, но и орден, кроме высшего руководства, был убежден, что полузверей всех уничтожили. В те времена была в нашем ордена пара мрачных, и не совсем добрых личностей, которые предпочитали иметь в запасе спрятанную армию.


— И пробужденная армия будет выполнять приказы?


— Они в чужом для них мире и помнят о клятве, не могут не помнить.


— Но от северо-западной части хребта до столицы путь неблизкий, — напомнил Иеракс. — Пешей армии идти месяца два даже по хорошей дороге.


— Оставшаяся часть совета магистров приняла решение о пробуждении войска уже давно. Ведь для оттаивания требуется время. Давно снят промерзший дерн и открыты ворота из толстых бревен. Уже давно в подземельях горят огни и дым поднимается из колодцев в горе. С осени наши доверенных людей занимаются размораживанием.


— С осени? Вы решили уже тогда?!


— Мы не собирались применять это войско как весомый аргумент для Феобальда. Просто мы еще тогда не доверяли ему и решили, что обороной герцогства орден займется по своему разумению. Юг выдвинет против нас слишком большую армию. И мы собирались использовать размороженное войско бывших вервольфов как крайнее средство. Хотя у нас самих сомнения до дрожи…


— Да, наверное древние магистры, оставляя в мерзлоте армию бывших врагов, предполагали, что могут наступить такие времена, что придется использовать даже такую возможность.


— Мы решили, что тяжелые времена наступили. Кроме того, армия не может лежать во льду слишком долго, даже несмотря на нечеловеческую живучесть этих существ. У всего есть свой срок. Они и так провели в замороженном состоянии слишком долго и это могло подорвать их здоровье. Мы даже не уверены, что они годны для битвы, да и долгая дорога их ослабит.


— Что должен сделать я? — глаза взволнованного грифона блеснули.


— Если все пошло по плану то армия уже движется на юг. Твоя задача встретить ее. Ты поведешь армию пробужденных дальше. Ты будешь выбирать наиболее удобную дорогу для продвижения, высматривать ее сверху. Надо подвести войско к столице как можно более скрытно и быстро. Мы полагаемся на тебя, потому что ты уже доказал свою сообразительность, не раз воевал зимой и умеешь выбирать нужную тактику. Вспомни как боролся с вторжением наемников Нидерберга пару лет назад. Тогда ты не только их, но и нас удивил…


— А чем будет питаться армия в пути? — поинтересовался Иеракс. — Я опасаюсь как бы от голода и холода эти послеоборотни опять не слегли в мерзлоту.


— Мы уже заранее расположили на пути следования склады продовольствия. Ведь, как я уже говорил, планировали все это еще с осени.


— Армия это не отряд лазутчиков, ее передвижение сложнее скрыть, — вздохнул крылатый.


— Знаем что задача сложна и не требуем невозможного. Там на севере ты встретишь двух грифонов, которые будут твоими помощниками, можешь требовать любого содействия от всех грифонов и рыцарей ордена по пути следования. Постарайся выбрать путь еще во время пути в ту сторону, ночевать во время полета можешь в башнях дружественных ордену рыцарей и отшельников.


— Я и на снегу спать привык. Но есть по пути кое-кто знакомый из магов. В его башне я уже не раз останавливался и познакомился с его грифоном.


— Правильно. Мы знаем о ком ты. Сегодня мы еще раз подумаем над картами где идти войску, а завтра ты от отправишься в путь.


У ордена грифонариев с картами дела обстояли неплохо. Очень помогало наличие летающих существ. Даже карты вражеской территории у стратегов герцогства были намного точнее чем у местных правителей. Правда когда дело касалось собственной территории то только по причине ее огромности в картах еще были пробелы.


С рассветом Иеракс отправился в полет над зимней страной, провожаемый лучами солнца, поднимающегося из-за фирнбергских замков и гор за ними. Холодное красивое утро не могло его оставить равнодушным.


Его тень неслась далеко по снегу внизу или ближе по каменистым холмам, то вновь соскальзывала, ныряла вниз в долины, не замечая отдельные деревья. Внизу в долинах, растянутыми вдоль замерзших речек, скоплениями домиков с заснеженными крышами, виднелись знакомые поселки. С каждым часом полета склоны холмов становились все лесистее.


Зимняя башня высилась над непроходимыми снегами, засыпавшими глубокие овраги на склонах гряды, где стояло это высокое строение. Через нехоженые сугробы не пролегало ни одной тропинки. Хозяин, всеми считаемый магом, зимой редко выходил из башни. А когда он все-таки отправлялся в путь, ему не требовалось пешком идти через снег в котором здесь можно утонуть с головой. У хозяина башни жил личный грифон, готовый перенести его куда ему будет угодно. Мощный и умный птицезверь служил магу уже давно и с этим была связана целая история. Когда-то чародей выкупил грифона из рабства в южных королевствах и тайно переправил через границу.


К нему решил залететь Иеракс чтобы отдохнуть по пути.


На фоне снега большая башня казалась весьма темной. Нижний подъемный мост не опускался никогда, а верхний располагался на большой высоте, с него свисала оборванная цепь.


Ближе к вершине располагался арчатый вход и решетка, прикрывавшая его, была поднята. Грифон нацелился туда и, слегка притормозив о воздух, влетел, сложив крылья в последним миг.


Иеракс дал о себе знать и скромно дожидался пока не покажется хозяин. Отшельник появился, одетый в зимнее время в двухслойную мантию с меховым воротником.


— В ордене слышали, что к тебе направляли отряд стражи, — заметил любопытствующий грифон.


— Тогда вы так же слышали, что он не вернулся.


— Я подозреваю, что до весны их тела не найдут, — изобразил догадливость Иеракс. — Приятно знать, что слухи о силе настоящей магии не преувеличены.


— В данном случае мне помогла не сколько сила магии, сколько просто подготовленная заранее ловушка. Но магия действительно способна на многое.


Грифон и чародей беседуя спускались по лестнице в жилые помещения.


— Я слышал, что были маги, которые могли швыряться огнем. Но как человеческое тело может иметь дело с огненной силой, которая губительна для живого?


— Ты ведь знаешь что такое линза? Такое увеличительное стекло.


— Знаю. У меня была такая. Ей можно концентрировать свет.


— Правильно. Но линзу можно сделать изо льда. И с помощью холодного льда, который боится тепла, получить огонь, который кажется совсем несовместимым с ледяной линзой. Вот так же и маг только концентрирует огненную силу не касаясь ее, хотя эта разрушительная сила столь же несовместима с жизнью как огонь со льдом!


— Впечатляет такая логика, — сказал грифон. — Но меня смущает как нематериальная мысль может влиять на материальный мир. Или ничего нематериального не существует?


— Нематериальные явления существуют. Мысль или тень. Посмотри на тень. Тень точно нематериальна, но она есть. Из чего она сделана? Из ничего, из отсутствия. Тень это ничто. Но нематериальное может влиять на вполне материальные предметы.


— Но каким образом?


— Посмотри на снег и тень. Там где падает тень снег не сразу растает. Но в горах тень может хранить снег от таяния веками. Вот так ничто управляет материей. А потом за столетия ледники меняют облик гор.


Иеракс не раз посещал отшельника в башне потому что иногда хотелось поговорить о странных вещах и явлениях. А еще у колдуна хранились неизвестно где собранные книги, написанные явно не менее странными личностями. Грифон подозревал, что они действительно мыслили, слегка необычно. Хозяин бастинды позволял любопытному крылатому гостю в них заглядывать, понимая, что там почти все непонятно.


На одной из страниц красовалась гравюра изображающая грифона и змея, которые сплелись в жестокой схватке. Иеракс и без подсказки понял, что сия аллегория изображает борьбу Света и Тьмы. Осторожным движением когтя он изящно перевернул страницу. На первый взгляд, на обратной стороне было примерно то же самое — снова грифон и змей. Но их объятия, к смущению зрителя, здесь означали не борьбу, а любовное соитие. Впрочем, Иеракс поправил себя, предпочитая догадаться, что с грифоном нарисован не змей, а змея. Искуссно нарисованный грифон на обоих сторонах явно самец, а со змеей все не так однозначно.


Этот рисунок — тоже аллегория с каким-то скрытым философским значением. И что же он может означать? Не борьбу, а любовь между светом и тьмой, которые нераздельны и в противостоянии, и в единении? Можно гадать долго, но однозначного ответа уже не найти. Тайна этой рукописи, как и многих других, затерялась где-то в веках, унесенная с собой автором, который зашифровывал свои представления в такой-вот необычной форме.


Наверное один из тех кто раскрывает свой разум пытаясь увидеть смутные отсветы иных миров.


Но были и те, кто интересовался не просто видениями других миров, которые хоть и чужды привычному пространству, но все же материальны у себя там.


Издавна встречаются такие, кто хотел бы заглянуть за грань самой смерти. Но воистину непростая судьба подталкивает к поиску таких знаний.



Фирнберг хорош тем, что дает возможность остановиться, подумать, забыв о времени. Отдохнуть душе.


По мнению фирнбергских отшельников, неполноценная душонка смертного, с которой он рождается, слишком слаба и животна, и только с очень большой натяжкой может называться душой. Упрекая простую душу в животности, они имели в виду совсем не то, что обычно имеют в виду люди склонные к ханжеству, а просто слабости, которые ущемляют душу теле, которое привычно влачит обыденное существование. Такая обычная человеческая душа все равно не пригодна для жизни в Вечности. И ей нет никакой пользы от слабого намека на возможность потустороннего бессмертия.


Мудрецы, постигающие неведомые тайны в безлюдных краях, говорят, что надо создавать свою душу самому. Сознательно созидать так же как они долго и терпеливо строят свою башню.


К процессу созидания собственной души надо подходить творчески, как к особому искусству, возвышая силу духа, сочетая познание, созерцание и глубокое запечатление в себе красоты мира, через которую проглядывает Вечность.

* * *


Вечером герцог принимал в своих покоях главного государственного казначея, почтенного Одельмара.


Феобальд признавался себе, что чувствует себя очень неуютно в финрбергском замке с его мрачными залами, которые не полностью освещает огонь каминов, где колышутся тени старых знамен, в темноватых неотапливаемых переходах между башнями, где камень порой серебрится инеем в свете факела. Цитадель чужой гордости, обитель чужого духа.


— В этом году мне особенно требуется собрать много налогов. От этого зависит сможем ли мы выстоять в войне. Это очень важно, господин казначей, очень важно. Я знаю, что в Фирнберге принято у некоторых баронов не платить налоги годами. Но в этом году я возьму с них не только недоимки за прошлое, но и на год вперед! Они не понимают что деньги нужны на защиту всей страны?


— Положение со сбором налогов этой осенью стало еще хуже. Простые селяне прячут все что могут, жители отдаленных хуторов и сел стараются не выходить из своей глухомани и не привезли товары в счет налога. А некоторые принципиально отказались платить налог и делают запасы.


— Они должны быть арестованы. Сколько их?


— Пока трое.


— Из ордена?


— Двое не из ордена, один из грифонариев. Все трое имеют хорошо укрепленные замки в особенно недоступной местности. И вместо выплаты налога пустили средства на подготовку к осаде, хорошо запаслись продовольствием, они готовы к тому что Вы попытаетесь их арестовать.


— Проклятие. Нам еще не хватало мятежа когда начинается война. Но я постараюсь, чтобы мятежники были побеждены в самое короткое время.


— Они знали на что рассчитывали. Взять штурмом эти укрепления не получится. Вашим войсками придется испытать все трудности зимней осады, она обещает быть тяжкой. В то время как осажденные будут жить в недоступном замке, а осаждающие в палатках зимой под горным ветром. Но сомнительно что осада окончится даже весной. В Фирнберге принято даже в спокойные годы иметь немалые запасы, гарнизон в замках небольшой, так что не удивлюсь, что запас для них окажется менее чем двухлетним. Еще есть опасение, что к осаде Ваши войска до войны приступить не успеют. Во владения мятежников путь пешему войску неблизкий, уже пошли снегопады…


— Проклятые предатели, знали когда ударить в спину! Но я не собираюсь вести долгую осаду. Только штурм. Есть же грифоны.


— Они не участвуют во внутренних конфликтах.


— Надо заставить!


— Ваше величество, я всего лишь казначей… — напомнил Одельмар.


— Верно. О решительных мерах относительно мятежников мне придется поговорить с другими.


Чиновник поклонился.


— Я слышал, господин казначей, что в этом году очень неважно обстоит дело с выплатами денег союзниками по вассальному договору. И северные баронства и графы на западе уверяют что не смогут выплатить герцогству причитающееся.


— Да, государь. Бароны на севере как всегда жалуются, что не смогли собрать налоги из-за неурожая. А графства находятся в тяжелом положении из-за угрозы предстоящей войны и готовятся к осаде.


— Графы разве не понимают, что в такое время им особенно требуется союзник? Союзники считают, что от нас не будет пользы потому что именно на нас придется основной удар в этой войне? Они всегда звали на помощь грифонов из Фирнберга. Они про это забыли?


— Они про это не забыли, государь, совсем не забыли, — многозначительно произнес казначей. — Именно по грифонов они не забыли, как оказалось…


— Это это значит?


— На самом деле союзники выплатили должное герцогству.


— Но почему я про это не знаю?


— Они выплатили герцогству, но не герцогу.


Феобальд изменился в лице. — Как может быть, что такие деньги идут в государство в обход меня?


— Вассалы заявили, что не способны платить по договору, но тайно заплатили, только не Вам, а ордену грифонариев.


Герцог побагровел, отшвырнув чашу.


— Да как это возможно?! Нет, это я так оставить не могу… такое уже превосходит разумение. Это уже что-то вроде измены! Я сейчас же прикажу арестовать совет ордена!


Феобальд сел прямее. — Но почему союзники решили положится именно на орден?


— Потому что у них есть грифоны, а у вас нет. Ваше войско не сможет прийти на помощь в достаточно быстрый срок. Оно не сможет двигаться по зимним дорогам и не пересечет зимой перевалы на пути к графствам.


— Замолчите! Я уже слышал сегодня про зимние дороги! От вас.


Феобальд откинулся на кресло и закрыл глаза.


Ему стало ясно, что на помощь ордена в осаде замков не подчинившихся рыцарей ему рассчитывать не приходится. Если грифонарии пошли на столь вопиющий акт неподчинения и приняли выплату денег по договору от вассалов вместо главы государства, то пытаться направить их против мятежников просто смешно. Про окопавшихся в замке предателей стоит пока забыть и взяться скорее за магистров ордена. Надо действовать решительно и жестоко. И неотвратимо.


У герцога подрагивали пальцы когда он взял в руки перо со стола. Обычное, не грифонье, но взгляд на него заставил Феобальда дернуться и отбросить перо подальше.


— Идите, — махнул он казначею. — И скажите, чтобы сегодня ко мне никто не заходил, мне надо подумать одному.


Однако вслед за вышедшим дверь не закрылась.


— Что еще? — Феобальд встретился взглядом с капитаном личной стражи.


— Тревожные вести.


— Южане перешли границу?


— Нет… сообщение пришло с противоположной стороны. С предгорий хребта близкого к Нидербергу.


— Северяне решили повоевать, пользуясь нашими неприятностями? — герцог даже усмехнулся. — Теперь вассальные бароны пожалеют, что не заплатили мне договорную дань. Пусть теперь сами с нидербергскими дружинами справляются.


— Не Нидерберг, — офицер вздохнул, непроизвольно дернув плечом. — Не знаю как сказать, ведь сам не могу в это поверить. Долгое время думал, что нас ввели в заблуждение. Там на севере потеряли четыре дня чтобы только убедить командование что это не чья-то шутка!


— И вы учтите, что сейчас не время для шуток.


— Все считали, что их уже не осталось, особенно так много. Не знаем где они могли жить все эти десятилетия, но с севера идет немалое скопление оборотней, это можно даже назвать армией.


— Это ваши Фирнберские сказки.


— Это не сказки. Века назад оборотни собирались в орды и несли угрозу всему герцогству. Это достоверные сведения. Многие знают, что только с помощью грифонов распространение их удалось остановить. Иначе пал бы не только Фирнберг, но и королевства, и весь мир был бы захвачен.


— Теперь мне понятно кому выгодно распространять слухи о новом нашествии оборотней. Орден стремится доказать свою нужность, свою значимость. Они хотят создать впечатление, что без ордена все не справятся и поэтому надо доверится грифонариям. Орден хочет запугать всю страну, чтобы грифонариям доверили власть и командование во время войны! Я запрещаю говорить про оборотней.


— Но это не слухи, поймите…


— Распространение россказней об орде оборотней надо строжайше запретить. Нельзя будоражить и создавать панику среди народа. Распространителей слухов вылавливать!


Герцог скривился.


— Скажите мне. Кто вообще видит этих оборотней?


— Сейчас за ними наблюдает патруль приграничных к Нидербергу территорий. Давшая вам присягу часть грифонариев.


— Вот именно. Грифоны и их рыцари, которым я бы не стал окончательно доверять даже после того как принудил дать мне клятву. Ну не зря же эта странная орда оборотней якобы появилась как раз сейчас перед войной когда мы не можем поделить власть. Так что не поддавайтесь слухам.


— Мой государь, вы знаете что с северо-восточных территорий нет другой возможности быстро передать весть кроме как с помощью грифона. Ну не может гонец по земле добраться за такое короткое время. Это же месяц пути…


— Если вы мне еще скажете про зимние дороги, я вас ударю!


— Нет, дороги на западе страны еще не занесло, хотя морозы уже были. Снег там неглубок. Сильные снегопады прошли только на востоке, вдоль восточного хребта и рядом со столицей. Но все равно далеко. Нам просто приходится доверится вестям которые передают с помощью грифонов. Но печать… печать и подпись верного вам офицера, который не связан с орденом, доклад написан его рукой.


— Мы не знаем верен ли сегодня тот, кто был верен вчера. Его могли просто заставить написать.


— Заставить не могли. Условные помарки в письме там где надо.


— Но скажите тогда где же сотни оборотней прятались все эти годы?


— Западный хребет велик, в его долинах и лесах можно спрятать и не такую орду. Но есть худшее опасение, которое пугает больше всего. Возможно орда увеличивалась в последнее время. Может быть они кусали людей и число оборотней возрастало.


— Но почему так не вовремя??


— Им кто-то мог подсказать, что государства будут ослаблены в предстоящей войне. И орда вышла из безлюдных мест, чтобы помародерствовать когда все войска герцогства завязнут в войне.


— Все равно. Запретите распространять слухи об орде оборотней, — отрезал герцог, после раздумья.


Он пошел в один из старых трофейных залов, где хранились ветхие свидетельства былых побед, чучела различных животных. Феобальд отыскал фигуру мумифицированного и слегка попорченного молью человекозверя. И долго смотрел на него.


Потом приказал принести старые книги из тех, что еще сохранились. Лично проследил, чтобы книги на самом деле были с признаками старины и запыленные. Опасался недавних подделок.


Поговорил с советником и через два дня выслушал новый доклад командующего в его присутствии.


— Удалось уточнить сколько идет зверолюдей? — вопросил герцог.


— Около двух тысяч.


— Быстро продвигаются?


— Как обычное пешее войско, — сообщил Сорульф.


— Разумеется, что следит грифон сверху?


— Да. Оттуда видно лучше, а подходить близко к такой армии опасно. Они движутся как армия, организованно.


— Знаете, я до сих пор не очень верю в то что вы мне рассказываете, — высказал свою позицию Феобальд.


— Сведения о приближении войска оборотней распространились среди ордена грифонариев. И среди части верной Вам и среди неприсоединившихся. И грифонарии обеспокоены, они считают угрозу реальной и очень серьезной.


— Ну еще бы… — издевательски процедил герцог.


— Рыцари ордена заявляют, что нельзя допустить распространения слухов об оборотнях среди простого населения.


— Лицемеры.


— Говорят, что паника среди простолюдинов совсем нежелательна, — поторопился Сорульф. — Но не допустить ее возможно. Зимой многие поселки и городки у нас изолированы друг от друга, вести идут медлено потому что торговые обозы зимой почти не ходят. Многие в поселках даже через месяц не узнают, что войско нелюдей пройдет мимо.


— А сами в это время разнесут панические вести на крыльях грифонов.


Советник обратил на себя внимание и вступил в разговор.


— Если верная герцогу часть ордена склонна воспринимать вести об войске оборотней как правдивые, то это можно использовать как повод чтобы сплотить эту часть ордена в борьбе против угрозы. Пусть продолжают следить.


— Мы поддадимся обману? — спросил Феобальд.


— Мы сделаем вид, что поддались обману. Но будем учитывать, что это может быть не обман.


— Подробнее.


— Если это обман то пусть магистры грифонариев думают, что мы поверили. Мы ничего не теряем. Если кто-то хочет напугать страну то этим грех не воспользоваться для укрепления порядка и усиления подготовки к войне. Мы будем внимательно следить за орденом и прикидываться легковерными… Если это не обман то грифонариям надо дать возможность действовать. Ведь в истории этой страны на самом деле были нападения орд зверолюдей, называемых оборотнями. Грифоны отказываются действовать против мятежников, но действовать против оборотней они отказаться не смогут! Это внешняя угроза. Древний враг, перед лицом которого неприсоединившимся грифонариям придется забыть о неприязни к нашему государю.


— Они пользуются тем, что без грифонов нам не справится!


— Пусть думают что хотят. Главное чтобы остановили оборотней. — Твердо сказал Сальвиан.


— Как это возможно?


Сорульф подвинулся вперед.


— Путем постоянных атак с воздуха, методичного забрасывания горючей смесью. День за днем. Так мы заставим орду нести постоянные потери и они вынуждены будут повернуть. Потом их таким же образом надо будет гнать назад, уничтожая и уничтожая бегущих. А пока надо следить за продвижением нечеловеческого войска и готовить зажигательную смесь в ближайших поселках, запасать ее на площадках в удобных местах по пути следования орды, чтобы грифонам было не далеко летать за припасами.


— А какова может быть тактика сражений с этими бестиями?


— Есть проверенные методы, — капитан стражи положил руку на стол. — Грифоны начинают сбрасывать корчаги с горючей смесью, рассеивая войско, которому нельзя быть скученным когда сверху сбрасывают расплескивающийся огонь. И в это время те грифоны, которые уже сбросили, пикируют и рвут разрозненных врагов. Потом в схватку вступают те, кто сбрасывает огонь последними, делают все что можно, стараясь не оказаться окруженными. И потом грифоны улетают, чтобы повторить все снова.


— А в чем сложности? — на всякий случай спросил у офицера советник.


— То как бысто мы сможем остановить орду оборотней зависеть от числа боевых вылетов. И от стойкости самих двуногих зверюг. Если у них хватит упорства то смогут продвинутся далеко, почти до густонаселенных мест. Поэтому нам очень надо знать где они пойдут, чтобы заготовить боеприпасы в нужных местах, чтоб сбрасывать огесмесь как можно чаще.


— Мы уже уяснили, что за ордой необходимо следить с воздуха, — согласился советник. — Каковы реальные шансы на победу? Только не врите.


— Мы не знаем насколько выносливы и живучи эти оборотни, — вздохнул Сорульф. — По старым хроникам точно не узнать. Там полно преувеличений. Но самое главное, что мы не знаем, могут ли они заражать укусом и превращать в свое подобие, как гласят древние легенды. Это самое страшное.


— Магистры не побоялись поставить под удар весь род людской… как же они меня не любят…


— Ваше величество, возможно речь идет уже не только о Вашей власти и жизни, но о судьбе всего рода человеческого. В таком случае, если мы выдержим то Вы можете стать спасителем всех людей, даже южных королевств, хотя там не знают, что именно здесь сейчас последний заслон на пути всеобщей опасности.


— Вы не ответили. Сможем ли мы победить?


— Если правильно все рассчитаем то сможем. Шансы у нас есть.

12


Крылатый разведчик парил на большой высоте, высматривая признаки приближающегося войска. Прекрасное зрение позволило бы ему увидеть его издалека. Он летел высоко, чтобы охватить взглядом как можно большую территорию.


Тем более что листья на деревьях давно опали и не мешали. Войско не скроешь в этом редколесьи, все было бы видно сквозь ветви.


Но вокруг только снег и голые деревья. Никого. Рощи поражали безжизненность.


Грифон еще раз пролетел над широкой длинной долиной. Ее совсем ровное дно заросло раскидистыми крепкими кустами и невысокими деревьями. Недавно выпал свежий снег. Но это не объясняло почему обрывались следы.


Невозможно скрыть следы целого войска. А еще труднее скрыть саму армию.


Но куда могут пропасть сотни, даже тысячи?


Можно предположить, что они идут очень осторожно, не разжигают огней, заранее запаслись готовой пищей, привычные к холоду и снегу. Они действительно должны быть привычными, здешние морозы не славятся лютостью. Но не могли же зверюги стать невидимыми!


И в снег даже закопаться не могли. Не может все войско неподвижно лежать под снегом. Да и закапываться некуда. Снег здесь пока совсем неглубокий.


Грифон кружил, отдаляясь от широкой долины, ему предстояло облететь еще много территорий. Рядом нет ни одного густого леса. Все уже осмотрено.


Осталось сделать вывод, что наступающая армия пошла обходным путем. Это задержит ее не на один день, но другого обьяснения не найти. Они пошли там где лес погуще, где больше хвойных деревьев и больше шансов что передвижение армии будет не так заметно. Но и там полностью скрыть ее не удасться. Это же не отряд…


Грифон-разведчик завершал круг, убеждаясь что внизу никого нет. Ниже виднелась водяная мельница, крыша занесена снегом, ее колесо не вращалось, вмерзшее в лед реки. Привычный мирный вид. Таких водяных мельниц в герцогстве очень много.


Поиск вражеского войска продолжался.


Нынешние времена сложны и непонятны. Грифон, вынужденный вести разведку вместе со своими товарищами, был не очень уверен что поступает правильно. Он выполнял приказ власти, к которой относился с большим подозрением. Надоело жить в какой-то мучительной раздвоенности и неопределенности. Но те, кого надо обнаружить, действительно представляют значительную угрозу. Всем.


Оставалось убеждать себя, что он служит не герцогу, а стране.


В любом случае приказ он не выполнять не может, клятва служения это не только магия, но и честь слова.


Однако, оставалось ощущение, что он специально ищет невнимательно, выполняет приказ через силу. Может поэтому не находит? Но ведь слепым грифон от этого не стал. С каким бы гнетущим ощущением он бы не летал, но все равно увидел бы целую армию, если она шла там внизу по снегу или расположилась лагерем.


Грифон видел зайца сидевшего под кустом на краю соседнего леса за полем, деревней, огородами и следующим полем. Как при этом он не может отыскать армию?


Среди грифонов было известно, что наступающих ведет Иеракс. Он весьма умен и вполне может придумать что-то неожиданное.


Разведчик понимал, что если они не обнаружат наступающих то герцог заподозрит их в предательстве. Он уже и так не доверяет грифонам. Как ему объяснить, что среди грифонариев и грифонов тоже многие обеспокоены этими оборотнями? Ведь неизвестно чего от них ждать.


Впрочем, несчастье докладывать герцогу предстоит его командорам. А вот выслушивать упреки от своего командования предстоит ему самому, но к тому времени он после всех этих поисков мало что будет соображать от усталости.

* * *


— Как все это понимать? — посмотрел герцог Феобальд на своего старшего офицера. — Мало того, что мне приходится полагаться на этих летающих, потому что сведения по земле приходят гораздо дольше чем по воздуху, так еще и сведения эти крайне противоречивы. Одни говорят, что есть армия оборотней, но воздушная разведка докладывает, что никакой армии они не видят.


— Но неделю назад они ее прекрасно видели.


— И когда они врали? Сейчас или неделю назад? Может быть я прав и вся затея с армией полузверей — это обман?!


— Государь, вы правы всегда, — ответил Сорульф. — Но теперь мы точно убеждены, что это не обман. Сведения о войске оборотней приходят и по земле. Не только от грифонов, но и от наземных наблюдателей и от жителей деревень вдоль реки, которые видели идущую орду своими глазами.


— Но как они выжили?


— Полузвери идут не нападая на селения, не отвлекаются на грабеж и убийства. Движутся целеустремленно.


— Но что тогда им надо, если они идут не мародерствовать?


— Мы порылись в старых записях и там есть какие-то смутные упоминания о старой войне которую вел орден с этими полузверьми. Есть намеки, что они специально не всех уничтожили и где-то держали на всякий случай.


— Я знал, что от ордена придется ждать чего-то подобного… — зло произнес Феобальд. — Они готовы подвергнуть опасности всю страну чтобы свергнуть меня. Эти эгоистичные колдуны готовы на любое безумство ради мщения.


— Среди древних герцогов Фирнберга и магистров ордена были страшные люди… — согласился Сорульф.


— А их ничтожные последыши и рады воспользоваться наследством!


— Какие будут распоряжения?


— Позовите советника. И продолжайте докладывать о том что происходит на севере. Пусть с докладом приходят после каждого прилетевшего грифона.


— Следующий прилетит к вечеру.


Как только двери за офицером закрылись, Феобальд встал и начал расхаживать по комнате, держа в руке пустой кубок. Повернулся к окну, но сквозь замерзшие стекла в решетчатой раме ничего не видно. Окно башни проделано в такой толстой стене, что оконный проем похож на небольшую высокую комнату со сводчатым потолком, а на площадку подоконника ведут несколько ступенек.


Герцог вернулся, так и сидел до вечера, смотря в гаснущий камин. Тлеющие угли скрыл пепел, в зале темнело, а заменить свечи некому.


Феобальд слышал что по ту сторону двери приближаются шаги нескольких людей.


И уже по вытянувшимся лицам понял, что ничего приятного ему докладывать не будут.


— Ваше величество, — склонился командующий. — Мы несчастливы принести весть, что Рурис был сегодня внезапно взят войском нелюдей. Та же участь постигла прииски в его окрестностях.


— Это же второй по величине город в герцогстве! Как они могли столь внезапно появится под его стенами? И почему так легко взяли?


— Подозреваем, что ворота были открыты изнутри. Кто-то из грифонов был на стороне напавших и помог захватить ворота. Подозреваем, что охраняющие грифоны не сопротивлялись.


— Но как, как полузвери могли подойти незаметно?


— Последний день пути оборотни уже шли в открытую, утром и при свете дня, — обьяснил Сорульф. — Уже не скрываясь. Но мы ждали что они пойдут другой дорогой и поблизости не было заготовленной огненной смеси.


— И за эти два дня вы проиграли…


— Уже было поздно. Их удобнее всего было остановить неделю назад. Но тогда они словно сквозь землю проваливались!!


— Проклятие. Это виноваты грифоны-разведчики. Они просто не выдавали идущих, это предательство! И я не могу их казнить…


— Грифоны клянутся что не видели…


— Я не верю никаким клятвам. Позовите советника Сальвиана. Вы хоть понимаете что все это означает накануне войны?


— Да, дела наши нехороши. Выбить оборотней из города гораздо сложней чем истреблять их посреди чистого поля. Там грифонам будет гораздо сложней. Под Рурисом немало старых шахт, это город ремесленный и основан на железных рудниках. А людям штурмовать хорошо укрепленный город в котором засели полузвери еще труднее, хотя там стены ниже чем в столице, но все равно непосильно…


— Теперь поздно размышлять. Надо сжечь захваченный город! — прошипел герцог. — Пусть используют ту огненную смесь, которая не понадобилась на дороге. Грифонам приказать поджечь его сверху. И пусть не думают о мирных жителях! Эти люди уже потеряны для страны.


— Это же Фирнберг… здесь почти ничего не горит. Рурис был рассчитан на оборону как и столица. Он всего в нескольких днях пути от границы. Там же плавильни и кузницы. Все что возможно каменное, крыши выложены плитняком. Да еще зима и снег. Пожаров не будет.


— Я желаю видеть советника Сальвиана.


— За ним уже послали. Но со вчерашнего дня его никто не видел.


— Он в замке? — с подозрением спросил Феобальд.


Подозрение закралось неспроста. Неужели сбежал?


— Еще докладывает стража, — вздохнул офицер. — Те судьи, которых вы назначили судить подозреваемых в колдовстве и измене…


— Что с ними?


— За последний день несколько из них убиты. Но страже не очень понятно как. Странные колотые раны, но при этом нет орудия убийства. Точно известно, что убийца не мог близко подойти. Некоторые из погибших вообще были в собственных комнатах запертых изнутри, а снаружи стояла охрана и никто рядом не проходил!


— Неужели колдовство? Как человека возможно убить если он в своей комнате заперт изнутри? Может быть убийца пролез через окно?


— Окно в одном из случаев было на большой высоте, но не в этом дело. На окне неповрежденная решетка, очень прочная и вмурованная в краями в камень. Она вообще не открывается. Хотя стеклышко в одном месте разбито. Но через отверстие размером в ладонь никакой самый ловкий убийца пролезть не может.


— Могли выстрелить, но тогда где стрела?


— Мы тоже так думали. Есть только смутное предположение. В Фирнберге время от времени гуляет слух, что местные алхимики могут делать стрелы из льда, который прочнее обычного, но тоже тает, как и положено любому льду. В судью выстрелили из арбалета ледяным болтом, который потом растаял в ране. Не остается орудия преступления.


— Но зачем они выбрали именно такой способ? — голос Феобальда немного дрогнул.


— Так смерть выглядит непонятнее и страшнее. Убийство льдом из арбалета это очень по-фирнбергски, сразу чувствуется что это месть страны зимы и льда. Конечно, ледяная стрела не может пробить никакие доспехи, мстители знали во что одеты их жертвы. Ледяной арбалетный болт они могли сморозить из отравленной воды, чтобы шансов выжить не было никаких.


Хорошего настроения все эти подробности герцогу не добавили.


— Несколько человек уже отказались от судейских должностей. Особенно отказывают ехать судействовать в другие поселения.


— Я требую, чтобы скорее разыскали советника, — в голосе Феобальда прозвучали нотки отчаяния. — Советника…

* * *


Стало известно, что неожиданное появление послеоборотней и исчезновение советника стало для Феобальда последней каплей.


Злословы шутили, советник Сальвиан дал сам себе совет удирать и мудро воспользовался этим советом. Другие же говорили, что бегство само по себе можно посчитать советом нелюбимому государю.


И вскоре герцог бежал на юг. Большой вооруженный кортеж, выехавший из городских ворот вовсе не был зимней охотой. Он двигался к границе.


Это прилетевший в столицу Иеракс узнал на следующей неделе.


К тому времени в Фирнберг прибыл Валер, который долгое время зачем-то пропадал на западе, занимаясь какими-то секретными делами по заданию ордена.


Грифон и пожилой рыцарь неспеша закусывали в той приметной орденской таверне, встроенной в стену между средним и верним городом.


— Я одного не понимаю… Как ты смог упрятать целое войско от глаз наблюдателей с неба? Где целая армия могла находить укрытие в пути? Это же невозможно — спрятать целое войско!


Иеракс хранил загадочное молчание.


— Мы же знаем эту местность. Там нет никаких укрытий.


— Значит их надо было создать, — ответил грифон.


— Но как? У тебя же не было времени! Какие укрытия можно построить для целого войска за несколько дней вдоль всего пути? Иеракс, ты сводишь меня с ума.


— Очень большие укрытия, которые я могу создать за несколько дней в любой подходящей местности. И я мог бы спрятать там еще большую, гораздо большую армию!


— Если это какая-то военная хитрость, то мы пока не имели дела ни с чем подобным.


— Я приказал своим помошникам заранее затопить лес. Плотины у водяных мельниц были перекрыты. Река разлилась в нескольких местах, затопив низменные части леса в долу. Потом вода покрылась сверху льдом. Когда лед на затопленных территориях окреп, плотины открыли и воду спустили.


— И подо льдом на большой территории остались большие пустые пространства… Но лед бы провалился, если ему не на чем держаться.


— Лед держался на вмерзших деревьях. На их сучьях, раскидистых ветвях. Вдоль реки лес гуще. Сверху выпал снег, замаскировал странности, но внутрь все равно проникает свет. Под этим ледяным покровом очень необычно. Деревья держат ледяной потолок как нескончаемый лес колонн. Впрочем это и есть лес… Днем войско ожидало подо льдом, а ночью шло к следующему убежищу, пользуясь слабым снегопадом. На некоторых участках можно было продолжать путь прямо подо льдом, потому, что затопленные рощи тянулись вдоль реки, а мы как раз шли по ее направлению.


— Так точно еще никто не делал, даже в Фирнберге. Это действительно новая тактика, которую придумал только ты.


— Я это однажды уже применял, — сказал Иеракс. Он вспомнил эпизод одной недавней военной компании, когда с маленьким отрядом участвовал в конфликте между северными баронствами и Нидербергом. Его и еще пару грифонов прислали организовать отпор и помочь баронам, которые просили помощи у Фирнберга.


Он тогда подозвал товарищей к речке и предложим им хитрость.


— Мы построим здесь укрытие для отряда, где сможем разместится, так, что враг нас не сразу обнаружит.


— Но где?


Он указал на замерзший пруд, рядом с которым стояла остановившаяся водяная мельница.


— Подо льдом этого пруда.


— Ты хочешь нас утопить?


— У этого пруда есть плотина. Мы спустим воду из пруда, она уйдет через открытую заслонку плотины, но лед останется. Подо льдом образуется пустота. Местами подопрем снизу лед бревнами, чтобы он не провалился, когда уйдет вода. Там подо льдом будет наше временное убежище. Никто не будет знать, что под льдом пруда нет воды, никто не догадается, что там мы устроили засаду. Сверху лед занесло снегом поэтому сквозь него ничего не видно.


Он осмотрел мирный зимний пейзаж. Замерзший пруд, водяная мельница с замершим, заледеневшим колесом, все было присыпано снегом. На берегу пруда темнели деревья без листьев. Речка неширока.


Как это было все знакомо и навевало спокойствие. Пожалуй и ему самому не пришло бы в голову искать вражеский отряд подо льдом этого заснувшего пруда.


— А как мы будем укреплять ледяной потолок бревнами? Снизу это будет неудобно…


— Мы просто вобьем эти сваи через пробитые во льду отверстия. Они сами вмерзнут в лед на следующий же день. Когда мы спрячемся подо льдом, то по дну пруда будет течь ручей, который если возникнет необходимость, будет снабжать нас питьевой водой.


Планы Иеракса оправдались. Совсем надо быть безумцем чтобы подозревать наличие грифонов подо льдом в водоеме. Благодаря хитрости и неожиданности удалось застать врагов врасплох с тыла, расстроить их снабжение, внезапно захватить обоз и вынудить уйти почти без боя.


— Как ты вообще догадался такое придумать? — прервал воспоминание грифона рыцарь.


— В детстве мы с грифонами играли зимой на похожей заброшенной водяной мельнице. Если из пруда спустить воду то подо льдом остается пустое пространство. Лед не проваливался потому что его держали столбы вбитые в дно пруда, оставшиеся от помоста. Я еще тогда подумал, что если бы пруд был достаточно глубокий то можно было бы сделать несколько ледяных этажей…


Собрались еще несколько рыцарей, заведя разговор о войне.


— В странах где население больше нашего уже давно появился обычай набирать большую армию из простолюдинов. Людей призывают в армию по принуждению. Слышал я про порядки в такой подневольной армии. Унылая казарменная жизнь и постоянные унижения. Этими унижениями и наказаниями солдата приучают подчиняться, бездумно выполнять приказы.


— Какая польза от униженного воина? Такие всегда сдаются. Если солдата приучили к унизительной жизни, то он не боится унижений плена. Какая ему разница у кого быть в плену, если он в своей армии подневольный раб? Воевали мы с такими. Они всегда сдавались в плен целыми толпами. Воин должен быть гордым, а если у него нет гордости то он уже готовый пленник.


— Все это правильно. Но, а если кто-то сможет собрать из никудышных призванных воинов такую большую армию, что уже не будет иметь значения их негодность? Тогда в своей массе они, из-за многочисленности, потеряют привычный страх и просто задавят числом даже хороших воинов.


— Разве возможно собрать настолько большую орду чтобы могли победить солдаты, которых забирают в армию по принуждению?


— Боюсь, что объединившись, южные королевства собираются начать именно такое массовое вторжение и подкрепить храбрость солдат ненавистью. Чтобы фанатизм притупил чувство страха.

13


Из южного королевства по ту сторону реки, вместе с покидающими ее недовольными, приходили сведения о все более возмутительных фактах подготовки к войне.


В королевстве всеми способами разжигали ненависть к герцогству. Призывали народ расквитаться за прошлые поражения во время неудачных попыток захвата Фирнберга. Называли герцогство оплотом еретиков и чернокнижников за то, что оно дает убежище разным книгочеям и философам. По городам и деревням бродили проповедники, которые с воодушевлением рассказывали, что все беды с неурожаями и болезнями потому, что во всем виноваты колдуны из Фирнберга, которые насылают плохую погоду. Ведь герцогство же на севере, а именно с севера приходит холод зимой. Это же самый тупой крестьянин понимает… Зато как разгромят колдунов то сразу наступит всем счастье.


Кроме ненависти старались пробудить жажду наживы. Говорили, что это обширная страна в которой можно после победы получить надел земли. Не беда, что там климат не очень урожайный, зато земли много, а еще руда есть.


Вместе с ненавистью к стране подстегивали ненависть к тем, кто ее защищает. Грифонов южане издавна не любили и боялись, ведь они были самыми неудобными противниками.


Но теперь требовалось прогнать страх, а ненависть наоборот усилить. Народу постоянно напоминали, какие это злобные хищники, которые жестоко разрывают ни в чем не повинных женщин и детей. Подробности расправ над детьми и женщинами смаковались неоднократно и навязчиво.


А еще любили добавить, что эти нечестивцы из Финберга вступают в ненормальные отношения с этими гадкими хищными животными. Обращаются с ними не как положено со зверем, не держат в клетках, а позволяют им говорить и летать на воле.


Для большего возмущения распускались слухи о противоестественных связях между грифонами и их всадниками, особенно когда дело касалось всадниц. Как известно постыдные слухи самые липкие. А у деревенщин разврат вызывает наибольшую ярость по сравнению с другими пороками.


Издавна была известна пара историй об ненормальных отношениях грифонов и некоторых девиц. Были и недавние слухи. И хотя на самом деле речь шла совсем не о Фирнберге, а о принцессе другого островного герцогства, грифон которой был невольником, простолюдины не старались вникать в подробности. Удивительно, но история о ненормальной любви разъяряла неграмотную толпу больше чем рассказы о кровавых растерзаниях.


До ордена дошли сведения, что в больших городах королевства на центральную площадь вытащили кого-то из пленных грифонов и, подвесив за лапы, зверски убили под радостные вопли толпы. Для поднятия патриотического боевого духа вступающих в армию.


Ордену становилось ясно, что война становится неизбежна. Народ приводят в состояние агрессивности. А торговцы оружием, продолжающие зарабатывать на будущей войне, довольно потирали руки видя множество злобных юнцов, на площадях торжественно княнущихся умереть за государство.


Многие уже предвкушают, готовятся нажиться на перепродаже награбленных товаров, потоки которых пойдут из захваченного герцогства. Пусть горячая молодежь, набранная в бедных кварталах и деревнях рвется в бой за королевство, вымещая злость за свою неполноценную жизнь на людях живущих иначе. В королевстве найдется немало важных господ, которые потратят их никчемные жизни с пользой для себя.


Возможность поучаствовать в войне пьянила полунищую молодежь. Те, кто не смеют головы поднять на своих господ, получат возможность почувствовать вседозволенность, пограбив соседей в стране, где правят другие господа.


Оружия на юге теперь тоже было достаточно.


В Фирнберге издавна действовал герцогский указ, запрещающий продавать за границу мощные арбалеты, которые представляют угрозу для грифонов. К сожалению в южных королевствах со временем тоже научились делать такие.


Грифонарии понимали, что именно арбалеты несут угрозу грифонам. С угрозой лучников за века свыклись, научились избегать потерь.


Обычная стрела быстро теряет пробивную способность, сильнее тормозится об воздух. Стрелять вверх по грифонам не очень эффективно. На излете стрела порой не может пробить упругие перья на груди или входит в тело неглубоко, что только разъярит птицезверя.


Но арбалетные болты бьют дальше, не позволяют снизится над армией врага так как обычные стрелы.


Арбалеты для грифонов опасны. Именно поэтому наступающие обучили так много арбалетчиков и заготовили немало стрельного яда.

* * *


В зале с высокими окнами собрались почти все магистры ордена. Даже те, кто в этом году дал присягу Феобальду. Последние держались тихо, угрюмо и даже отказались от права голоса на совете, понимая, что доверия им уже не восстановить. Разве что время и новые события сгладят прошедшее.


За заиндевевшими окнами синел зимний вечер. Своды зала тонули во мраке и синие бархатные мантии казались черными.


— Мы начинаем этот военный совет впервые без герцога. Орден грифонариев берет на себя всю тяжесть защиты Фирнберга, ибо это во все века было нашим наиглавнейшим долгом, — начал Тарг.


В ближайшее время его собирались признать новым Грандмагистром и временным блюстителем престола. Хотя подобное всегда тяготило магистра, более привыкшего к размышлениям чем к действиям на виду. Он любил строить сложные планы и предугадывать ходы противника, но самому командовать ему никогда не хотелось. За долгие годы понял, что больше нравится влиять на мир не лично, а через кого-то. Найти способного ученика и направлять его действия советами, скромно стоять за его спиной. И радоваться победам ученика больше чем собственным. Он не хотел быть заметной фигурой. Возможно так и будет, когда у герцогства появится новый государь.


А пока в любом случае Регинон Тарг собирался не приказывать, а убеждать совет, зная что необходимость делает его слова весомее приказов.


Поднялся рыцарь, командующий южными дозорами.


— Лед на реке уже крепок. А разведчики следящие с воздуха доносят, что на том берегу Навии по всем дорогам в нашу сторону движутся войска, которые скапливаются в очень большом лагере и в ближайшем к нему городе. До начала войны считанные дни.


— Почему мы не можем использовать против них послеоборотней?


— Не можем… — вздохнул магистр. — Еще долго не сможем. Полузвери ослаблены длительным переходом, истощены. Их состояние после долгих лет лет в мерзлоте оказалось хуже чем мы предполагали.


— И когда же они будут способны драться?


— Их не очень уж много в масштабах предстоящей войны. Да, их раны заживают быстрее человеческих, но сила не намного больше. Две тысячи послеоборотней сыграли свою роль в борьбе с герцогом. Но силы вторжения могут составлять почти сто тысяч. И в бою быстро выяснится, что волкоголовых не так трудно убить как кажется с первого взгляда. В их нынешнем состоянии полузверей использовать нет смысла, похоже они не успеют дойти до реки до того как начнется вторжение. Их силы отчасти восстановятся только после следующего полнолуния. Поэтому разумнее держать их в стороне и пустить в бой только когда армия южных королевств уйдет далеко вглубь страны. Надо использовать преимущество оборотней в зимней войне, способность переносить условия холода и снега. Мы не сомневаемся, что вторжение продвинется глубоко. На открытом пространстве врага мы не остановим. Вся война будет непрерывной обороной и осадой замков.


— Мы начали готовится к осаде своих замков еще при герцоге.


— В нынешней войне мы сможем сопротивляться только так. Но у нас грифоны и поэтому ни один из замков не будет отрезан окружением полностью. Это всегда поддерживало наш дух. Во время одной из будущих осад мы с помощью послеоборотней ударим врагам в тыл.


— Хорошо. А что мы сможем сделать прямо сейчас? Может быть стоит с помощью грифонов начать вредить вражескому войску еще до того как оно перешло границу? Начать бить их на их же территории.


— Армия вторжения сейчас скапливается в дне пешего пути от границы. Мы можем начать нападения на их обозы и склады, начнем поджоги в том городе, где сейчас расположилось их командование. Правда грифон на такое расстояние не сможет нести много зажигательной смеси. С огненными припасами у нас дела обстоят не очень хорошо.


— Почему?


— Герцог Феобальд готовился остановить приближение войска послеоборотней и приказал перевезти много огненного зелья на север. Мы не успеем доставить все эти запасы обратно.


— Но к осаде столицы успеем?


— Возможно, если город к тому времени уже не будет окружен полностью. Тогда придется доставлять по воздуху, понемногу.


— Значит надо задержать вторжение хотя бы еще на несколько дней любыми способами. Начать поджоги с воздуха на их территории просто необходимо. Но тогда получится, что это мы первые начнем войну…


— Какая теперь разница если стотысячная армия уже идет нас убивать? Я думаю, что рыцарю приятнее почувствовать себя агрессором чем жертвой. Эта война принесла нам много бед еще задолго до того как началась. Так что у нас есть повод для того чтобы сделать ее как можно неприятнее и не предсказуемее для тех, кто ее так долго готовил. Война как змея. Всегда надо помнить что она может укусить тебя раньше чем ты ее подбросишь соседу. Мы начнем первыми. И пусть все помнят, что Фирнберг никогда не боялся объявлять войны. Мы честно объявим войну по всем правилам как делает тот, кто знает о своей силе.

* * *


Рыцари открыли склады ордена, где хранились грифоньи доспехи. Да, доспехи, а не обычную штурмовую сбрую для переноса человека на стену крепости. Они использовались редко, обычно только с внешним противником. Во время обычной охраны дорог, границ и ловли разбойников только обременяли.


С помощью рыцарей грифоны прилаживали к телу изогнутые блестящие пластины, крепящиеся ремнями. Многих из них уже учили носить подобную защиту, но впервые они полетят в латах на войну.


Броня закрывала тело грифона лишь частично. Иначе он не мог бы летать.


Во-первых это был шлем, похожий на пластину, прикрывающую голову рыцарской лошади, но со стрелкой, спускающейся на клюв.


Во-вторых защита живота. Самое уязвимое место грифона это живот. Грудь даже и без доспехов не очень уязвима. Прочные ребра, сильные мускулы грудной клетки с развитой грудиной, прикрытые спереди упругими перьями. Поэтому издавна грифону старались защитить живот, обращая меньше внимания на все остальное.


Со спины его почти ничего не прикрывает, только ремни, которые крепят доспехи, чтобы не мешать взмахам крыльев. Но это и не нужно, потому, что стрелы обычно летят снизу, где пластинами прикрыты живот и пах. К сожалению, лапы практически ни чем не защищены.


Грифонам приходилось делать нелегкий выбор между броней и подвижностью, а кузнецы знали, что нельзя чрезмерно обременять летающее существо. Иначе оно будет не очень летающим.


Иеракс с грустью подумал, что эти доспехи начали применяться еще в те времена, когда отравленные стрелы были редкостью, а попадание в лапу не могло быть смертельным.


Пару веков назад южане попытались использовать против грифонов противолошадиные стрелы с широким режущим наконечником. Подлое оружие, которое предназначено поражать крупное, но незащищенное тело и вызывает сильное кровотечение. Грифонарии с помощью доспехов и решительных действий быстро отучили врагов от таких стрел. Но с тех пор в защищенных доспехами грифонов на войне чаще летят бронебойные, с шилообразным наконечником.



Иеракс оглянулся на серые стены Фирнберга, могучие контрфорсы орденского замка обдувала метель, порывы ветра тянули шлейфы с конических башенных крыш. Снег, набившийся в щели и впадины и четче обрисовал рельеф скал и циклопической кладки. В душе грифона пропадала уверенность, что герцогство устоит как и столетия назад.


Они отправлялись встретить врага, но на границе его не удержать. Будет и осада. Именно здесь начнется настоящее противостояние. Под этими стенами должен остановится враг. Даже если это будут объединенные силы не двух, всех шести королевств.


А ведь так может быть. Если враги почувствуют, что герцогство сломлено то в войну вступят другие королевства. Вплоть до далекой Грегарии.


К счастью островное герцогство не одобряло войны и в любой момент, если дрогнут враги, готово ударить в спину тому королевству, которое больше всех понесет потерь в войне. Врагам приходится оглядываться… и помнить, что не только они в этом мире такие коварные и беспощадные.


Островное герцогство тоже опиралось на защиту грифонов, хотя их там поменьше. Высокие берега, неудобные для высадки, изрезанное побережье, где из штормовых вод вздымаются коварные скалы — все это давало грифонам очень сильно преимущество против любого двуногого врага.


По прежнему остаются союзниками графства за южной оконечностью великого западного хребта. Но они слабы и сами в тяжелые времена просили прислать грифонов на помощь. Грифонов у них мало, им самим теперь придется оборонятся, надеясь только на крепости в горах.


Незадолго до сражения собрали лекарей, стараясь найти всех искусных в хирургии и десмургии, умеющих правильно перевязывать раны и людям и грифонам. Прибыли несколько человек в длинных плащах. Из гильдии алхимиков Фирнберга.


Среди них незнакомый грифон и аптекарь, представившийся Лацарусом.


— Гильдия алхимиков полностью поддерживает вас в борьбе с отступником Феобальдом, — произнес он. — Мы знаем, что враги решили в огромном количестве применять отравленные стрелы.


— Что алхимики смогут противопоставить этому? — спросил Иеракс.


— Мы позаботились изготовить противоядие. Запасы будут доставлены сегодня.


— А оно подействует?


Лацарус усмехнулся.


— В южных королевствах с недоверием и неуважением относятся к грамотным людям, читающих книги. Время от времени натравливают простолюдинов на ученых. Поэтому знания там не развиваются. Ничего нового. Там до сих пор используют тот же яд что и столетие назад. Алхимики Фирберга искали его противоядие. Наша гильдия умеет хранить секреты. Противоядие нам давно известно. Этот стрельный яд действует медленно, в запасе полчаса или час. Есть время принять противоядие.


— Как его применять.


— Бутылочки с противоядием раздадут каждому грифону. После ранения стрелой надо смазать рану и выпить глоток. Но не больше. Потому, что противоядие само по себе ядовито, но это яд противоположного действия.


— Про людей не забудьте, — напомнил Иеракс. — В пехотинцев тоже полетят стрелы.


— Уже позаботились, есть запасы лекарств и для них.


Аптекарь остался с лекарями ждать сражения.

* * *


Наступающую армию решено было встретить в месте соединения рек.


Иеракс и Валер осматривали местность, где враг скорее всего пересечет границу. Здесь, где небольшая река идущая от столицы соединялась с многоводной Навией, ширина покрытого льдом пространства была максимальной.


Окрестности выглядели пустовато. Рядом с великой рекой ничего не строили потому, что весной она всегда разливалась, становясь шире раза в два-три, а местами и в десять.


Только одном из самых высоких прибрежных холмов высилась внушительная дозорно-сторожевая башня.


Пожилой рыцарь взглянул на нее. Сопровождавший его грифон понял взгляд командира и прицепив рыцаря к своей сбруе, вознес Валера на верхнюю площадку, избавив от необходимости подниматься по тропинке на заснеженный холм и долго взбираться внутри бастинды по лестнице.


При взгляде сверху новых мыслей не появилось.


В Фирнберге очень любили заманивать врагов зимой на тонкий лед озер или на не очень хорошо замерзшее болото. Большинство таких тактических решений придумывали грифоны. Для летающего существа это естественная хитрость. Ведь оно же взлетит, а враги летать не умеют и пойдут под лед или завязнут в болоте.


Но зима перевалила через середину и лед на реке давно окреп. По нему армия пройдет без риска, несмотря на конницу, обоз и даже осадные приспособления.


Летающие разведчики доложили, что еще никогда не видели такого большого войска. В истории герцогства пока не случалось подобного вторжения, это признал даже капитул ордена.


Сброшеный герцог-недокороль Феобальд ведет за собой две тысячи наемников. Влез в долги, явно хочет расплатится после победы из казны герцогства, которое хочет вернуть. А что не вернет то наемники возьмут сами — грабежами…


Но основная сила принадлежит двум объединившимся южным королевствам. Там и несколько тысяч тяжелой профессиональной пехоты, вигандская рыцарская конница. И набранное огромное призывное войско. Это не самые лучшие бойцы, они вооружены хуже чем защитники Фирнберга. Но их очень много.


Всего против герцогства вышло около шестидесяти или восьмидесяти тысяч. И эти шестьдесят тысяч здесь придется задержать двум тысячам воинов ордена. И с ними двести грифонов.


Когда-то это этой силы хватало, чтобы защищать герцогство. Но наверное правы те, кто говорит, что наступает время войн нового времени, когда на войну идут не отборные рыцарские дружины, а огромные армии подневольно призванных простолюдинов, бывших горожан, которые побеждают не умением, а количеством.


На берегу спешно вкапывались в мерзлую землю наклоненные колья, но Валер не возлагал больших надежд на этот кривой забор.


Он думал что же смогут сделать грифоны против такой огромной армии. Там слишком много арбалетчиков. Тысячи и тысячи, а стрелы отравлены. Грифонам не удастся даже снизится над ними. Бросать камни с высоты, куда не достанут стрелки? Но каждый вылет за камнем займет время, врагов слишком много, а времени не хватает. Войско будет напирать и поднимется на берег. Финбергская пехота такую орду не остановит.

* * *


Они идут.


Иеракс видел с высоты как велико наступающее войско и как много места оно занимает. Солдаты шли рассредоточенно, не плотным строем. Чтобы меньше было потерь, если грифоны сверху начнут сбрасывать корчаги с зажигательной смесью.


Но перед столкновением с фирнбергской пехотой им придется уплотнить ряды.


Есть даже конница. Интересно как же южанам удалось приучить лошадей не боятся пикирующих грифонов?


Иеракс посматривал на хорошо вооруженных рыцарей, которые выделялись среди массы простых солдат. Как распознать среди них командование? Где-то там среди них может быть Феобальд и два союзных короля. Но они явно старались не быть узнанными. Наученные горьким опытом, южане скрывали командиров. Были во время прошлых войн случаи когда грифоны неожиданно пикировали в центр вражеского лагеря или войска, выхватывая полководца. Однажды даже какого-то самонадеянного короля. На чем та позапрошлая попытка вторжения и завершилась. Завершилась выплатой выкупа в казну герцогства и подписанием мирного договора. Однако теперь враги не предоставят такого шанса.


Враги вступили на лед реки.


Шло много, очень много арбалетчиков. Обычно стрелков спереди прикрывали рядами пехоты. Из-за большей дальнобойности арбалетов чем луков, эти ряды защиты удалось сделать шире.


Ряды наступающих щетинились копьями-рунками. Ими южане собирались встречать налетающих сверху грифонов. Упереть в землю, то есть в лед древко копья, чтобы крылатый хищник нарвался всей своей массой на отточенное острие. Как бросаться на такое войско, навстречу свистящему рою отравленных арбалетных болтов?


Иеракс и Валер понимали, что они не смогут остановить войско даже если все здесь погибнут.


Здесь будет только первая стычка, проба сил. Главное попытаться удержать Фирнберг. Город не так то просто взять даже такому войску.


Под скальное основание не подвести подкоп, стены очень велики, а грифоны сделают осаду губительной для самих осаждающих. Сложно осаждать если сверху постоянно падает что-то горящее. Осадную технику сжечь удастся в любом случае. Корчагами горючей смеси с безопасной высоты. Да и пользы от стенобитных машин в случае Фирнберга не много. Из-за того же скального основания стен и их высоты. Забрасывать камни снизу не очень эффективно.


Единственным надежным методом против Фирнберга была бы блокада. Взять город измором. Город это не замок, населения в нем много. Рано или поздно начнется голод. Правда не скоро. Город привык иметь немалые запасы продовольствия на случай неурожайного лета. Бывали годы с очень дождливым летом. Мудрецы говорят это случается тогда когда в западных горах сильно извергаются вулканы.


Так что осаждать город Феобальду с союзниками придется долго. Придется окопаться, построить ощетинившийся высокими кольями лагерь с прочными земляными убежищами против сбрасываемых сверху горящих подарочков. Скорее всего недогерцог рассчитывает, что город ему откроют изнутри оставшиеся сообщники. Рассчитывает на мятеж или, что вероятнее на наемников из гильдии убийц, которые попытаются как-нибудь втихаря порезать стражу и распахнуть ворота. Не зря он впустил эту гадкую гильдию в столицу и теперь они там выжидают…


Скорее всего огромная армия вторжения разделится. Одна часть останется осаждать город, а другая пойдет вглубь строны, разорять и выжигать поселения. Сколько радости принесет своим подданным долгожданный законный государь…


Иеракс не смог сдержать проклятие.


Чем злится лучше подумать о союзниках, хоть они невелики числом.


Гильдия алхимиков обещала герцогству помощь. Люди посвятившие себя тайным знаниям, для которых Фирнберг стал убежищем, очень не хотят чтобы здесь устанавливались порядки как других королевствах, где душится любое знание. Валер надеялся, что знания алхимиков принесут вторгнувшимся еще много неприятных сюрпризов. Но не хотел их применения до самого конца.


Были среди мудрецов, нашедших вторую родину в герцогстве, некоторые, которые обещали, что если поражение станет неизбежным, пустить в южных королевствах мор. Средство опасное для всех. Но рыцарь понимал, что неспроста некоторые бежавшие из тех стран готовы на такие крайние меры. Знают не по наслышке что такое гонения, суды и постоянная угроза казни. Очень не хотят чтобы и здесь такое было…

* * *


Иеракс глянул сверху на валуны, лежащие на пригорке. Крупные камни обвязаны веревками. Такую глыбу смогут поднять в воздух два или четыре грифона, неся за концы веревок. Если сбрасывать с большой высоты то гарантированно пробьет любой самый крепкий лед, взметнув фонтан воды. Жаль, что грифоны не смогут сбрасывать глыбы в большом количестве, слишком долго поднимать и возвращаться.


Реального большого вреда такая пробоина во льду наступающей армии не принесет. Оставалось только надеятся на панические настроения в войсках которые понимаю, что находятся на льду. Пробоины скорее всего так и останутся небольшими, может туда несколько человек в толкотне упадет. Но есть одна небольшая вероятность, как сказал кто-то из магов, что лед на реке напряжен и трещина начнет расширятся. Но Иеракс на такое всерьез не рассчитывал.


Авангард наступающей армии достиг обороняемого берега, ее первые ряды начали подниматься, но орда была так велика, что еще не все полки вступили на лед, спускаясь с южного. Скорее всего осторожное командование еще там, наблюдает со своего берега.


Бой уже начался. С северных склонов по наступающим ударили мощные фирнбергские арбалеты, прошивая насквозь щиты пехотинцев.


Среди южан взметнулось пламя. Грифоны, дождавшись когда передние ряды уплотнились, готовясь столкнутся с тяжелой пехотой грифонариев, начали сбрасывать зажигательную смесь. Но запасов горючего вещества было мало, приходилось экономить.


Союзники Феобальда не будут жалеть своих людей, посылая и посылая их на штурм берега. Подъем не настолько крут, чтобы стать серьезным препятствием надолго. Решимость наступающих, которую в их стране так старательно подстегивали в последние месяцы, пока не иссякала. Наступающие знали свое превосходство в числе и это придавало армии силы. Даже не оглядываясь, передние ряды знали как много людей идет за ними. Это притупляло их чувство самосохранения.


Наверное еще никогда с высоты грифоньего полета не было видно такое скопление людей. Лед реки, ставший идеальным ровным полем битвы, покрывали ряды и прямоугольники шагающих людей. Звон металла и гул голосов, несогласованный ритм множества барабанов, доносящийся с разных флангов армии.


Иеракс несся над этим бесконечным полем людей с группой грифонов, уже сбросивших свой груз. Когда они немного снижались им навстречу из людской массы поднимались серо-поблескивающие облака арбалетных болтов. К счастью высота полета была достаточной и колючие тучи, не достигая цели, осыпались вниз. Правда пара штук на излете слегка тюкнула по брюшной броне, сразу напомнив об осторожности.


Иеракс не был бы Иераксом, если бы у него не зародился план, возникший при взгляде сверху на вражеское войско. Грифон быстро понял что не могли учесть наступающие. Рискованно, но просматривается способ нанести им большие потери, хоть это и не остановит огромную армию.


Южане еще ни разу не собирали такую большую армию и, именно в ее огромности, кроется опасность для нее самой, именно потому что она вооружена таким количеством арбалетов и непрофессиональных арбалетчиков. И еще потому, что когда сражение началось уже очень трудно ей управлять и передавать приказы.


Иеракс с беспощадной очевидностью понял, что если грифоны пролетят над центром армии и в них начнут стрелять, то арбалетные болты начнут падать на само же многочисленное войско. Это ведь не простые стрелы, которые сильно тормозятся в воздухе. Нет. Падая вниз острием, арбалетный болт вновь набирает скорость и способен пробивать. А ведь все наконечники отравлены… В таком самоистреблении погибнет во много раз больше чем смогли бы убить грифоны.


Что смогут предпринять командиры наступающих? Приказать не стрелять? Прекрасно. Вооружить арбалетами несметную толпу, послать в бой и приказать не стрелять. Такого приказа просто не поймут. Это после того как набранным солдатам день и ночь твердили, что они должны стрелять в грифонов. Впрочем Иеракс всерьез сомневался, что таким войском в сражении возможно управлять. Полководцу надо все продумать еще до начала битвы, когда все началось менять планы уже поздно.


Попытаться рискнуть? Понадеяться, что враги не рассчитали такой вариант? Могли действительно не предусмотреть, ведь такого массового наступления еще не было никогда. А вдруг предусмотрели? Нельзя недооценивать противника.


В случае успеха погибнут тысячи врагов. Иеракс понимал, что все равно наступающую армию остановить не удастся, если от самоистребления не начнется паника. Но воспользоваться возможностью сократить вражескую орду он должен. Хотя грифонам придется летать над войском достаточно низко, чтобы провоцировать стрельбу в себя, а это значит что какие-то из множества ядовитых арбалетных стрел достигнут цели и его крылатые товарищи погибнут.


Иеракс, кружа на рекой, продолжал напряженно думать, пытаясь предусмотреть всё.


Грифоны возвращались к своему берегу, на который уже взбиралась вражеская армия. Сейчас они развернутся и сделают еще один заход. И это время Иеракс заметил, что в воздухе грифоны не одни. Из-за холма сторожевой башни неспешно и величественно поднимался дракон. Крылатый ящер закончил набирать высоту, и раскинул крылья, собираясь заскользить по воздуху над берегом.


Природный инстинкт заставил грифона дрогнуть. Да и он не знал чего ждать от дракона в данной ситуации.


А потом Иеракс сообразил, что сейчас будет.


— Всем вверх! — успел он крикнуть своим товарищам. В данной ситуации действительно лучше или находится на земле, или, когда приземлится нет возможности, стоит поднятся выше, чтобы был запас высоты на время короткой потери ориентации.


И еще он понял чью сторону дракон принял в этой битве.

14


За холмом со сторожевой башней я увидел несметную толпу людей, разлившуюся от берега до берега. Немало уже успело подняться и теснило оборонявшихся.


Еще никогда я не видел, так много солдат.


Я начал круг, чувствуя под крыльями холодный зимний воздух, рассчитывая пройти сначала над берегом, а следующим кругом захватить и центр реки.


Меня увидели внизу, а какой-то благоразумный грифон уводил своих с линии атаки.


Эта толпа внизу — армия. Так называется большое скопление людей, которые идут вместе кого-то убивать. Они вместе, у них одни чувства, они мало кого боятся когда их много. Но в глубине любой армии, я чувствую, таится стадо. И чем больше скопление людей тем сильнее они поддаются общим порывам. Настало время пробудить у них чувство, которое таится в глубине животной сути любого большого стада.


Даже если там все идут навострив рога. И не важно, что это не их собственные рога, а деревянные, которые они направляют на противника.


С высоты на наступающую армию обрушился громоподобный рык дракона.


Через несколько мгновений панику уже нельзя было остановить. Наступающие посыпались по склону. Сотни, даже тысячи людей катились и кувыркались по берегу.


Паника как пожар охватывала всех до единого. Никакой разум и самообладание уже не могли ее остановить.


Еще никогда такое массовое скопление народа не слышало дракона одновременно.


Я скользил на крыльях на полем людей, сотрясая воздух рычанием. Зрелище потрясало меня самого. Ряды наступающих рассыпались превращаясь в беспорядочную толпу. Эта толпа как живое море расходилась волнами подо мной. Все поле от горизонта до горизонта пришло в движение, десятки тысяч человек бежали, бросая оружие. И подхлестывая ужас друг друга.


Огромная численность напуганных делала панику еще страшней.


Больше всего гибло там, где отступало то, что осталось от конницы. Ни один здравомыслящий рыцарь не пойдет против дракона на коне, ибо ни один конь не выдерживает рычание дракона, тут же сбрасывая всадника. Но эта армия шла воевать не с драконом. Теперь конница, по большей части уже без всадников, неслась давя свою же собственную пехоту и арбалетчиков.


Я рычал, подогревая страх бегущих. А лед позади армии, превратившейся в напуганное стадо, был весь усыпан брошенным оружием, шитами, арбалетами и копьями. Солдаты не могли бежать, спотыкались через брошенное оружие, валились, ползли на четвереньках, давя друг друга. Крик, поднимающийся с поля сливался в какой-то невообразимый вой. Некоторые в ужасе лезли через завалы тел, по рукам и головам. Такие заторы из перепуганных солдат образовались на южном берегу, куда все так стремились бежать.


Там на подъеме творилось ужасное. Кое-кто, обезумев от страха бил и даже убивал своих же товарищей, чтобы пробится через толпу, которая мешала бежать. Какой-то вояка в остервенении тыкал кинжалом в спины столпившихся впереди и паника от того только усиливалась.


Невысокий склон превратился для обезумевших в непреодолимое препятствие. Толпа накатывала на него волна за волной, нагромождая на берег курганы живых людей.


А тем временем арьегард, который еще даже не успел спуститься на лед реки, и даже меня не видел за деревьями на южном берегу, тоже пустился в бегство, бросая обозы. Звук распространялся на большое расстояние почти не ослабевая. И последние полки сначала почувствовали страх, они вдруг поняли, что идти в предстоящее сражение им не по силам. А когда от реки хлынули толпы убегающие, аръегард сорвался с места, опережая всех бегущих.


Рыцари Фирнберга в момент нападения дракона тоже почувствовали страх, но спасла многолетняя выучка самостоятельных опытных воинов. Они были не склонны поддаваться стадным чувствам как армия, призванная из крестьян и простых горожан. Наверное имело значение, что они были не так коллективны. И еще, разумеется, то, что понимали, что дракон, похоже, на их стороне.


Иеракс сидел на краю берега взъерошенный. Рев дракона не прошел бесследно, а еще его поразила страшная картина бегства. С высоты он только что наблюдал потрясающее массовой безумие, а прекрасное зрение грифона позволило ему видет все подробности, искаженные лица, затоптанных солдат.


Иеракс встряхнулся, крутанул головой по сторонам, и крикнул, бросаясь в воздух.


— За мной, кто опомнился! Не надо терять шанс. Гоним их дальше, пока они не успокоились!


Две сотни грифонов взмыли в воздух, направляясь в сторону южного берега, чтобы гнать толпу. Они не собирались давать передышки врагам, которые шли чтобы разорить и изуродовать их страну. Сама попытка вторжения должна остаться в народной памяти жителей королевств как кошмар, при одной мысли о котором начинает корчить.


Жестокая рассчетливость полководца подсказывала Иераксу, что если бы все было спланировано заранее, то толпу можно было бы гнать по реке в восточном направлении. Там в получасе ходьбы почти каждую зиму незамерзающая полынья. Можно половину паникующего войска утопить.


Но потом Иеракс опомнился, понимая, что такие мысли появляются потому, что война и его быстро начала приучать к беспощадности. Может даже хорошо, что больше южан спасется. Больше народу будет помнить страх разгрома. Еще очень не скорое, может быть не в этом поколении вражеская страна вновь решится на попытку вторжения. Хорошо, если так. Поэтому гнать, гнать чтобы враги падали и ползли, воя на земле, чтобы запомнили, хорошо запомнили. Чтобы потом по ночам просыпались от крика, вскакивая и убегая не зная куда!


Бегство вражеского войска продолжалось на южном берегу. Грифоны летели в два ряда на достаточной высоте, чтобы их всем было видно.


Толпа убегающих текла по дороге идущей через лес, там она была наиболее плотной. Но еще больше ломилось прямо по заснеженному лесу. Их было отлично видно сквозь голые зимние ветви деревьев. По снегу бежать не очень просто, но толпа так велика, что передняя часть толпы утаптывает снег, задним бежать легче, они напирают на передних, опять возникает давка, все падают.


Дорога запружена множеством телег обоза. Эта бесконечная череда брошенных телег тянулись внизу. Наверное там припасы для стрельбы и продовольствие для армии. Повозки и фургоны очень мешали солдатам бежать, толпа обтекала их, кого-то прижимали, толкали под телеги.


Иеракс прокричал по-грифоньи, чтобы часть его отряда летела вперед и отлавливала всадников, которые могут показаться важными. Может быть удастся выловить кого-то из командования или какого-то из королей.


Ясно, что командование ждало в арьегарде и когда до правителей дошла вся необратимость разгрома, они понеслись с поля битвы первыми. На лошадях и по еще свободной дороге. Поэтому успели удрать далеко.


Иеракс сам повел группу охотников. Предстояла охота с воздуха за рыцарями. Классический обычай феодальной войны. Захват знатных противников, чтобы после битвы менять на выкуп. Войны между рыцарями всегда завершаются этим. Но именно у Фирнберга в этом вопросе есть преимущество в виде грифонов, которые способны на лету выдергивать удирающих рыцарей прямо из седла.


Крылатые бойцы хорошо натренированы для этого. Правда иногда трюк с выхватыванием из седла заканчивается вывихами или даже переломом ноги человека, которого так хватают, если со стременами получится не очень удачно. Но Иеракс сейчас не будет возражать, если грифоны даже раздерут в клочья кого-нибудь из командиров вторжения. Желательно короля, который задумал все это вторжение, потому, что этот тип может не успокоится если вернется в свою столицу.


Иеракс не забывал, что где-то рядом дракон, который распугал всю эту громадную армию. И что у него на уме тоже не очень понятно. Только что он оказался самым полезных союзником в истории Фирнберга. Но каковы его дальнейшие цели командир грифонов не представлял. Ящер хитер.


За себя грифон не боялся. Даже если дракон схватит его или кого-то из его крылатых бойцов, то вряд ли это окончится фатально. Он прекрасно помнил, что дракон еще ни разу не убивал грифонов, обычно все заканчивается простым тисканьем. Поиграет и отпустит.


Иеракс видел, что его бойцы уже вовсю вели охоту за бегущими. Зорко высматривали людей одеждой похожих на командиров, а потом пикировали. Каждый такой бросок вызывал дополнительный всплеск паники в толпе. Толпа уже не бежала, уже не могла бежать. Сил не хватало бежать все время в тяжелой военной одежде или доспехах. Многие валились с ног от усталости и нервного потрясения.


Грифоны могли охотится почти безбоязненно. Бегущие побросали тяжелые арбалеты еще на льду реки. Там же остались и копья. Многим запомниться на всю жизнь как с неба, как орел на кролика, выставив лапы налетает птицезверь, и выхватывает человека из вопящей толпы, унося его куда-то за кроны деревьев. Впрочем, многие не смотрели, бросаясь на снег и пытаясь в него зарыться.


Сегодня грифону пришлось увидеть многое чего он никогда не видел во время прежних войн, которые по сравнению с этим, в общем-то несостоявшимся, сражением были просто вылазками небольших отрядов. Но в прежних привычных грифону битвах почти все воины были рыцарями или наемниками, а здесь такая толпа простолюдинов. Наверное время огромных армий еще не пришло. Иеракс надеялся, что и не придет никогда такое время.


Воевать должны рыцари, а не подневольные толпы, мир остался прежним и так будет всегда…


И пусть вечно стоят башни Фирнберга под северным небом…


После битвы к Иераксу и Валеру, на лед реки около сторожевой башни, притащили одного из королей. Предводитель вторжения был напуган, шлема на нем не было, кольчужный капюшон криво сполз на затылок. Но монарх имел все основания не опасаться за свою жизнь.


— Я готов признать поражение в этой войне и готов заплатить выкуп за освобождение своей персоны из почетного плена, — произнес он не без волнения. — Перед кем я должен провозгласить капитуляцию? Кто сейчас повелевает герцогством?


Рыцарь и грифон мрачно смотрели на короля.


— Пока новый герцог не вступил на трон, страной правит орден грифонариев и его верховный магистр. В этом сражении я представляю командование ордена, — наконец сказал Валер.


— Тогда я признаю себя вашим пленником.


— Вы, ваше величество, считаете, что за войну можно отплатить золотом?


— Так всегда было. Главы государств всегда платили контрибуцию за проигранные войны. Так было всегда! Пленных рыцарей не убивают, за них берут выкуп, а пленных монархов — тем более!


— Мы возьмем контрибуцию с вашего наследника.


— Что?!


— Ваша страна заплатит за это вторжение золотом. Но вы заплатите иначе.


Король Геймфрид побледнел так что пропал румянец от морозного ветра.


— Но я готов предложить вашей стране даже территории! Отдам пару графств со своего берега реки! Это будут ваши территории!


— Нам не нужны ваши территории. Любой из герцогов на нашем месте согласился бы присоединить к Фирнбергу новые земли. И некоторые из магистров ордена тоже не отказались бы прибрать к рукам новые земли. Но грифоны, и те из грифонариев которые ценят своих крылатых друзей, понимают, что эти территории принесут нам только неприятности. Их неудобно охранять. Там равнины. С многочисленным враждебным населением. Много грифонов будет гибнуть. Поэтому мы боимся такого подарка. И постараемся, чтобы о таком предложении никто не узнал.


Король дернулся еще сильнее.


— Но выкуп…


— Вспомните тех связанных и подвешенных грифонов, которых перед войной вытащили на площади ваших городов, чтобы натравить на них толпу.


— Но их было немного! И не все из них были пленными из вашего герцогства. Они были выращены в неволе уже в нашем королевстве. Это были наши грифоны, а не ваши!


— Вы всех делите на своих холопов и чужих холопов. Для вас все, кто родился в вашем королевстве ваши рабы и собственность. Знайте же, что не все живые существа могут быть собственностью.


Иеракс гневно что-то каркнул рядом стоящему грифону и тот схватил короля.


— За тех растерзанных грифонов на площади… Но вы получите привилегированную смерть. Те несчастные, когда их убивала толпа, так хотели улететь. Но не могли. За них придется совершить полет вам…


— Нет!!! — голос человека перешел в вопль когда сзади него взмахнули крылья, а сапоги оторвались от земли. Один из грифонов схватил Геймфрида и начал подниматься в небо.


Внизу был лед реки покрытый брошенным оружием, щитами и телами некоторых погибших. Кричащий король мог видеть поле проигранной битвы далеко внизу. А потом когти на его плечах разжались.


Многие видели падающую фигурку. И рыцари Фирнберга и пленные аристократы королевства… они должны были это видеть.


Удар был так силен, что толстый лед в месте падения треснул. Если бы кто-то мог наблюдать место падения из под воды то увидел бы как из раскрывшихся трещин в воду мутными клубящимися струйками начала сочится кровь из под тела, лежащего грудой смятых доспехов под скомканным плащом.


Иеракс сгорбился и покосился на Валера.


— Мне неприятно будет вспоминать, что именно я отдал приказ казнить его. Хотя в бою убивал тех, кто меньше был достоин умереть, и не сомневался.


— Так было нужно.


Перчатка рыцаря легла на сложенное крыло грифона.


— Мне неприятно не то, что по моей воле этот гад мертв. Нет. Сам бы разорвал… Просто когда приказывал казнить то почувствовал себя кем-то из этих… таких вот королей… кем-то вроде него.


— Я думаю, что ты не такой.

* * *


Война закончилась выплатой контрибуции в казну Фирнберга и ордена грифонариев.


После гибели Геймфрида королем стал его брат Гизинбранд.


Об участи Феобальда узнали не сразу. Никому не нужный бывший король-герцог бежал в день битвы вместе со всеми. И был растерзан мародерами уже где-то в глубине территории южных королевств. Этими мародерами скорее всего была кучка дезертиров из разгромленной армии. Или собственные наемники Феобальда, который не смог с ними расплатится, и они его ограбили, чтобы хоть как-то возместить себе неприятности поражения.


Вскоре выяснилось, что южное королевство получило еще один удар. Не дожидаясь исхода битвы, пользуясь тем что вся сила направлена против Фирнберга, островное герцогство совершило нападение на портовые города и сожгло флот королевств-союзников.


Иеракс в эти дни снова был с магистром в столице.


— Дракон стал одной из опор ордена и получит то чего желал, — отметил Тарг. — В Фирнбергском герцогстве у него будет надежное укрепленное логово, собственная крепость и владения в необитаемом ущелье. Мне кажется что ордену выгодно чтобы такой защитник имел здесь жилище, свое неприступное родовое гнездо. Чтобы ему было что оборонять, а вместе с ним и нашу страну.


— Как и грифоны… — тихо улыбнулся Иеракс.


— Как и грифоны, — произнес магистр Тарг. — Сколько бы не говорилось пустых слов о защите родной страны, но я всегда считал, что каждый защитник родины должен иметь надежное жилище, чтобы ему было что защищать…


— И кого защищать, — тихо добавил Иеракс.


— Молодая драконша, — кивнул магистр.


— В нашей стране впервые за столетия появится семья драконов?


— Лично я не считаю, что этого следует боятся. В меняющемся мире герцогству нужна новая защита. Однако есть силы, которые попытаются этому помешать. Не шпионы южных королевств, а тайное общество, которое уже не один век пытается контролировать драконов, те которые всегда следили чтобы драконы не исчезли совсем, но все время старались, чтобы драконов было немного. Возможности этой секты нам плохо известны, но эти надзирающие могут быть в какой-то мере могущественными и владеют какими-то серьезными тайнами. А поэтому ордену следует ими занятся.


— Дракон ведь знает о них.


— Возможно это одна из причин по которой он стал союзником ордена грифонариев. Чтобы с помощью наших связей и возможностей выследить этих людей. Но я не думаю, что драконов станет много.


— Почему?


— Многое указывает, что рождение дракона происходит очень редко. Драконы живут очень долго, но их численность за столетия так и не увеличилась. Кто-то из древних мудрецов писал, что какие-то условия нашего мира не подходят для рождения их потомства.


— Значит пусть все идет как идет?


Магистр неспеша кивнул.


Протаял ледок на стеклах и сквозь большие окна замковых залов струился солнечный свет зимнего дня.


Одно из окон было распахнуто, слуги впустили прохладу, прогоняющую продымленный каминами и светильниками воздух. Зима продолжалась, несмотря на то, что влажно блестели сосульки на карнизах.


Солнце поглядывало из широких разрывов грандиозных снеговых облаков, накатывающих на город, подсвечивало снегопады под ними, озаряло заснеженные каменистые холмы.


Фирнбергская зима снова напоминала, что она любит быть величественной и доброй. И особенно это чувствовалось когда знаешь, что вновь наступили мирные времена.


И на время можно не вспоминать о прошедшем, доверив воспоминания сотням и сотням рукописных томов, дремлющих во глубине старого замка.


Иеракс оперся на край распахнутого окна.


— Герцог Феобальд хотел стереть всю нашу историю, уничтожить все наше прошлое. Может быть теперь его самого следует забыть? — произнес грифон.


— Нет. Мы не поступаем так, мы старемся помнить все, чтобы не повторять бесконечно одни и те же ошибки. Методы таких как наш недокороль похожи, еще не раз будут появляться подобные деятели, хотя надеюсь, не в нашей стране. Их повадки надо уметь распознавать в самом начале. Память о Феобальде навсегда останется на страницах наших хроник. Останется, но лишь несколькими сотнями страниц среди сотен и сотен книг… Да и то не только в память о нем, а в память о тех, кто жил и боролся в это время.

Таурон (с) 2003 — октябрь 2013.

Послесловие


Этот роман является прямым продолжением рассказа «Лес и замок».


В хронологическом порядке по очереди следуют рассказы «Араис», «Охотница», «Лес и замок» и еще один, еще не законченный рассказ.


Несмотря на то, что местами повествование ведется от лица дракона, этот не означает идентичности личности дракона и автора. Это сделано для того, чтобы читателю было проще мысленно ставить себя на место главного героя.


Так же с этим романом связан рассказ «Охотник на драконов».


Еще о много хотелось бы написать, я чувствую, что не смог раскрыть мир Фирнберга полностью. Особенно жалею, что не удалось зримо показать его природу в полных масштабах. Роман еще в некоторой степени черновой, а некоторые эпизоды были пропущены по разным причинам. И я помню, что это только часть полной истории. Возможно, когда нибудь нескоро, я вернусь к этому роману, дополнив расширенную версию.

Приложение: особенности географии Фирнберга


Зимой ветры движутся с юго-востока, осень в герцогстве Фирнберг длинная и теплая, зима многоснежная без сильных морозов. За исключением склонов великого западного хребта, где очень холодно.


А летом направление ветров почти противоположное. Ветры с севера. Поэтому лето часто дождливое, летом не бывает жарко, кроме земель вдоль южной границы. Однако ветры с севера летом увеличивают вероятность заморозков в начале и конце лета, что не хорошо для земледелия.


Местами климат герцогства, особенно в районах юго-востока, напоминает Францию.


Но в северо-западном направлении, ближе к предгорьям климат континентальнее, зимой сильные морозы.


Некоторые самые значительные горы великого западного хребта достигают высоты не менее 12, а возможно 14 тысяч метров. Это очень значительный показатель, несмотря на то, что максимальная возможная высота гор при силе тяготения в мире Фирнберга (немногим менее земного) теоретически составляет 15–16 тысяч метров.


Несмотря на большую территорию, в Фирнберге мало земель годных к посевам. Они по большей части на южной окраине либо разрознены. Наиболее заселена южная окраина, а севернее человеческие поселения встречаются реже.


Территории баронств по северным берегам залива изобилуют крупными и мелкими озерами и напоминают Финляндию, но больше ее по площади. Местность низменная, но очень каменистая, с выступающими на поверхность плоскими глыбами. Там десятки тысяч озер, некоторые из которых кажутся бескрайними, но большинство не намного больше деревенского пруда.


В южной и средней части Фирнберга произрастает несколько разновидностей дубов, особо крупные в его южной части, где почвы плодородные.


Несколько разновидностей кедров. Фирнбергские кедры по своей неприхотливости к почвам и живучести в самых неблагоприятных условиях больше всего напоминают кедры сибирские (сибирские кедровые сосны). Могут расти как среди моховых болот так и на каменистых горных склонах. У них такие же опадающие шишки с кедровыми орешками, хвоинки на веточках так же собраны в пучечки по пять хвоинок. Отличия фирнбергских от сибирских кедров больше во внешней форме.


Фирнбергские более кряжистые, сучковатые с раскидистыми ветвями, ствол практически не бывает прямым и порой вдвое толще так, что внешне порой похож на кедр ливанский, хотя совсем не родственен ему.


Такое могучее дерево уже бесполезно встряхивать ударами и поэтому для добычи кедровых орехов надежнее взбираться на дерево. Тем более, что залезать на него легко.


По горизонтальным ветвям можно даже прогуливаться, они сверху замшелые. А высотой такие деревья достигают высоты 60–70 метров. Порой грифоны устраивают высоко на ветвях летнее жилище. Навес или небольшую хижину для ночлега.


В северных лесах Фирнберга местами произрастают пихтовые леса, выдавая места плодородной почвы, которая пихте требуется сильнее чем сосне или кедру. Из-за климата в герцогстве практически не бывает лесных пожаров, которые пихта не выносит сильнее чем кедр. Поэтому там много высоких пихт. Их хвоя густая и мягкая. Такие леса очень темные, можно сказать, что мрачные.


Пихта может размножаться отводками, в отличие от остальных хвойных. В сумрачных темнохвойных лесах низин северного Фирнберга новые побеги пихты растут от корней старых деревьев. По сути дела группа высоких деревьев на самом деле может быть одним деревом, которое распространило корни, борясь таким образом за территорию. Участки пихтового и елового леса обычно соседствуют в низинах. Ели и пихты очень высокие, и эти леса одинаково сумрачны и безветренны. Но ели долговечнее и распространение корнями помогает пихтам не быть вытесненными после гибели старых стволов.


В северных баронствах из пихты делают клей.


Разумеется есть очень живучие сосны. Как правило кедровые леса и сосновые растут по склонам, а еловые в низинах, на дне долин.


Природа герцогства Фирнберг давала грифонам преимущества над человеческой армией так же как и местным феодалам. Горы, глубокие снега зимой, заносящие дороги и перевалы в долинах, в равнинных районах множество несвязанных озер и болот, путь мимо которых по извилистым полоскам суши похож на странствие по лабиринту. В некоторые места без помощи грифона вообще не добраться.

Приложение 2: фирнбергские шахматы


Доска аналогична обыкновенной, количество фигур совпадает. Иное название (форма) фигур и возможности ходов фигур. Из-за этого игра получается скоротечной.


Самым главным отличием является то, что некоторые фигуры могут ходить дважды подряд, а некоторые способны выдержать двойной урон.


Самая сильная фигура называется дракон и аналогична ферзю. Особенна повышенной живучестью. Выдерживает двойной урон. Может наносить двойной урон. Может наносить урон сразу по двум клеткам и поражать сразу две фигуры, если они слабые. Но может, не намеренно, нанести урон своим (из-попадания сразу по двум клеткам).


Вместо коня фигура грифон. Ходит аналогично. Крылатостью объясняется способность перелетать через другие фигуры. В некоторых случаях способен делать два хода подряд. Возможность двойного хода определяется бросанием кубика.


Фигура под названием маг. Может наносить урон не сходя с места. Движется наискосок, может за ход передвинутся, передвинутся смещая убитую вражескую фигуру или убить ее на расстоянии не сходя с места. Очень коварная фигура.


Герцог — самая главная фигура, аналогична королю.


Бастинда — сильная фигура, способная выдерживать двойной урон. Движется по клеткам горизонтально или вертикально. Способна предоставлять в некоторых случаях защиту рядом стоящим фигурам.


Воин — самая слабая фигура, аналогичная пешке. В ходе игры гибнут быстро, ведь именно их некоторые фигуры могут убивать по две сразу. Но рядом с своими бастиндами получают некоторую защиту. Такая слабость пешек по сравнению с другими фигурами в фирнбергских шахматах объясняется историческим опытом сражений в герцогстве, люди видели насколько слаб человек в бою с грифонами и драконом.

Особенности грифонов Фирнберга


При своих кажущихся максимальных размерах как у лошади, грифоны имеют массу 250–350 килограмм. Их организм из-за приспособленности к полету во многом облегчен.


Полет грифонов в обычных условиях невозможен.


Реальные хищные птицы, типа орлов при массе 9 килограмм имеют размах крыльев почти два метра. Становится ясно, что даже 200-килограммовый грифон должен иметь крылья нереального размера, которыми он просто не сможет взмахивать.


Поэтому для обеспечении способности летать грифонам требуется более плотная атмосфера. Или та же странная способность что и у драконов к частичной нейтрализации действия земного притяжения.


Десятикратное увеличение массы птицы приводит к удвоению длины ее маховых перьев. Но при этом, увеличение длины не ведет к увеличению темпа их роста. Таким образом птица весом 10 килограммов будет растить одно маховое перо 56 дней. Это в природе налагает ограничения на размер летающих птиц. Их перья будут восстанавливаться слишком долго.


По этому же правилу перо грифорна росло бы почти полгода. Но особенность грифонов Фирнберга заключается в том, что их маховое перо имеет междоузлия как на стебле злаков или бамбука с подходящим тонким капилляром. Таким образом, по принципу бамбука, перо имеет несколько точек роста. Поэтому перо вырастает в несколько раз быстрей. Внешне междоузлия не очень заметны, почти редуцируются у зрелого пера.


Кости грифонов полые внутри как у птиц, но при этом по прочности превосходят львиные. По той же причине повышена прочность сухожилий и мышц. Вся фигура грифона отличается стройностью и мускулистостью. То есть они выглядят стройнее и легче львов, если бы они были бы таких же размеров.


Их грудная клетка шире, поскольку к ней крепятся дополнительно кроме мускулов передних лап, еще и мускулы крыла и поэтому живот кажется немного впалым. Кроме того их легкие, находящиеся в грудной клетке, должны работать интенсивнее.


Зрение обладает большей четкостью, чем человеческое, приближаясь по своим параметрам к зрению хищных птиц, но в отличие от орлов и других дневных хищников, грифоны хорошо видят и ночью, как кошки или совы, причем в цвете. Это достигается за счет большего размера глаза, а значит и площади сетчатки.


Мозг грифона имеет высокую скорость реакции, работает быстро и обеспечивает качество восприятия информации от органов чувств выше чем у человека.


В мозгу сильнее всего развиты зрительные области. А так же слуховые. Грифоны чувствуют запах не намного лучше человека.


А вот преобладание зрительного мышления и трехмерного восприятия мира делает грифонов очень восприимчивыми к визуальной красоте. Они очень любят любоваться природой, большими пространствами, склонны к изобразительному исскуству. Среди них немало художников с особенными врожденными способностями.


О зрении грифонов. В сетчатке орлов примерно в 100 раз больше селена, чем у человека. Зрение грифонов по своей четкости не уступает орлиному, они могут видеть мелкие предметы с большой высоты.


При этом, в отличие от обычных дневных птиц, грифоны хорошо видят ночью. Причем тоже лучше человека. В основном за счет эффекта большей апертуры зрачка. По этой причине их ночное зрение тоже цветное. И при этом, только за счет размеров, примерно в 25 раз лучше в темноте чем человеческое, даже если не учитывать сумеречное зрение.



Передние лапы ниже локтей немного напоминают птичьи, причем по ловкости соответствуют рукам, хотя все же они не орлиные и покрыты коротковатой шерстью.


Грифоны способны без каких-либо неприятных последствий для себя выдерживать холод. То есть могут спать на снегу при температуре минус 10–15 градусов.


В отличие от крупных хищников наподобие львов, грифоны имеют более слабый запах. Возможно это сделано для маскировки, чтобы охотящегося грифона случайно не почуяла добыча. Но такое обьяснение сомнительно, поскольку животные-то их все равно почувствовали бы.


Грифоны живородящи, как и все млекопитающие. Но вот способность выкармливать детенышей молоком у них практически отсутствует.


Львы и другие хищники семейства кошачьих имеют имеют склонность помечать местность своим запахом, отмечая границы своей территории. У грифонов отсутствует эта особенность, возможно поскольку они летающие и нет смысла метить границы своего участка. Но более вероятно, что грифонов такими создали.


Некоторые привычки грифонов взяты у птиц, некоторые у хищных млекопитающих. Грифоны очень чистоплотны. Воды грифоны Фирнберга не бояться, с удовольствием плавают.


Происхождение грифонов неясно. В разных странах, в зависимости от их религии и культуры оно обьясняется по разному. Чаще всего говориться, что их создали боги или бог. Есть версия о естественном происхождении. Вопрос о происхождении осложняется тем, что существует несколько рас грифонов, различия между некоторыми из них столь велики, что их причисляют к различным видам.


Если сравнивать с другими произведениями, то наиболее близки к ним грифоны из книг Д. Локхарда. Хотя присутствуют некоторые отличия.


Самый распространенный вид грифонов делят на два подвида — канигрифы и леогрифы. У канигрифов есть некоторое не внешнее, сходство с псовыми, гены которых вероятно использовались при их создании.


Канигрифами являются грифоны мира Иегрес (роман «Нисхождение богов»).



Половые отношения грифонов. Хотя потомство обычно заводят во время брачного сезона весной, в отличие от многих животных грифоны с удовольствием спариваются в любое время года.


Причем повышенная сексуальность в любой сезон характерна не только для самца, но и для самки, что для большинства животных большая редкость. Такие инстинкты характерны не для млекопитающих, а для хищных птиц, образующих постоянные пары. У хищных птиц самец охотится и кормит самку, заботящуюся о птенцах, а она позволяет ему спариваться с ним в любое время года. Иногда даже во время беременности. Хотя, в случае грифонов, есть некоторый моральный запрет на обычное спаривание во время беременности и ласки происходят в немного другой форме.


У самцов грифонов половые органы раполагаются между задних ног как у собак или волков, а не как у львов, у которых они почти сзади ног под хвостом. И дело тут не только в эстетическом неприятии такой особенности кошачьих, но и средневековые традиции рисования геральдических грифонов.


В отличие от львов кисточка на конце хвоста грифона не имеет внутри шипа. Она мягкая и пушистая.


Грифонам свойственна очень сильная забота о потомстве. Для них невозможна такая ситуация, например, когда лев убивает всех детенышей самки, родившихся от прежнего самца.


Детеныши ласковые, дружные, не убивают друг друга как птенцы некоторых хищных птиц. И несмотря на то, что часто дерутся, стараются друг друга не обижать. Их драки носят в основном тренировочных характер или часть игр.


Грифоны впечатлительны, сентиментальны. Но у них нет характерного дикарского сочетания сентиментальности с жестокостью. Поскольку существует сильный этологический инстинкт хищника запрещающий убийство существ своего вида. Битва грифона с грифоном крайне опасна для обоих, особенно если она происходит в воздухе. Это почти гарантированное взаимоуничтожение.


Хотя инстинкт в первую очередь действует в отношении себе подобных, но в немалой степени распространяется и на представителей других видов, которых грифон воспринимает как часть привычного ему общества. В какой-то мере на любого с кем можно мирно общаться.


Не стоит переоценивать известный этологии предохранительный инстинктивный запрет, который предназначен препятствовать убийству сородичей у хищных животных. Он не очень совершенен даже в естественных условиях обитания, а в ненормальных условиях легко отказывает. (Волк в нормальных условиях, как правило, склонен пощадить сдавшегося и униженно подставившего горло сородича, но в условиях тесноты и неволи загрызает несчастного.)


Но вместе с разумом и воспитанием в культуре благородства, инстинкт ограничивающий агрессию у грифонов может действовать весьма совершенно.


Я решил, что такие харизматичные существа как грифоны должны быть представлены не одним видом и не одной культурой. И поэтому грифоны и их общества в моих книгах могут быть разными, способными и на высокое благородство и на ужасные деяния, по-своему познавая добро и зло.


Пишу это для того, чтобы отношения к грифонам, жертвам и невольным злодеям таких извращенных миров как Иегрес, не переносилось на грифонов Фирнберга. Они разные.



Грифоны привыкли разговаривать на языках человеческих народов, но у них есть свой язык, который удобно применять на охоте и в бою. По той причине, что такими выкриками можно очень кратко дать приказ или предупреждение, слышно далеко, а враги из человеческого войска смысла этого клёкота-рычания не поймут.



Во сколько раз дракон будет сильнее грифона? Конечно понятно, что сила не во столько же раз больше во сколько превосходит масса. Сила мышцы (очень грубо) зависит от площади сечения мышцы, а нет от ее массы. (Хотя и массу следует учитывать, ибо инерция тоже имеет значение в драке!). В реальности взрослый дракон в 3–4 раза сильнее грифона.


У грифонов и драконов Фирнберга и сопредельных миров есть примечательная особенность. Их трупы, хотя и разлагаются, но несъедобны для насекомых и их личинок, а так же червей. Причина этого — естественные инсектициды, наподобие растительных, содержащиеся в тканях их тела и крови. При жизни эти вещества, которые действуют комплексно, вырабатываются у них как защита от любых паразитов и благодаря ей драконы и грифоны никогда не болеют паразитарными заболеваниями. Даже если им придется есть сырое мясо. А после смерти остаточное действие биологического инсектицида не дает насекомым питаться их трупами. Хотя для падальщиков вроде стервятников угрозы не представляет.


Вещества в крови драконов и грифонов по своим свойствам аналогичны пиретрину из ромашки и им подобным растительным.


Забавно, что мех грифона даже немного пахнет отваром ромашки, хотя это обьясняется не присутствием пиретрина, потому, что и у самого цветка ромашки запах не из-за пиретрина, а из — за сопутствующих эфирных масел.

Особенности драконов Фирнберга


Драконы обитающие в мире Фирнберга и некоторых других, имеют длину 9-12 метров при максимальной массе около 4 тонн. Рост продолжается еще долго после взросления, как у многих рептилий, постепенно замедляясь и достигая наибольших параметров после 30 лет.


Эти драконы не являются живородящими, а откладывают яйца, обычно одно, реже два. Но в яйце детеныш уже почти сформирован к моменту откладывания. Вполне может выжить, если яйцо разбито преждевременно.


С самого рождения дракончик покрыт чешуей, которой нет только на перепонке. Там она появляется намного позже, годам к трем. Есть зубы, когти. Длина тела новорожденного дракончика 30–40 см вместе с хвостом и примерно таков же размах крыльев.


Драконы — рептилиии с некоторыми признаками млекопитающих и даже птиц.


Драконы мужского пола ненамного крупнее чем драконы женского пола. Внешние отличия, особенно с точки зрения представителей других рас, невелики и незначительны по сравнению с отличиями внутренними.


Конкретно в мире Фирнберга, преимущественно преобладают драконы черного, красного и зелено-бронзового цветов.


Перепонка крыльев с одной стороны гладкая, а с другой видна ее волокнистая структура. Благодаря этой волокнистости ее трудно порвать, поскольку волокна ветвятся.


По своим свойствам материал волокон перепонки близок к паутине. То есть при прочности как у стали, он легкий как обычное органическое вещество, поскольку его основа белковая.


В таком случае перепонку порвать сложнее чем стальную сетку. Ее могут даже не пробить стрелы.


На сгибе крыла виден крылевой палец с когтем, каркас крыла образован остальными четырьмя пальцами и локтевым шипом. От локтевого шипа перепонка идет к бокам дракона. Не достигая поясницы.



У драконов есть одна особенность атаки и обороны, которая появляется вследствии их размеров.


Известно, что крупные хищники могут издавать очень громкое рычание, слышное на больших расстояниях. У хищников вроде львов звук рычания мощностью до 114 децибелл лежит в слышимом диапазоне. Но если бы ту же мощность звука перевести в более низкочастотный диапазон, то получился бы инфразвук опасный для жизни. Но только весьма крупные существа способны эффективно взаимодействовать со звуком больших длин волн. Размер глотки имеет значение. Длина волны самых низкочастотных звуков, которые может слышать человек составляет чуть менее 20 метров, а дальше начинается инфразвук, где длины волн еще больше. Понятно, что мелкие животные не могут производить звуки низких частот из-за своих недостаточных размеров, а так же очень плохо слышат их.


Например мыши и насекомые лучше людей слышат ультразвук, но им недоступны многие из низких звуков слышимых человеком. А слоны и киты лучше человека слышат низкие звуки, в том числе и инфразвук.


Взрослые драконы способны слышать инфразвук, а их рев кроме слышимого человеком, содержит еще и низкие частоты большой громкости. Которые оказывают физиологическое влияние на оказавшихся в радиусе действия этого звука. Этот радиус велик, поскольку инфразвук слабо теряется с расстоянием.


При равной интенсивности мощный звук с частотой 3000 Гц слышен на расстоянии 0,5 км, звук с частотой 300 Гц слышен на расстоянии 5 км. Звук такой же мощности с частотой 30 Гц распространяется на 50 километров, а инфразвук с частотой 7 герц даже на несколько сотен километров!


От инфразвукового рычания дракона практически нет защиты, поскольку инфразвук свободно проходит сквозь препятствия и даже проникает глубоко под землю. Рев дракона вызывает панику, которая накладывается на обычный страх перед большим хищником. Колебания частотой 19 герц могут даже вызвать зрительные галлюцинации в виде размытых видений, поскольку эта частота действует на глаз.


В некоторых случаях одного только инфразвука достаточно для потери сознания. Так же инфразвук влияет на органы равновесия летающих существ (например птиц и грифонов), лишая их ориентации в полете и вызывая шок.


Скорее всего инфразвук вызывает неосознанный страх потому, что является невидимым предвестником ураганов, землетрясений и особенно извержений вулканов, распространяясь на большие расстояния от места опасных геологических событий. Страх перед инфразвуком помогает животным и людям выжить, предупреждая о катастрофах.


В эволюционных масштабах инфразвук способствовал спасению от природных явлений неисчислимых мириадов живых существ в течении миллионов лет.


Большой взрослый дракон инфразвуковым ревом может нагнать страху на целую армию или город. Большая численность противника тут не имеет значение, даже напротив, в толпе усиливаются панические настроения.


Мощный инфразвук так же может вызывать вибрацию внутренних органов, несовместимую с жизнью, поражать мозг, если совпадает с альфа-ритмом. Так что дракон может даже массово убивать своим рычанием на некотором расстоянии, но для смертельного исхода рев должен быть продолжительным. Впрочем, львы могут рычать более полутора минут.


Но маленькие дракончики, из-за небольших размеров, по законам физики не могут издавать мощный рев низкой частоты. Способность к инфразвуку начинает постепенно появляться только с увеличением размеров соответствующих массе более двух тонн.


Чтобы не создавать мнение об однозначно негативном отношении к инфразвуку, замечу, что он при некторых частотах и умеренной интенсивности может оказывать стимулирующее воздействие. Своеобразную вибрационную «встряску» организма, которая может повысить бодрость.


В отличие от человека, грифоны отчасти слышат инфразвуковую составляющую рева дракона, поскольку часть его попадает в их полосу восприятия, которая чуть ближе к драконьей чем людская. А так же грифоны более склонны воспринимать лишенную агрессии разновидность рычания дракона как стимулирующую.



Классические драконы Фирнберга не являются теплокровными постоянно. По своему усмотрению могут переключаться с теплокровного режима в холоднокровный, в котором потребности тела в пище сокращаются в 10 раз и больше. Но в холоднокровном режиме они почти неспособны к полету. В холоднокровном режиме у драконов появляется способность видеть инфракрасные лучи, поскольку не мешает температура собственного тела.



О зрении драконов можно добавить следующее: уже сам размер глаза имеет значение.


Как и в случае с инфразвуком начинает играть роль зависимость физических эффектов от масштабов.


Достаточно увеличить входную апертуру зрачка в два раза и его светочувствительность увеличивается в четыре. Поскольку диаметр зрачка глаза у дракона в 10 раз больше чем у человека, то в темноте дракон, просто в силу размеров глаза, способен видеть при в 100 раз более слабом освещении, причем в цвете, а не так как кошка. Это даже если не учитывать адаптивную способность сетчатки дракона.


Если бы его сетчатка обладала такой же чувствительностью как у кошки, то он бы видел в тысячи раз лучше нее в темноте.


Ночное небо дракон видит иначе чем человек, поскольку за счет увеличенной апертуры, и соответственно площади сетчатки, у него не уменьшается восприятие цвета в темноте, сумерки для дракона не черно-серые. И звезды не выглядят однообразной по цвету беловатой пылью.


Человеческий глаз различает цвет только самых ярких звезд, остальные все кажутся одного цвета, вся красочность видна только на снимках. Правда и этой пыли дракон видит больше, поскольку его глаз замечает звезды в 100 раз менее яркие.


Астрономам известно, что при таком увеличении чувствительности можно увидеть более полумиллиона звезд, а не пять-шесть тысяч, которые разглядит человек даже с хорошим зрением.


Ночное небо для дракона выглядит гораздо красивее и ярче, а странный звездный свет освещает предметы ночью не слабее чем для человека лунный.


Дракон дольше видит отсветы заката, остаточное свечение в атмосфере, и заря восходящего солнца приходит к нему раньше. То, что для человека однообразно серые сумерки, для дракона окрашено в странные цвета этих отсветов.


А как же со зрением в других диапазонах? Например тепловое, то есть инфракрасное зрение? Ясно, что у теплокровных существ есть ограничение на тепловое зрение. Поскольку собственное тепло организма и глаза помешает ему видеть тепловые лучи. (Трудно было бы видеть и обычный свет, если бы глаз светился сам себе создавая помехи! А ведь с теплом происходит именно это.) Но настоящие драконы непостоянно теплокровны и могут переходить в холоднокровный режим. В таком состоянии появляется возможность видеть инфракрасное излучение. Хотя и в этом случае есть ограничение, потому, что немалая часть инфракрасного диапазона поглощается водой, а глаз, как и другие органы в большей мере состоит из нее.


Происхождение драконов…


В моих текстах, в разных мирах присутствуют виды драконов созданные искуственно и те, что развились самостоятельно в процессе эволюции.


Искуственных создали ящеролюди. Драконы для них всегда были почитаемыми представителями мифологии, некой вершиной физического совершенства с точки зрения антропоморфных ящеров. И поэтому несколько раз в течении своей истории в разных мирах они пытались их создать. Эти попытки были как удачными так и не очень удачными. Появившиеся в результате виды разумных существ обладали некоторыми недостатками или, не по вине создателей, а из-за исторических обстоятельств, их ждала не очень достойная судьба. Но были и те, кто был достоин называться драконом как с физической так и с моральной точки зрения. Поскольку в представлении ящеролюдей драконы обладали достаточно высокими моральными качествами. Они приписывали им свои идеалы.

Эволюционное происхождение драконов


Существует версия, что идеалы о превосходстве драконов возникли у ящеролюдей не сами по себе. Хотя несомненно, что действовали они независимо и создавали драконов в соответствии со своими представлениями о красоте и силе. Но возможно до ящеролюдей доходила каким-то образом информация из других миров о где-то уже существующих драконах, которые существовали сами по себе с глубокой древности.


В мире, где драконы могли развиться эволюционно, должны быть достаточно экзотические условия.


Драко Локхард, в книгах о Дракии описывал свой вариант эволюционного развития драконов.


Я попробую предложить свой вариант развития в более сложных природных условиях, который позволит радикально решить некоторые эволюционные проблемы с происхождением драконов. Буду действовать в соответствии с некоторыми самыми новыми биологическими теориями, которые даже на обычную эволюцию позволяют взглянуть немного иначе.


Для происхождения естественным путем такого совершенного и странного организма как драконий может не хватить обычного времени биологической эволюции.


Но у драконов вполне могли быть сотни миллиардов или даже несколько триллионов лет дополнительной эволюции. Даже с учетом, что это превышает время существования Вселенной.


Из обычного школьного курса химии известно, что повышение температуры на 10 градусов ускоряет химические реакции вдвое, на 20 градусов — вчетверо, и так далее. По теории Кушелева, с помощью этого простого химического закона можно обьяснить эволюционную проблему недостатка времени для образования первой клетки. Противники эволюции твердят, что для образования первой клетки требуется слишком много времени и клетка не могла возникнуть естественным путем. Но если учесть температуру в первичном океане древней планеты, то 500 миллионов лет начала эволюции соответствуют 50 триллионам лет химической эволюции. Высокое давление в глубинах океана не давало жидкости закипать, а древние бактерии подобны глубоководным бактериям живущим за счет подводного вулканизма и выдерживающим температуры до 300 градусов. При таких условиях некоторые химические реакции идут в сотни тысяч раз быстрее.


Гипотеза Кушелева вполне научна и не имеет отношения к фэнтезийной литературе. Но самой фэнтезийной литературе, как я считаю, не повредит если она опирается иногда на интересные научные идеи.


Возвращаясь к происхождению моих фэнтезийных драконов, отмечу что породивший их мир гораздо дольше оставался нагретым. Это мир с высоким атмосферным давлением, плотностью и температурой атмосферы, которая не позволяет воде кипеть при повышенной температуре.


В отличие от земной жизни там высокотемпературная эволюция (хотя и не при таких высоких температурах) продолжалась не только на одноклеточном, но и на многоклеточном уровне. Она была эквивалентна дополнительным десяткам миллиардов лет эволюции и породила достаточно экзотические и совершенные существа, то есть предков драконов. Высокая плотность атмосферы позволяла им летать.


Однако, это было еще не достаточно для их разумности.


Но начали срабатывать другие предпосылки возникновения разума, которые порой вытекали из физических условий вулканического мира, насыщенного углекислым газом под большим давлением.


Как теперь стало известно, цефализация (увеличение мозга) предков человека, живших на берегах теплых озер, возникла как последствие приспособления к нырянию (человек голокож по той же причине, что и дельфин, а на двух ногах ходить его приучили условия болотистого мелководья). Длительная задержка дыхания требовала накопления кислорода в мозге в виде нейроглобина, это требовало увеличения массы и доступа веществ кислорода к коре мозга. А значит и роста коры мозга. По той же причине мозг дельфинов и китов достаточно велик.


У драконов цефализация возникала по немного другим причинам, связанным с суровостью их вулканического мира. Но дело тоже было в задержке дыхания.


Огромные площади их мира были заняты невидимыми океанами скопившегося в низинах углекислого газа среди которых возвышались острова и плоскогорья, где обитали драконы. Под газовым океаном располагались обычные моря, насыщенные углекислотой до такой степени, что напоминали перегретую газировку, которую сдерживает только давление.


Невидимый газовый океан порождал свои особенные опасности. У него тоже были приливы и отливы, порой он глубоко вторгался в пределы континентов, на его границы сильно влияло направление ветра. На дне газовых океанов, из-за парникового эффекта, воды моря могли значительно нагреваться так что наступало кипение и выброс дополнительных масс газа, который вспучиваясь горбом, мог распространяться в стороны, хлынув и на континент.


Полеты над горячим невидимым океаном требовали умения задержки дыхания, особенно если приходилось нырять вглубь газа. Еще опасность для дыхания представляли пеплопады, которые происходили во время частых извержений.


Мозгу требовались запасы кислорода, он их накапливал в себе в виде вещества аналогичного по свойствам нейроглобину. А вместе с размерами мозга велика была и площадь его коры, которая для быстроты доступа к ресурсам должна быть достаточно рельефной.


Для возникновения разума требуются еще возможности общения, то есть стайность, что у драконов было. И развитость конечностей для совершения деятельности.


Еще Локхард заметил, что при опоре на крылья, передние лапы освобождаются и это вполне эффективно заменяет прямохождение.


Высокое содержание углекислого газа в атмосфере оказывает еще один дополнительных эффект. Углекислый газ не дает накапливаться в костях солям тяжелых металлов, их накопление является одним из основных факторов старения.


Это имело бы значение и для грифонов.


Летающие существа из-за облегченности костей не могут накапливать в них много металов.


В атмосфере с высоким содержанием углекислого газа продолжительность жизни грифонов может составлять 200–250 и более лет, поскольку нет накопления тяжелых металлов в костях.

Эволюция грифонов


Ясно, что такое странное существо как грифон практически не может возникнуть естественно.


Грифоны созданы искуственно. В моих текстах описывается не один, а несколько видов и подвидов грифонов, разные по происхождению. И почти все они созданы искуственно.


Но было бы интересно продумать возможна ли их эволюция в естественных условиях.


На ум сразу приходят примерно такие же условия, какие я предположил для эволюции драконов, но с последующим похолоданием.


Поскольку водоплавающего грифона мне сложнее представить чем водоплавающего дракона, то логичнее предположить, что цефализация грифонов развивалась так же при приспособлении к задержке дыхания при полетах над миром, где в низинах скапливается углекислый газ.


Таким образом, можно сделать вывод, что естественно эволюционировавших грифонов можно отличить от искуствено созданных по способности задерживать дыхание, хотя и она могла со временем атрофироваться.


Как могло возникнуть сочетание меха и перьев?


И мех, и перья представляют собой видоизменения чешуи. Можно представить грифона с оперенными крыльями, с птичьей головой, но остальная часть тела которого будет выглядеть голой, точнее покрытой малозаметной мелкой чешуей. Поскольку климат весьма жаркий.


Но потом условия в мире могли поменяться в сторону похолодания или такие гладкошкурые грифоны попали в другой мир. Где им просто генетически привили (или случайно была перенесена с помощью вирусной трансдукции, то есть так называемого «горизонтального переноса генов») способность роста меха на коже. Вполне возможно, что не были затронуты те специализированные клетки, что уже приспособлены для роста перьев, только те, что составляли основную площадь шкуры.



Можно сказать, что роман «Хроники Фирнберга» относится к фэнтези, а это приложение-послесловие ближе к околонаучной фантастике.

Таурон(с)2013


Внимание: Если вы нашли в рассказе ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl + Enter
Похожие рассказы: Бойко Максим «Мир Иллуники. Книга Вторая: Страх Иллуники.», Алексей Переяславцев «Пятнистый дракон 3: Замыкание спирали»
{{ comment.dateText }}
Удалить
Редактировать
Отмена Отправка...
Комментарий удален