Хроники аргамака - 2

Марат Дочкин

Невеста

Глава 1

Кристулфо мог расслабиться. Дорога из Барселоны в Нарбуно (1) была относительно безопасна. Не чета пути в Бургос через графства всей Испанской марки.

Там помимо мавров каждое селение басков могло представлять угрозу. А уж местные рыцари — сущие разбойники. Здесь же мавров можно уже не опасаться, да

и путь значительно легче по приморской холмистой равнине. От местных графов и более мелких властителей у Кристулфо были охранные грамоты от

Барселонского Дома и от архиепископа Нарбуно. По эту сторону Пиренеев графов Барселоны ни во что не ставят, поэтому Кристулфо приходится отстёгивать

долю в казну архиепископа. Доля немалая, зато слово архиепископа в землях франков весомо, что, конечно, не освобождало «бедного купца» Кристулфо от

пошлин, мостовых и прочих поборов. Но хотя бы защищало от откровенного грабежа и беззакония. А от разбойников с караваном шёл усиленный конруа (2) из

Руссильона.

С руссильонцами удачно вышло. Их целью тоже был Нарбуно, и они сопровождали двух знатных домин (3) в паломничество. Что уже странно, обычно в

паломничество направляются в другую сторону — в Бургос или Сантьяго. К тому же одна домина оказалась юной девушкой только вышедшей из детского

возраста. Домина уже не выглядела подростком, но временами ее возраст выдавала непосредственность в поведении. Взрослая девушка из благородного сословия

не стала бы носиться за бабочками на привале. Но нужно отдать ей должное — тяготы пути она смиренно и молча переносила в своей повозке, не пытаясь

вмешиваться своими прихотями в режим движения. Впрочем, наблюдательный Кристулфо быстро пришёл к выводу, что вторая домина никакая не домина, а

служанка девушки. Обе попутчицы были одеты небедно, но непритязательно. Практичная дорожная одежда. Кристулфо решил, что домина — родственница

графа Руссильона, иначе наличие такой охраны объяснить трудно, ведь рыцари точно были вассалами Руссильона — некоторых из воинов купец знал лично.

Повозка у домины была замечательная, укрытая полукруглым тентом из слегка выцветшей на солнце зелёной ткани. Торцы были открыты, что неудивительно —

уже жарко, но торцевые покрывала были аккуратно свёрнуты валиками под арку тента и подвязаны тесёмочками. Внутри было оборудовано две скамьи, на

которых валом лежали горы подушек. Повозку тащила пара мулов. Отличная повозка, завидная, но Кристулфо себе такую не купил бы. Он же купец, для него

важно возить товар, а эта небольшая повозка предназначена для комфортного передвижения изнеженных благородных созданий.

Баннерет (4) конруа кабальеро Родриго де Вийнёв не назвал имени домины и не стал «трясти» с купца «проездные» за охрану, что указывало на его намерение

провезти женщин в Нарбуно тайно. Как это принято сейчас говорить, «инкогнито» под прикрытием торгового каравана. Конечно, конруа мало походил на

торговую стражу, но кто такой Кристулфо, чтобы указывать идальго на его умственные способности?

Имея товар в повозках и надёжную охрану, Кристулфо расслабился и стал мечтать. А как мечтает купец? Правильно, подсчитывает будущие барыши. Торговля в

Испанской марке хилая, потому что опасная. Прибыльней всего вести дела с Андалусией, но то была преимущественно морская торговля через Барселону, а

морскую торговлю Кристулфо не тянул. Потому занимался мелкой сухопутной. Два года назад дело Кристулфо получило значимый прибыток. Альфонсо

Храбрый, король Леона и Кастилии, захватил Толедо. А Толедо — это лучшая в этих краях сталь и оружие. Кристулфо теперь менял заморские товары из

Барселоны и красители из Тулузы на местное серебро и толедское оружие, вёз всё в Тулузу, где менял на синий краситель вайда. В Тулузе были рады и серебру, и

оружию. И так по кругу. Крутился купец. От дороги через перевалы Пиренеев он отказался после двух ограблений. Ну жив остался и слава богу, но теперь его

маршрут пролегал через всю Испанскую марку, через Барселону и Нарбуно. В Нарбуно тоже неплохая торговля. Особенно во времена, когда архиепископами

становятся церковные иерархи, осуждающие торговлю с мусульманами. В Барселоне этим не страдают.

В общем, схема рабочая, сработала два раза — сработает и в третий. Кристулфо умозрительно мог посчитать все цены, поборы и пошлины, расходы на дорогу.

Разве что в этот раз у него был весьма необычный для него самого товар. В своих мечтах Кристулфо надеялся получить за него прибыток в сотню солидов (5).

Товар шёл сам, привязанный к задку повозки на лёгкую, но прочную цепь.

Лошадьми Кристулфо не занимался — хлопотный товар. К тому же заработать на них хотя бы три-четыре цены нереально. А в этом случае подвернулся как раз

привлекательный вариант. Конюший графа Урхеля уговорил купить у него коня. Конь отличался необычной для местных лошадок статью и… наглостью.

Пугливостью, часто присущей лошадям, не страдал, ничего не боялся. Боевой конь, это даже купцу было понятно. Соблазн был в том, что Кристулфо уже знал,

кому он может продать этого коня в Тулузе, и к тому же конюший готов был взять толедскими клинками, что делало коня для купца ещё дешевле. Конюший же

просил за него двадцать динейро (6) мавров, что было хорошей ценой, но, как говорится, видели цены и выше. Риск был в том, что Кристулфо не разбирался в

боевых конях, поэтому постарался узнать историю появления коня у конюшего, не полагаясь полностью на слова Фернанда де Серка, графского конюшего. Как

известно, слово благородного простолюдину отличается от слова благородного благородному.

Коня в Сео-де-Урхель привели зимой пальярские (7) баски. Говорили, что поймали в горах сбежавшего от мавров коня, полностью снаряжённого для похода и под

арабским седлом. Конюший баскам поверил. Арабское седло ничего не значило, но то, что такого коня в графстве ни у кого не было, конюший прекрасно знал.

Баски много не просили, оценив дороже богатое снаряжение, чем коня. Так вороной попал к конюшему. Тот поначалу в нём души не чаял и даже не обратил

внимание на гибель двух конюхов из четырёх. Но жеребец де Серка не принял и всячески норовил угробить всадника. В конце концов, Фернанд отступил, поняв,

что конь его признавать не хочет, а бороться с конём за его благосклонность уже возраст не позволяет: всё время быть начеку, опасаясь собственного коня,

слишком даже для бывалого воина.

Кристулфо выразил сомнение в ценности коня, если он не принимает нового владельца, но де Серк его убедил, объяснив, что это обычное дело. Боевого коня

приучают жеребёнком. Такой конь вернее собаки и новому хозяину бывает приходиться потратить немало времени и обладать ангельским терпением, чтобы

завоевать дружбу такого животного. Конюший посоветовал купцу не наказывать жеребца насилием, за подобное конь как раз и убил тех двух конюхов. Под конец

де Серк показал фокус, который крайне удивил Кристулфо, но это же и убедило купца купить коня.

Де Серк объяснил, что иногда жеребец упрямится, отказывается куда-то идти или, например, брать удила. По словам конюшего, в этом случае помогает…

вежливость. Де Серк слегка поклонился коню и пригласил его рукой на выход из загона. Как раз до этого конюхи пытались его безуспешно вывести. Конь

отреагировал благосклонно и вышел. Затем по приказу конюшего конюхи с поклонами принесли седло и удила. С поклонами коню и тот, сохраняя царственную

неподвижность, позволил себя оседлать.

«Не знаю, кто его такому обучил, но обращайся с ним, как с благородным, почтенный Кристулфо, и у тебя не будет проблем с его поведением», — посоветовал де

Серк купцу. Тогда купец понял, что с такими фокусами он сможет продать жеребца франкам за баснословную сумму, даже если его боевые качества окажутся не

столь примечательными, как расписывал де Серк.

Цепь ему тоже подарил конюший, отметив, что у жеребца выдающиеся способности высвобождаться, а ещё он бесится от спутывания или привязывания к

коновязи. Ремни и верёвки разгрызает, держит его только цепь.

Купец в обращении с конём действительно придерживался совета де Серка, но ухаживал-то за конём слуга. Паршивец, конечно же, попытался проигнорировать

приказ хозяина, пока тот его не видит, но вороной и сам справился. Пару воспитательных ударов копытом быстро вернули слугу на верный путь.

Кстати, де Серк называл жеребца Негро (8), утверждая, что таких коней мавры завозят из Африки.

Такое обращение к Негру не осталось незамеченным и привлекло внимание юной домины. Кристулфо никогда не чурался развлекать благородных, прекрасно

понимая, что это не только потенциальные покупатели, но и личные знакомства, которые в определённый момент могут буквально спасти его шкуру. Поэтому,

когда его позвали к повозке и попросили дать объяснения, Кристулфо, угодливо кланяясь, охотно рассказал историю появления у него Негра, причём постарался

придать своему рассказу преувеличенно шутливую форму. Домина слушала его, приоткрыв рот. Кристулфо изо всех сил старался не пялиться на лицо домины,

иначе запросто можно было получить по хребту от кабальеро де Вийнева, стоявшего сбоку. Вблизи домина оказалась для купца ослепительно красива, и дело не в

женских чарах. Ничего, кроме лица и пальцев рук, купец не видел. Волосы были уложены и спрятаны под покрывалом, прижатым к голове невысокой шапочкой-

тиарой. Подвязки тиары под подбородком скрывали шею, голубой шенз (9) и лоба (10) более глубокого оттенка голубого, ближе к синему, прятали фигуру от

взоров окружающих мужчин. К тому же госпожа сидела в повозке, боковые пологи которой были приподняты для лучшего доступа воздуха, а также для

возможности общаться с купцом, не покидая повозки.

Тёмно-русые брови и серые глаза девушки указывали на влияние готской крови, а лёгкая горбинка на переносице намекала на примесь франкской крови. Домина

была юна, её бледная кожа на лице была абсолютно чиста, что придавало неземной флёр в глазах Кристулфо. «Чистый ангел!» — умилялся купец.

— И какой титул у вашего Негро? — глаза домины лукаво сверкнули. Де Вийнёв хохотнул над шуткой, а вот Кристулфо несколько растерялся. Вопрос был не

таким безобидным, как могло показаться. Дворянские титулы — последнее, над чем сейчас Кристулфо хотелось бы шутить в такой компании. Кристулфо

поклонился и развёл руками:

— Если бы я знал, ваша милость, но я всё равно не разбираюсь в африканских титулах.

Де Вийнёв одобрительно хмыкнул находчивости купца, чем только подтвердил его опасения. Однако в ребёнка, который только притворялся взрослой девушкой,

словно бес вселился:

— Представьте меня ему!

— Хм-хм! — Баннерет явно старался дать понять, что называть имена сейчас плохая идея.

Юную домину уже было не остановить, детский темперамент, целый день зажатый в повозке, развернулся подобно сжатой пружине. Она повернулась к де

Вийнёву:

— Пусть купец представит ему Вас (11), кабальеро Родриго, а Вы представите меня. Уже без купца!

Де Вийнёв лишь покачал головой, вздохнул и согласился на пока ещё безобидное дурачество, опасаясь, что в случае отказа следующая шкода будет уже

пожёстче. Все дружно направились к повозке Кристулфо, к которой был прикован Негро. Купец отбил поклон жеребцу, представил ему кабальеро и ретировался

подальше, перед этим попросив идальго быть осторожнее с жеребцом. Настал черёд кабальеро.

— Хм. Хм. Ваша милость, — наконец нашёлся как обратиться к коню де Вийнёв, — позвольте представить Вам её милость…

— Санча… просто Санча, — подсказала девушка.

— Её милость Санчу, — закончил кабальеро. Санча, теперь будем звать её так и мы, сделала лёгкий реверанс, и сразу после этого её глаза широко раскрылись, а

рот распахнулся в изумлении. Она тут же прикрыла ладонями нижнюю часть лица. Такая реакция вырвалась на ответное движение жеребца, очень уж похожее на

поклон. Медленный и чинный.

— Вы это видели, кабальеро Родриго⁈

— Угу, — де Вийнёв не знал, как реагировать и просто решил отнести произошедшее к чудному совпадению. Тем временем игра захватила Санчу. Она снова

превратилась из ребёнка в юную домину.

— Ваша милость! Вы, несомненно, благородного происхождения. Разрешите наш спор с кабальеро Родриго. Он считает, что вы обычный идальго, а, как по мне,

Ваш титул куда выше. Что скажете?

Ответ конского идальго на второй вопрос оказался не менее поразительным, но оставил совершенно противоположное впечатление. Лицо Санчи слегка

вытянулось, она недовольно нахмурилась. Жеребец в качестве ответа сделал пару шагов назад и движением шеи вбок натянул цепь, кося глазом на Санчу и

демонстрируя свои оковы.

«Теперь видишь мой титул?»

Санча повернулась к де Вийнёву, но тот лишь отрицательно покачал головой. Девушка поникла головой. В отличие от неопытной Санчи кабальеро, направляясь к

коню, прихватил с собой суму, из которой вытащил краюху хлеба и сверток с солью. Он посолил хлеб и протянул его Санче:

— Возьмите, Ваша милость. Угостите нашего нового знакомого. Кони любят подсоленный хлеб.

— Бедняжка! Мне очень-очень жаль. Позвольте угостить Вас этим лакомством, — Санча шагнула было к жеребцу, но была остановлена окриком Кристулфо.

— Простите, Ваша милость! Но Негро не просто так на цепи! Это очень злобный и опасный ско… создание!

Санча взглянула на жеребца, а тот спокойно смотрел в ответ, чуть повернув голову набок. И Санча смело шагнула к коню, протягивая на раскрытых ладонях

краюху хлеба. Кристулфо застыл в ужасе.

Негро коротко втянул воздух принюхиваясь, а затем аккуратно губами стянул краюху с ладоней девушки. Перебирая губами, запихнул хлеб в пасть и стал

пережёвывать, не спуская глаз с Санчи. Санча погладила коня по морде и, повернувшись к купцу лицом, объявила:

— У него прекрасные манеры и воспитание. Его милость Негро действительно благородного происхождения.

Весёлость Санчи пропала. Она сделала короткий прощальный реверанс коню и удалилась в свою повозку. Кабальеро и купец обменялись очень неоднозначными

взглядами. Кристулфо развёл руками, а потом, спохватившись, поклонился коню:

— Благодарю, Ваша милость, за терпение и сдержанность!

— Ваша милость? — эти слова уже предназначались кабальеро. Купец просил его отпустить. Де Вийнёв махнул рукой. Дурашливость Санчи ему была понятна,

но вот зачем так себя ведёт купец? Или он серьёзен?

* * *

Караван медленно двигался по холмистой равнине, следуя изгибающейся сообразно изгибам рельефа узкой дороге. Мушкила втягивал в себя необыкновенно

вкусный воздух. Пахло восхитительной солью и одновременно водой. Пахло близким морем. Должно быть, если взобраться на холм, а не объезжать его по

дороге, то можно было бы увидеть это море. Этот запах моря Мушкила запомнил с Альхесираса, но разбирать близость моря научился только в Валенсии. С

марабутом они не посещали других мест на побережье. Мушкила был уверен, что они очень далеко и от Альхесираса, и от Валенсии. Он всё же конь, а не

двуногий. Мушкила давно заметил, что двуногие в некоторых вопросах довольно беспомощны, если не сказать туповаты. Умудряются плутать там, где заплутать

просто невозможно. Мустафа, мархум, тоже этим грешил.

Мушкила вспомнил Мустафу и вскинул голову всхрапнув. От этого движения цепь сильнее зазвенела. Мушкила шёл за повозкой на цепи, один конец которой был

прикреплён к повозке, а другой к кольцам удила. Так двуногие оценили его умение вырываться и приняли меры.

На звон цепи обернулся один из двуногих, сидевших спереди повозки. Смерив коня внимательным взглядом, двуногий отвернулся, чтобы… поймать стрелу

лицом.

1 — Нарбуно — местное окситанское произношение. Для нас это город Нарбонна.

2 — Конруа — знамя. Феодальная боевая единица, насчитывающая одну-две дюжины рыцарей.

3 — Домина — читайте как «госпожа». Автор искал аналог слова «госпожа», который могли использовать предки испанцев в XI веке. Привычное нам «сеньора» и

уж тем более «сеньорита» не подходит. Слово сеньор только появляется в это время и даже, если дошло до Испанской марки, то в это время означает скорее

юридический термин в определении вассальных отношений, а не обращение. «Донна» войдет в обиход гораздо позднее. Дон изначально титул, принадлежащий

особам королевской семьи. Кстати, дон происходит от римского «доминус». Римское культурное влияние на Испанию огромно, как и во всей Европе, хотя

римской власти на Пиренейском полуострове пришел конец еще за четыреста лет до описываемых событий. Тем не менее еще столетия латынь будет лингва

франка для всей Европы. Однако знание латыни — удел образованных людей, к которым несомненно принадлежал купец Кристулфо. Поэтому он использовал

латинские слова в определении статуса благородных дам. Впрочем, Санчу корректнее называть доминула, но купец таких тонкостей уже мог и не знать. Автор не

нашел достоверного ответа на свой вопрос, поэтому далее в книге будет чаще встречаться «госпожа». Однако Читатель должен понимать эту условность.

Куртуазность еще не в чести, а дворянскому сословию в Испании всего пять-шесть поколений. Учтите, что баски себя считали от рождения благородного

происхождения. Вполне возможно, что нравы и обращения были сильно проще и грубее, чем мы можем себе представить в наши дни.

4 — Баннерет — командир конруа. Обычно это наиболее авторитетный и родовитый рыцарь в составе конруа. Конруа могут быть из одного феода, тогда

баннеретом будет сам феодал. Или объединять воинов из соседних феодов. Временные объединения тоже возможны, но встречаются редко, под особые задачи.

Например, как наш случай.

5 — Солид — римская золотая монета (4,55 граммов).

6 — динары, золотые монеты.

7 — Пальярс — соседнее с Урхелем графство Испанской марки.

8 — Негро на испанском черный. Черныш по-нашему.

9 — Шенз — длинное женское платье рубашечного кроя с рукавами, нижний базовый слой женского средневекового костюма.

10 — Лоба — второе платье, надевалось поверх шенза. Для лобы характерны узкие рукава, которые шнуруются или застегиваются на пуговицы.

11 — В испанском, как и в русском, есть обращение «вы» к одному лицу (в испанском такая форма даже не одна). Как можно догадаться, это обращение

изначально использовалось к лицам «благородного» происхождения. Но в испанском при обращении ко множеству людей существует отдельная форма, а в

русском та же самая «вы». Поэтому любителям деталей хочу отдельно отметить, что далее в тексте использование слова «вы» и «Вы» со всеми их производными

означает разные слова и, соответственно, разные формы обращения.

Глава 2

Засада была обустроена умело. Стрелки из луков и застрельщики с дротиками спрятались в низких кустах на склоне холма, вдоль которого ветвилась дорога.

Ветерок тянул от моря на холм со стороны дороги, но засадники не полагались только на погодные условия, которые могли в любой момент поменяться. В

торговой страже всегда имелись всадники, а их кони весьма чувствительны и могли почуять множество людей поблизости. Но в низинке справа от дороги

поблизости от засады неизвестно откуда оказалась падаль — туша оленя. Падаль воняла и привлекала мелких хищников и падальщиков. Так что если запах

тухлятины и не перебивал запах засадников, то вполне объяснял волнение коней для своих всадников, притупляя их внимание.

Так и вышло. Поднявшиеся застрельщики бросили дротики, а спустя пару ударов сердца следом полетели и стрелы лучников, которым требовалось немного

больше времени, чтобы изготовиться для выстрела после вскакивания с земли. Приоритетной целью для засадников были одоспешенные рыцари конруа.

Двигайся конруа компактной группой, то и шансов им засадники не оставили бы, добив выживших копейной атакой, сбежав по склону холма.

Конруа шёл в составе каравана, изображая торговую стражу, и это изменило весь расклад. Баннерет де Вийнёв выделил арьергард и авангард, оставив основную

часть отряда с повозкой госпожи. Авангард сразу после атаки оказался связан боем с конным отрядом, атаковавшим голову колонны, а вот арьергард пришёл на

помощь рыцарям, защищавшим повозку с женщинами. Фланговый конный натиск арьергарда ненадолго выровнял ситуацию, нанеся очень чувствительные потери

нападающим. Несмотря на разницу в классе, у защищающихся дела шли все хуже и хуже. Первые действия из засады обеспечили атаковавшим значительный

численный перевес. К тому же из-за холма в «хвост» каравану выехал запоздавший заслон, захлопнувший ловушку. Вооружение и слаженные действия засадников

на холме указывали на их принадлежность к наёмным профессионалам, а вот остальные отряды нападающих походили на откровенных разбойников,

разношёрстных по составу и вооружению. Рыцари конруа тоже не отличались стандартным вооружением, приятными лицами и комплекцией, но даже

обывательскому взгляду сразу было очевидно: вот нищие разбойники, а вот их более успешные собратья — владетельные рыцари. То есть те же разбойники, но

потомственные.

Разбойники, зашедшие с хвоста, выглядели совсем отребьем, кроме троицы предводителей, которые хотя бы были неплохо вооружены. К тому же дисциплина

нападающих тоже хромала на все четыре ноги. Вожаки не контролировали ни направление движения, ни алчность разбойников, которые тут же разбрелись по

повозкам, хапая жадными руками всё, до чего могли дотянуться. Слабая организация мгновенно сказалась на боевых потерях. Торговцы и их охранники рьяно

защищали свой товар и жизни. Один из предводителей разбойников заметил вороного коня, прикованного к повозке, и его глаза загорелись:

— Этот мой! — не удержался от мародёрки даже тот, кто, казалось бы, должен был пресекать её до времени. — Ух ты, какой красавец!

Разбойник погладил морду коня и ухватился за цепь. Определив, что её проще снять с колец удила, разбойник освободил вороного. За что и поплатился сначала

окровавленными пальцами, потом отдавленными ногами и, в конце концов, отбитыми потрохами.

Мушкила, получив свободу, огляделся. Купец Кристулфо лежал у повозки, скребя рукой по земле. Из-под глаза торчало древко стрелы. Повозка купца попала в

самый край основного «замеса», потому что шла следом за рыцарями конруа, которые в свою очередь следовали за повозкой юной госпожи. Купец в дороге

носил кольчугу, и нападавшие сочли его достаточно опасным, чтобы выделить стрелу. Мушкила подошёл к купцу. К этому двуногому у него ненависти не было,

хотя он и держал его на цепи, но обращался уважительно. Просто как к пленнику, за которого полагался выкуп. Такой подход Мушкила понимал и не имел ничего

против. Глаза Кристулфо были подёрнуты предсмертной мукой. Точно так смотрел Мустафа, когда не смог забраться в седло улёгшегося рядом коня. Мушкила

вздохнул, собираясь перешагнуть двуногого, но тот вдруг протянул руку и что-то забулькал, наполненным кровью ртом. Рука купца бессильно опустилась, и

жеребец продолжил свой путь.

Шум боя стих. Выжившие немногочисленные разбойники увлечённо потрошили содержимое повозок и поодиночке не представляли для Мушкилы угрозы.

Инстинкт подсказывал ему валить отсюда, «камни» тоже считали, что оставаться — прямой путь на рынок рабов. Жеребец свернул в прогал между

придорожными кустами, чтобы спрятаться от двуногих в низинах между многочисленных здешних холмов.

Здесь, за кустами Мушкила услышал жалобный крик, даже скорее плач:

— Сальво! Са-альво-о-о! — плач заглушал гогот двуногих. Двуногие хищники терзали своего жеребёнка. Мушкила опознал голос Санчи. К воинам соваться было

опасно, но что-то удерживало Мушкилу на месте. Жеребец уже решил уходить и двинулся вглубь зарослей, как голос Санчи зазвучал по-другому:

— Сальва матер деи! Серва проптер диос!

Слова франков Мушкила знал не очень хорошо, проведя среди них лишь зиму, но последние слова пригвоздили его к месту как молния. Эти слова он тоже не

знал, но их знали его «камни»! «Спасите, ради бога!» означали эти слова, и главное, они были правильными! Не «кривыми», искажёнными, как еле узнаваемые

слова франков. Мушкила двинулся на голос.

«Куда ты лезешь, аахмаку (12)!» — ругал себя Мушкила.

«Одним глазком посмотрим», — отвечали камни, подталкивая вперёд.

Жеребёнка, то есть ребёнка Мушкиле было жалко, но не настолько, чтобы совать голову в пасть хищникам. Однако подобное возбуждение «камней» он уже знал,

и оно обещало много новых открытий.

Дорога у повозки с мулами была устлана окровавленными телами защитников и нападавших вперемешку. Бой был окончен, но ощущение бедлама никуда не

делось. Раненые стонали и кричали, орал уязвлённый стрелой в круп мул, повозка женщин была перевёрнута, поэтому взбеленившийся от раны мул никуда не

делся. Возможно, он сам и был причиной, благодаря которой повозка оказалась на боку. Вдоль дороги то стояли, то метались туда-сюда уцелевшие кони,

оставшиеся без всадников.

Мушкила выглянул из-за повозки и, наконец, увидел уцелевших гомонивших двуногих, которые склонились над пищавшей Санчей. Вторая женщина лежала у

повозки лицом вниз, и по позе тела было видно, что неживая.

— Не рви платье, дурень! Оно денег стоит!

— Держи крепче ноги!

— Благородная бониту (13)! Благородных у меня ещё не было!

Девушку покидали силы, она уже не визжала. Ей сейчас хотелось лишь одного — чтобы её убили, поэтому, извернувшись, она укусила нависшего над ней

мужчину за нос. Тот зарычал и, вырвавшись, ударил Санчу наотмашь по голове. Его товарищи снова загоготали, ни капли не сочувствуя обладателю

прокушенного носа.

— Давай подол на голову! Нечего на неё смотреть, потом насмотришься! — посоветовал тот, кто держал Санчу за руки.

Двуногие по сторонам не смотрели, а Мушкила, убедившись, что двуногих только четверо, выскочил из-за опрокинутой повозки и, прежде чем наёмники

разобрались в происходящем, налетел на сгрудившихся мужчин, используя все четыре копыта.

Адекватно смог среагировать только тот, кто держал Санчу за руки. Он как раз был лицом повёрнут к повозке и смог увидеть атакующего коня, а увидев,

выпустил руки девушки и отпрыгнул назад, перевалив за валун спиной, перекатился, вскочил на ноги. Только вот ноги оказались на наклонной поверхности

склона холма, и когда наемник выпрямился, вставая, то его невольно повело вперед, навстречу копытам вставшего на дыбы жеребца.

Почувствовав свободу, Санча резко сбила руками подол с головы и… поджала ноги. Санча постаралась стать как можно меньше. Потому что вокруг неё по телам

насильников плясал, крутясь, жеребец и периодически оказывался прямо над Санчей. От страха быть раздавленной девушка зажмурилась, а когда открыла глаза,

вороной жеребец стоял к ней боком и прислушивался, прядя ушами, в направлении головы каравана. Шум боя оттуда больше не доносился, и это беспокоило

жеребца.

Санча пальчиком осенила лоб крёстным знамением и уставилась на коня. Без сомнения, это был тот самый вороной жеребец купца по кличке Негро. Санча

продолжала смотреть на коня, в голове у неё был сплошной сумбур от пережитого потрясения, руки хаотично двигались по телу, словно оправляя платье,

которое, конечно, пострадало, оголяя сквозь разрывы по швам белую кожу плеч. Слёзы высохли, организм уже знал, что спасён, но мозг подтупливал отставая.

Вскочившей на ноги Санче захотелось сесть на землю, ноги еле держали.

Вороной нагнулся к тюкам, вывалившихся из повозки, обнюхал разборчиво и схватил один из них зубами и мотнул головой, отправляя тюк прямо в Санчу. Санча

неосознанно поймала тюк, отступила на шаг, и лишь после этого задала себе вопрос. Какой? Вы удивитесь: чем закрыть прорехи в платье? Взгляд упал на

вывалившийся из повозки свёрнутый синий плащ-эсклавин (14). По нему прошлись копытами, но он был цел. Погода стояла сухая, грязи на дороге не было.

Девушка подняла плащ, отряхнула от пыли и привычным круговым движением рук накинула материю себе на плечи.

Конь двинулся в хвост каравана, а точнее, к видневшейся отсюда повозке купца Кристулфо. Через десяток шагов он остановился и обернулся на продолжающую

стоять и пялиться на коня девушку:

— Йо-хрым!

Санча вдруг отмерла и поспешила за конём, обегая стороной раненных и мёртвых людей. Что характерно, порученный конём тюк девушка не забыла прихватить

с собой. У повозки купца жеребец склонился над купцом. Кристулфо уже отошёл. Тогда Мушкила обошёл повозку сзади и просунул в неё свою голову по самую

грудь. Он задёргался и, совершив несколько мощных рывков, вытащил на край повозки зажатое зубами богато раскрашенное арабское седло.

Санча, до этого действовавшая бессознательно, стала приходить в себя и прекрасно поняла, чего хочет Негро. Она выпустила из рук тюк и взялась за седло, но

когда подняла его с повозки, то увидела перед собой Негро с попоной в зубах.

— Ах, да! — девушка вернула седло на место и взялась за попону. Разгладив попону Санча снова взялась за седло, прицеливаясь как бы побойчее переместить

тяжёлое седло на высокого для её роста коня и при этом не скомкать попону. Однако конь отодвинулся, замотав головой.

— Ах, да! — поняла девушка и вернула седло снова на повозку, чтобы взяться за седло с другой стороны. Теперь конь сам пододвинулся, чуть подогнув ноги.

Санча снова уставилась на коня, не понимая, что дальше.

— Ыхгрум?

— Ах, да, подпруга! — Санча много раз видела, как седлают лошадь, но сама это делала впервые. Затянув подпругу, она с повозки взобралась в седло. Негро

зубами поднял тюк с земли и закинул одним движением на переднюю луку седла, где тюк был подхвачен руками Санчи. В этот момент до Санчи дошло, что она

забыла про важную вещь — поводья!

Но Мушкила уже потрусил к знакомому прогалу в кустах. И вовремя: у опрокинутой повозки появились всадники, расправившиеся с авангардом,

сопровождавших Санчу конруа рыцарей.

* * *

Окончательно в себя Санча пришла уже верхом на Негро. Навык езды верхом у неё отсутствовал, что неудивительно. Недостаточно широкий для верховой езды

шенз задирался вверх, не только оголял ноги, но и оставляя безо всякой защиты внутреннюю часть бёдер, которые тёрлись о кожаное седло, что грозило

неминуемыми неприятностями. Но не это сейчас занимало мысли юной Санчи.

Санча горячо молилась, благодаря бога и всех святых за спасение. Успокоив себя молитвой, Санча обратилась с благодарностью к более земным сущностям.

Пригнувшись, она ласково погладила жеребца по шее, на что тот удовлетворённо фыркнул, словно принимая благодарность. Санча вспомнила, как она

дурачилась с этим Негро на привале, и вдруг её прострелила молнией догадка.

Когда Санчу тащили из перевёрнутого возка грубые руки разбойников, она кричала о помощи, хотя уже видела, что помочь ей уже некому. Санча во всю силу

лёгких воззвала к Деве Марии и окружающему миру на латыни, как учил её дядя епископ Эльна, в надежде, что окажется поблизости истинный кабальеро,

который спасёт её! И такой оказался рядом! Язык Библии чудодейственен, несомненно!

Благодаря провидению, Санча оказалась даже представлена ему, и, конечно, благородный идальго не мог оставаться в стороне с таким призывом о помощи

знатной домины!

Думаете, Санче было сложно поверить в благородное происхождение вороного коня Негро? Ничуть! Санча жила в мире, где за горами вполне могли обитать

драконы, с которыми воевали благородные и храбрые кабальерос. Почему бы за морем не быть стране, где обитают кони со своими конскими королями и

благородными конскими же идальго? Может Негро даже не простой конский идальго, а благородный дон (15) или даже целый конский инфант! Несомненно, у

него есть своя грустная история про изгнание и попадание в плен.

Доказательства? Что вы все ополчились против бедного, но благородного коня, попавшего в тяжёлые жизненные обстоятельства? Его действия сами говорят за

себя и подтверждают его благородное происхождение. А со временем и у него найдутся свидетели, которые смогут подтвердить его родословную (16).

И конечно же, ничто не мешает сказочному коню-инфанту по совместительству служить посланным Девой Марией ангелом-хранителем бедной Санче.

Ну а как ещё можно объяснить такое разумное поведение Негро?

Санча засмеялась, одновременно заливаясь слезами облегчения и счастья. Через весь пережитый ужас девочка Санча вдруг оказалась посреди настоящей сказки

со своим ангелом-хранителем лошадиным инфантом, его высочеством Негро!

12 — Аахмаку — дурак (араб.)

13 — Бониту — красотка (испан.)

14 — Эсклавин — плащ с капюшоном и, как правило, цельнокроеным рукавом. Для мальчиков поясняю: цельнокроеный рукав — выкройка рукава и полки (полы)

плаща из единого куска ткани, то есть рукава не пришиты, отсутствует шов между рукавом и плечом. Если уж так непонятно, то идите к… к девочкам.

15 — Дон — изначально так титуловались только члены королевской семьи. В дальнейшем распространилась на грандов, так называемых рикос-омбрес. А в

наши дни превратилось в форму уважительного обращения к мужчине. Измельчали доны.

16 — Большинство испанских дворян именно так и подтверждали своё происхождение.

Глава 3

Негро поводья не требовались, он целеустремлённо пёр через заросли, не позволяя сомнениям зародиться в голове у Санчи. В опасной ситуации женщина всегда

полагается на мужчину, такова природа. Способность Негро без промедлений дать копытом определённо относила его к разряду «мужчин» в этой ситуации. В

отсутствии «кабальеро» сойдёт и «кабальо». Конечно, позднее Санча задумается над тем, что происходит, но пока смертельная угроза заставляла просто

действовать, точнее, бежать. А пока везут, надо ехать.

Негро взобрался на пологий холм, заросший кустарником. Вблизи вершины он остановился и повернул голову, уставившись одним глазом на Санчу. Санча как-то

поняла, что конь хочет, чтобы она слезла. Хотя, возможно, дело было в том, что она и сама очень хотела слезть. Внутренняя часть бёдер уже горела, натёртая

седлом.

Жеребец поднялся на вершину, но так, чтобы не выделяться на фоне неба, выглядывал из-за верхних веток кустов. Таким образом он оглядел округу, некоторое

время постоял, а потом спустился к девушке, застав её за интересным занятием. Санча отвернувшись задрала переднюю часть подола шенза, и, слегка согнув

ноги, разглядывала свои бёдра. Услышав возвращающегося коня Санча быстро вернула своё платье на место.

Негро остановился у выступающего лесенкой камня, как бы приглашая садиться в седло. Лицо Санчи скривилось, она с кряхтением забралась на камень и

замерла в нерешительности. Девушка не знала, как обратиться к коню. Имелось подозрение, что обращение «кабальеро» в этом случае будет звучать

оскорбительно.

— Ваша милость, может, я пешком пойду?

Негро фыркнул. Санча с этим согласилась. Закончится всё тем же, только в дополнение к стёртым бёдрам у неё через час появятся сбитые ноги. К таким походам

она была не готова. Девушка сняла плащ и, сложив его в несколько слоёв, накинула на седло. Лишь после этого аккуратно в него забралась, предварительно

поправив длину стремян. В прошлый раз она до этого не додумалась, но практика — мерило истины. Не доходит через голову — дойдёт через ноги. Иногда это

происходит буквально. Негро, вывернув голову, снова пристально посмотрел на Санчу, как бы оценивая, всё ли в порядке. После этого двинулся, но изменения

Санча заметила лишь спустя некоторое время, отнеся облегчение от тряски к постеленному плащу. Негро пошёл иноходью.

«Удивительно! Разве так бывает? Чтобы и рысью, и иноходью?» — удивилась девушка, но потом разозлилась: «А так можно было? С самого начала⁈»

* * *

Отца Санча побаивалась. Он нечасто обращал на неё внимание, занятый своими делами владетельного графа Руссильона. Мужскую роль в воспитании

малолетней Санчи, а также роль духовника взял на себя эльнский епископ Суньер, приходящийся отцу Санчи Гийлаберу Второму кузеном. Суньер отличался от

многих священников тем, что действительно придерживался принципов церкви и соблюдал целибат. При этом епископ был чадолюбив, и часть нерастраченной

отцовской любви досталась маленькой Санче. Вместе с умением читать и писать на латыни. Гийлабер, узнав о таком умении дочери, лишь равнодушно пожал

плечами. В то время как брату Жерару от него доставалось за нерадение в освоении письма. Времена пошли такие, что простым идальго всё ещё было незазорно

оставаться неграмотными, а вот графам уже предосудительно не уметь хотя бы читать.

Впрочем, Гийлабер не был строг с дочерью. Просто мало интересовался ей. Настороженное отношение к отцу у Санчи, скорее всего, являлось приобретённым

чувством от матери Эстефании из рода графов де Фуа. От неё же в наследство достался характерный франкский нос с горбинкой и весёлый, временами

дурашливый характер. Матушка и сама крепко держала двор графа в своих маленьких ручках и натаскивала в этом свою дочь. Никакое образование Эстефания не

считала лишним, наоборот, считала его необходимым для воспитания будущих детей — её внуков. Благодаря наставлениям матушки Санча к своим юным годам

прекрасно умела шить, вышивать, петь, считать подати, владела каталонским, окситанским и франкским языками, хуже латынью и немного мавританским (14).

После гибели Жерара в войне с графством Ампурьяс отношение отца изменилось. Возраст Гийлабера приближался к шестидесяти годам, и других прямых

наследников у него не было. Внимание отца ещё больше напугало Санчу. Перспектива близкого замужества стала в полный рост и Санча понимала, что её мнения

в этом вопросе спрашивать не будут. Отсутствие ясных матримониальных планов в её отношении до сих пор было связано с наличием полноценного наследника.

Женихам, интересующим Гийлабера, был неинтересен брак с дочерью графа Руссильона при наличии другого законного наследника. Возможно, судьба Санчи

состояла в том, чтобы выйти замуж за одного из сильных вассалов отца, но с гибелью наследника ситуация поменялась. Для семьи графов де Руссильон настали

тяжёлые времена. Вооружённый конфликт с соседями — графством Амупурьяс шёл с переменным успехом, но чаще успех был на стороне родственников из

Ампурьяса. Деды сегодняшних графов были родными братьями. Впрочем, в родстве состояли практически все графские семьи Испанской марки.

Напор врагов Гийлабер уравновешивал успехами на дипломатическом поприще. После смерти наследника Жерара Руссильон от захвата спасло только

вмешательство графа Безалу и епископа Вика. С той поры Гийлабер активно искал мужа для своей дочери, который бы мог помочь ему отстоять графство. С

одной стороны, теперь такой брак привлекал многих — будущий муж мог наследовать графство, что было неплохим призом и приданым. А вот с другой… А с

другой смотреть надо совсем издалека. Дело в том, что каталонские обычаи не признавали наследование по женской линии, поэтому для подтверждения

легитимности соседям придётся предъявить крепкий военный кулак. Зато законы Арагонского королевства такое позволяли. Законы франков тоже допускали.

К обстоятельствам гибели сына Жерара у Гийлабера были вопросы. Он подозревал предательство, поэтому счёл разумным отправить дочь под крылышко ещё

одного дальнего родственника — архиепископа Нарбуно или Нарбона, как они себя называют. Матримониальные переговоры — процесс длительный. За это

время может случиться много чего неприятного. Чем больше граф думал, тем больше убеждался, что отправить дочь в Нарбуно — наилучшее решение. Между

Руссильоном и Арагоном лежали земли других графств Испанской марки. Это хорошо и плохо одновременно. Франки же сейчас сильны и, пожалуй,

предпочтительнее искать будущего зятя на севере. Смотрин Гийлабер не опасался. Архиепископ в силах оградить и защитить его дочь, а сама Санча была хороша

собой и прекрасно воспитана.

Так Санча оказалась в том злополучном торговом караване.

* * *

Негро перемещался очень осторожно, где-то быстро перебегал открытое пространство, а где-то подолгу стоял в кустах прислушиваясь. Несколько раз ему

приходилось возвращаться, заслышав голоса двуногих впереди на тропе. Три раза залегал в кустах. Если такой приём маскировки и вызвал удивление у Санчи, то

вслух девушка ничего не сказала, проворно вытаскивая ноги из стремян, чтобы не оказаться зажатой под тушей жеребца. Санча понятливо ложилась рядом, пряча

своё голубое платье за тушей вороного коня, чтобы не бросилась в глаза яркая ткань через просветы в зарослях. По разговорам всадников конного разъезда,

проезжавшего рядом, Санча разобрала, что ищут именно её.

Негро потихоньку уходил всё выше в горы, подальше от моря. Ни в сторону Периньяна, ни в сторону Нарбуно хода не было. Санча поняла своим женским умом,

далёким от военных действий, что напали на их караван непростые разбойники и целью была наследница графа де Руссильон.

«Вьехо (15) был прав. Предательство!» — сомнения в этом окончательно пропали, как и в том, что Негро послан ей ангелом-хранителем. Даже де Вийнёв не

справился бы лучше. Кабальеро непременно ввязался бы в какую-нибудь схватку, и что из этого вышло бы — большой вопрос. Разбойники собрали большую

силу, способную разгромить конруа. Даже Санче было очевидно, что это никакие не разбойники, а наёмники-кондотьеры, услугами которых пользуются все, у

кого есть на это деньги. Впрочем, невелика разница — наёмники не пренебрегали разбоем при подходящем случае.

Проплутав несколько часов, Негро остановился на привал, а судя по низкому солнцу, даже ночёвку. Сама Санча ни за что не нашла бы такое место. Негро

продрался через кусты, прошёл руслом ручья и нашёл распадок, с двух сторон укрытый скалами, между которыми протекал ручей. За скалой был поворот ручья

и поднятая площадка, словно созданная для стоянки. Место стоянки было укрыто зарослями кустов ниже и выше распадка. Заметить их тут невозможно,

услышать тоже, ручей забивал звуки. Пробраться тихо, не тревожа заросли тоже невозможно. Единственное, что могло их выдать — дым костра.

Только теперь, после всех треволнений дня Санча почувствовала, как же она хочет есть! Но ещё больше пить! Утолив жажду, Санча обратила своё внимание на

тюк, подобранный жеребцом в повозке и теперь притороченный к задней луке седла. Чтобы снять его, ей пришлось бы заходить в ручей — Негро утолял жажду,

стараясь пить там, где вода за камнями успокоилась и более прогревалась, чем на основной стремнине. Санча терпеливо дожидалась коня. Её взгляд деловито

обшарил все углы и нашёл неприятные находки. Похоже, место уже кем-то было облюбовано, но приглядевшись, она поняла, что косточки, которые привлекли её

внимание, были очень старыми. Тем не менее она тщательно прошлась по всей площадке в поиске более свежих. Лишь убедившись в их отсутствии, облегченно

вздохнула. Хищников только им не хватало до полного комплекта опасностей.

Когда Негро вышел из ручья, Санча известила коня о найденных косточках. Негро подошёл, посмотрел одним глазом и протяжно прукнул.

«Всё хорошо», — перевела для себя Санча и потянулась за тюком, чтобы спустить его на землю, то есть на плоскую каменную плиту, лежащую в основании

площадки. Из-за этой плиты площадка и не заросла кустами. Тюк был из тех, в которых возили провизию.

«Будет обидно найти в нём башмаки или посуду», — на ощупь в тюке была не одежда. Прежде чем потрошить тюк, Санча взялась рассёдлывать коня, чем

заслужила его одобрительный взгляд и довольное пофыркивание.

— О да! — девушка не удержала радостный возглас. В мешке всё же была еда. Если бы об этом спросили коня, то он не переживал бы на этот счёт. Тюк жеребец

выбирал по запаху съестного.

В мешке оказался сыр, хлеб, сушёные финики, вяленое мясо и даже маленький бурдюк с вином. Настоящий пир, да и много ли надо для девушки размером с

подростка. Однако воспитание взяло верх, и какой бы ни была голодной, Санча не набросилась на еду. Как учила маленькую Санчу матушка: графиня не садится

есть пока не убедится, что всё накрыто, слуги расставлены, всего вдосталь и все будут накормлены. С этим явно наметилась проблема:

— Ваша милость (16)! Что из этого вы можете есть? Хлеб? Ах да, вы любите соль! — Санча зашарила рукой в мешке и нашла там маленькую деревянную

солонку с притёртой крышкой на завязках. Ножа ожидаемо не было, и Санче пришлось рвать хлеб руками и раскладывать «блюда» на камне, предусмотрительно

расстелив сверху плащ.

Негро аккуратно подцепил губами с ткани свою порцию подсоленного хлеба и стал принюхиваться к полоскам вяленого мяса. Если Санча и удивилась

предпочтениям коня, то виду не подала, предложила кусочек. Мясо не было хорошо провяленным и пахло. Не как падаль, но нехорошо пахло, коню не

понравилось. Жеребец завершил своё участие в совместной трапезе, направившись к зелёным кустам. Долго выбирал, пробуя листья то с одного куста, то с

другого. Наконец, остановился у одного из растений и прилично его обглодал. Жеребец толком не ел весь день и мечтал сейчас о мерке зерна. Те листочки,

которые он постоянно срывал на ходу, можно было даже не считать.

Когда жеребец вернулся к девушке, та уже перестелила свой плащ в другое место и уселась на него, оперев спину на седло. Для лежанки Санча выбрала ту часть

камня, которую прогревало днём жаркое солнце, заглядывавшее в расщелину между скал. От камня снизу шло мягкое тепло, ручей дарил прохладу, а вечер

отогнал дневной зной. Санча уже приложилась к бурдюку, и действие вина возбудило в ней желание поболтать.

— А Негро Ваше настоящее… имя? Нет? — Санча верно интерпретировала мотание головой. — Как бы мне его хотелось узнать!… Оно каталонское? Нет.

Бакское? Франкское? Мавританское? Да? Правда? Я знаю очень мало имён мавров… Что нет? Вы же сами сказали, что мавританское? Не сказали? А ну да, но

дали понять! Не совсем мавританское? Ах, поняла! Оно не человеческое? Да? Да!

Довольная собой Санча продолжала разгадывать загадку, но дальше продвинуться не смогла. Арабских букв она не знала, поэтому и мысли перебирать буквы ей в

голову не пришло.

— Как же мне узнать ваше имя? — не оставляла навязчивую идею Санча. Конь начал выписывать передним копытом кренделя в воздухе, что навеяло девушке

смутные образы. Она даже вскочила и подошла к коню сбоку, чтобы внимательные понаблюдать за движением копыта. Озарение пропало, не проявившись.

Ничего не поняв, Санча вернулась к лежанке. Хмель продолжал действовать, к тому же девушка прикладывалась к бурдюку дополнительно, поэтому молчать уже

не могла. Потеряв интерес к разгадке имени, девушка переключилась на события прошедшего дня, стала выражать благодарность. Даже снова вскочила и обняла

коня, но сама же смутилась такой фамильярности. В итоге стала рассказывать свою историю.

Конь не уходил, и Санче казалось, что внимательно слушал. В конце концов, он приблизился и толкнул мордой бурдюк, отодвигая его от Санчи.

— Уф, Ваша милость! Вы прямо как моя матушка!… Всё-всё! Больше не буду, закрыла, убрала. Удовлетворены?

Обидевшаяся девушка прилегла головой на седло, но болтать не перестала. Вспомнила дневную обиду и аккуратно, не переходя границы, которые могли

затронуть гордость идальго, попеняла коню за сокрытие того, что иноходец. Потихоньку её болтовня стала включать продолжительные паузы, голос стал

переходить в бормотание, глаза девушки закрылись, и её разум провалился в сон. Однако её язык не поспевал за своей пьяной хозяйкой, поэтому последней

фразой выдал:

— Если бы и мой жених был такой…

* * *

Мушкила из болтовни двуногой понял едва половину. В какой-то момент Санча перестала реагировать на жесты и звуки со стороны Мушкилы, просившего

остановиться или пояснить подробнее. Жесты, выработанные на опыте общения с Афаром, с Санчей не работали. К тому же язык местных двуногих Мушкила

знал не очень хорошо, а Санча использовала много новых слов. Собственно, достаточно языковой практики Мушкила стал получать, только когда угодил к

Кристулфо. У купца был богатый круг общения, и хотя тот напрямую с конём общался крайне мало, но свои разговоры часто вёл рядом с повозкой. То есть рядом

с Мушкилой. Выручали и «камни», которые часто подсказывали значения тех или иных слов. Работало гораздо лучше, чем с языком амазихов, словно он

мучительно вспоминал язык. Только иногда накатывал острый вкус злобы. Мушкила не с первого раза, но понял, что это чувство не его собственное. Оно явно

приходило от «камней».

Потеряв надежду на диалог с двуногой, Мушкила перестал её останавливать, сообразив, что так на неё действует вино. Амазихи вино потребляли редко, а вот

местные франки часто пахли винным духом. Если вином пахло очень сильно, то франки начинали вести себя странно: они сами лезли под копыта или нарывались

на удар этими же копытами. Вера амазихов запрещала питьё вина, и только здесь, на севере Аль-Андалус Мушкила понял, что к чему. Вино плохо действовало на

двуногих, они теряли нюх и осторожность, а иногда и разум. «Камни» с этим были согласны, вино приносило двуногим больше вреда, чем пользы. Но запах вина

«камни» считали «вкусным».

Санча, вывалив всё, что было у неё на душе, заснула. Мушкила же задумался. Думать Мушкила стал часто, жизнь в неволе способствовала развитию

мыслительных процессов. Всё же часть смысла из болтовни Санчи он уловил, а сложив со своими наблюдениями и опытом, пришёл к выводу, что на девушку

вели загонную охоту. А в этом виде охоты Мушкила был спец. Причём он туго знал дело с обеих сторон на собственном опыте.

Прошедший день принёс Мушкиле новые ощущения и опыт. Ничего подобного он раньше не испытывал. Мустафу он воспринимал больше как вожака. Несмотря

на всю строптивость Мушкилы, Мустафе удавалось поставить дело так, как нужно именно ему. Мушкила сейчас понимал, даже если раньше не отдавал себе в

этом отчёта.

С Афаром они были приятелями, хорошо проводившими время в компании друг друга. Афар был для Мушкилы источником знаний и уникальной для него

возможностью общения. А вот с Санчей… Мушкила осознавал, что вожаком в этой паре стал он, но смотрел сейчас на спящую девушку, и его распирало

незнакомое чувство. Ему хотелось облизать ей голову подобно кобыле, облизывавшей своего жеребёнка. Хотелось стать над ней, расставив ноги, чтобы ни один

хищник не мог подкрасться. Сегодня он впервые не возмущался ноше на спине, даже внутренне.

И ещё одно: испражняться Мушкила пошёл вниз по ручью за поворот. Раньше он двуногих не стеснялся. Он знал, что такие действия, совершаемые

демонстративно, считаются у двуногих оскорблением, но на лошадей и прочих животных двуногие внимания не обращают. А тут такой выверт. Это чувство тоже

было новым для жеребца.

Прошедший день был полон сюрпризов. Те слова, которые остановили его во время нападения на караван, не шли из головы. Речь местных франков он

воспринимал как что-то отдалённо знакомое, но будто двуногие набирали в рот камней из ручья и пытались выговаривать нужные слова. Когда кричала Санча, её

голос прозвучал чисто и совершенно понятно. Эффект был такой же неожиданный и пугающий, как от звона из мечети франков, когда он услышал его в первый

раз. Сейчас к звону колокола Мушкила привык, разобравшись, что франки используют этот звук вместо призыва муэдзина.

14 — Под мавританским следует понимать диалект арабского, распространённый в Аль Андалус. Название мавров происходит от римского названия провинции

Мавретания, располагавшееся на севере Африки напротив Испании. Откуда и взялись берберы-амазихи. Берберы — более позднее европейское название.

15 — Вьехо — старый, старик (каталон.). Прозвище графа Гийлабера среди дворни. Графу к описываемым событиям стукнуло шестьдесят лет.

16 — Читателю может показаться неестественным постоянное обращение «ваша милость», да ещё и к коню. Насчёт коня согласен, но нужно учитывать, что

иного Санча не знает. А также нужно учитывать местный менталитет и язык. Например, современное испанское уважительное обращение «вы» (не путать с

обращением к группе людей) — usted образовано через трансформацию обращения vUeSTra mercED — ваша милость. При этом в тексте используется

обращение «вы», но в данном случае это адаптация на русский язык. Помимо фамильярного tu (ты) существовал и промежуточный вариант для применения

между равными vos, который сохранился в латиноамериканских версиях испанского и в наши дни.

Глава 4

Пробуждение Санчи было ранним, с первыми лучами солнца. Девушка немного замёрзла. Каменная плита больше не давала приятного тепла, остыла за ночь, и

под утро тянула тепло сквозь попону обратно. Сушняка у благородных дам, как известно, не бывает, но жажда мучила неимоверно. Наконец, главная причина, не

дававшая далее спать — настойчиво сигнализировал гидробудильник, взведённый с вечера щедрой порцией вина.

У Санчи обнаружились те же затруднения, что и у Мушкилы накануне. Она стеснялась в присутствии коня, поэтому пошла тем же путём — вниз по ручью.

Благородный жеребец, как истинный идальго, не подглядывал, хотя и проснулся с подъёмом Санчи. Ему было незачем, он и так всё прекрасно слышал, кто и чем

занимается в округе. Шум ручья ему при этом не мешал.

Вернувшись, девушка утолила жажду холодной водой из ручья и взялась за графские обязанности. Собирать подати оказалось невозможно, подданных

поблизости не наблюдалось. Значит, оставалось только кормить дружину в лице жеребца Негро. Остаток хлеба Санча выделила коню. Разложив угощение на

своём плаще, она поинтересовалась:

— Полагаю, нам следует вернуться в Перпиньян?

Жеребец отрицательно помотал головой.

— Ваша милость, после утраты всего, что у нас было с собой, продолжать держать путь в Нарбуно… нежелательно, — как правильно ходить в гости юная

графиня понимала. Без нарядов, казны и охраны её встретят совсем иначе, чем следовало бы.

Жеребец утвердительно прукнул. Такой ответ Санче тоже был понятен.

— Не понимаю Вас. Что же тогда мы будем делать? — нахмурилась девушка.

Вместо ответа жеребец направился к выходу из их укромного убежища. Растерявшаяся Санча двинулась было за ним, но Негро развернулся и мягко подтолкнул

девушку головой в сторону её лежанки.

— Вы хотите, чтобы я осталась здесь? — догадалась Санча. — Как долго? Когда Вы вернётесь?

Санча уже нащупала способ общения с конём и стала перебирать варианты ответов за него:

— К полудню?… Нет. К вечеру?… Да. Поняла. Вы намерены спрятаться и пересидеть, пока нас ищут по округе?

Жеребец утвердительно прукнул и ушёл. На разведку. Санча осталась наедине со своими мыслями. Не сошла ли она с ума после вчерашнего, во всём полагаясь на

жеребца и ведя с ним разговоры, как с разумным человеком?

* * *

Мушкила, избавившись от обузы в лице Санчи, занялся активной разведкой. Первым делом он проверил все тропы, ведущие обратно к Перпиньяну. Как

ожидалось, посты были везде. Мушкиле не было нужды прятаться. Большой опасности для него двуногие не представляли. Их посты были рассчитаны на

двуногих, а жеребцу беспокойство могли доставить, только если захотят прибрать бесхозное животное. Мушкила близко не подойдёт, а рассёдланного коня и без

поклажи попробуй догони. Раза три догнать его всё же пытались и однажды смогли зажать с двух сторон. На свою беду. Что там случилось со всадником,

упавшим вместе с лошадью в овраг, Мушкила выяснять не стал — спешил унести ноги.

К полудню Мушкила пришёл к неутешительному выводу: все пути в Перпиньян надёжно перекрыты и с Санчей верхом ему не прорваться. Мушкила перешёл к

проверке путей в Нарбуно, не забывая по пути про себя. Зерновые припасы отсутствовали, поэтому Мушкила ощипал всё самое сочное и зелёное, что попадалось

по пути. Заодно он встретил осёдланную кобылу, занимавшуюся тем же самым. Судя по снаряжению, оставшемуся на кобыле, она принадлежала одному из

рыцарей конруа. Где-то проявляя своё мужское обаяние, а где-то настойчивость и силу, Мушкила привёл кобылу за собой к Санче. В заросли по руслу ручья

кобыла идти не хотела, что неудивительно. Кусты росли густо, а дно ручья было выстлано булыжниками, на которых существовал риск переломать ноги.

Мушкила поступил как двуногий. Кобыла была осёдлана, так что жеребец взял пастью повод и повёл кобылу за собой. Привычка идти в поводу сработала, и

кобыла пошла следом.

Санча, заслышав шум в зарослях ручья, всполошилась. Слишком много шума для одного жеребца, но скрыться ей было некуда, разве что подняться по ручью

ещё выше. Так Санча и поступила, из кустов наблюдая за площадкой.

Мушкила, выбравшись на площадку, оглянулся по сторонам и тихонько всхрапнул. Девушка вышла, как только убедилась, что, кроме двух лошадей, больше

никого нет.

Что от неё требовалось, Санча поняла сразу и принялась рассёдлывать кобылу, перебирая вещи.

— Шоссы (17)! — искренняя радость слышалась в возгласе Санчи, обнаружившей в небольшом вьюке необходимые для себя «тряпки».

Дополнительно к шоссам в поклаже обнаружились пара наконечников для дротиков, оселок для заточки, войлочная попона, служившая воину походной

постелью, пара луковиц, чёрствая лепёшка и небольшой бурдюк с водой, разбавленной вином. По словам Санчи, вино для разбавления использовалось дрянное,

поэтому девушка вылила содержимой бурдюка в ручей без сожаления. Чистой воды было вдосталь, а в дорогу у неё оставалось вино, которое она сможет

добавить в бурдюк с водой, чтобы быстро не испортилась на жаре.

Попутно с сортировкой вещей, которая много времени не заняла, Санча делилась с конём результатом своих размышлений в одиночестве. Конечно же, о самом

необходимом в данный момент.

— Я придумала, как мне узнать ваше имя. Я буду перечислять буквы… это такие звуки, не совсем, конечно… неважно. А вы остановите, когда совпадёт с первой

буквой, то есть звуком вашего имени. Потом я добавлю следующую букву и так смогу разгадать всё имя. Хорошо придумала?

Ответ коня Санчу словно не интересовал, она даже не обернулась на него, приступив к перечислению букв латинского алфавита. Другого в этих краях не знали.

То ли буквы Санчи отличались от звуков, то ли Мушкила неудачно пытался сопоставить звуки с арабскими буквами, но занятие это убило прилично времени, пока

Санча вышла на искомое имя. Девушка произносила имя с ударением на первый слог. Неправильность ударения жеребец до «собеседницы» довести не мог, так и

осталось.

— Мушкила… какое странное имя. А что оно значит? — добиваться ответа тем же методом Санча не стала. Слишком муторным оказался способ. Мушкила же

пояснить всё равно не смог бы — не знал ещё нужных слов.

Чёрствую лепёшку девушка разделила пополам, но Мушкила отказался, прекрасно понимая, что листьями с кустов двуногая питаться не сможет, а сидеть в этом

убежище ещё предстоит неизвестно сколько времени.

— Мы уже можем покинуть это место?

Мушкила отрицательно замотал головой.

— Нас… меня ищут? — ответом было утвердительное прукание. — Разбойники не могут долго перекрывать дороги, это привлечёт внимание мытарей графов…

Полагаю, пары дней будет достаточно. Насколько наше убежище надёжно?

Мушкила переступил попеременно передними копытами, но этот жест Санче был пока ещё незнаком, и за ответ она его не приняла. Впрочем, ответ Санче не был

сильно нужен, из-за длительного молчания у неё снова началось недержание языка. На этот раз без всякой стимуляцией вином. Таким способом женский характер

выводил стресс, накопленный в напряжённом ожидании за день. Благо рядом оказались свободные уши, неспособные возразить против такого использования.

Санча стала рассказывать Мушкиле о том, как в графстве Руссильон организована борьба с разбойниками, и что с ними происходит в случае поимки. Будучи

членом графской семьи, знала Санча довольно много. Мушкила внимательно её слушал. Чем больше они общались, тем лучше конь понимал речь девушки.

Сегодня Санча использовала много новых слов, значение которых коню было неизвестно. «Камни» тоже почти не помогали. Но некоторые моменты Мушкила всё

же уловил. В частности если кто-то спасся из засады, то завтра тут будет военный отряд, а если нет, то реакция последует на два дня позже. Опять же, если не

идёт война, о которой Санче пока неизвестно.

Мушкила был уверен, что дороги в сторону Нарбуно также перекрыты, но проверить всё же следовало. По итогам размышлений кобылу Мушкила из убежища

увёл, но и оставаться поблизости кобыла не стала, увязавшись за жеребцом. Поскольку Мушкила целенаправленно шёл по своим делам, через некоторое время

кобыла, которую больше интересовала вкусная растительность, отстала.

Как ожидалось, тайные посты двуногих присутствовали во всех узких местах троп, ведущих на север. Рельеф местности в эту сторону начинал меняться и

попытаться пройти можно было. Враги на возвышенностях выставили наблюдателей, которые должны были навести на беглецов всадников с постов. С Мустафой

на спине вполне было возможно прорваться, малочисленные заслоны не могли перекрыть все. Быстрый Мушкила мог бы попробовать, а вооружённый всадник

смог бы отбиться от самых быстрых врагов. Но с девушкой на спине дело казалось безнадёжным.

Мушкила заметил ещё одну странность. Двуногие не нападали на других путников на дороге. Двуногие на постах прятались, но не сильно старались, поэтому

путники их замечали, но, как правило, поздно, чтобы сбежать. Мушкила наблюдал только один случай, когда разбойники остановили повозку с несколькими

двуногими, но проверив, пропустили, ничего не взяв и никого не убив и даже не побив.

Оставался ещё путь в горы, подальше от моря, но и здесь Мушкила испытывал сомнения. Это только кажется, что в горах легко спрятаться или затеряться. Если

вырос в этой местности, то может так и есть для двуногого. Коню же пространства в горах остаётся сильно меньше, в чём Мушкила уже убедился, скрываясь в

горах от преследовавших его леридцев. В этих горах двуногие сидели на перевалах и узких тропах, разделяющих долины. Охраняли свои охотничьи угодья друг

от друга. Так это понял Мушкила.

На фоне воспоминаний Мушкила в очередной раз насладился мыслями о свершившейся сладкой мести. Ненавистный Омар получил своё. В своих мечтательских

планах Мушкила задумывал утопить Омара при переправе через ручей. Даже место присмотрел. Он представлял, как будет слегка придавливать копытом на грудь

переломанного, но ещё живого врага, медленно погружая его голову и заставляя вдыхать воду. Он долго терпел измывательства Омара и его слуг и тогда желал

для негодяя медленной смерти. Но решётка в воротах показалась Мушкиле более надёжным вариантом. Всё же Мушкила Омара побаивался. Очень уж тот был

умным, коварным и изобретательным.

Марабут рассказывал Мушкиле, что месть не приносит желаемого удовлетворения, а только отравляет душу. Марабут считал, что милосердное прощение ближе

и милее Богу, ибо Бог сам милосерден и любит прощать. Мушкила был не согласен. И теперь точно нет. Мушкила считал, что свершившаяся месть сделала его

сильнее. Если бы он просто сбежал от Омара, то попадись повторно в такие же умелые руки двуногого, Мушкила совсем неуверен в том, что не сломался бы и не

покорился. А сейчас он точно знает, что не сломается. Он победил в тот раз, победит и в следующий. Если Бог шлёт ему такие испытания, то значит, он хочет,

чтобы Мушкила стал сильнее. Таков его путь. Марабут ошибался — Мушкила не малаик (18) и не расула (19). Бог дал ему непростую жизнь с разумом двуногого

и телом лошади. Бог дал ему «камни», которые раскрывают смыслы в его поисках нового. И Бог даёт ему испытания, чтобы он стал сильнее и зашёл как можно

дальше. Бог забрал у него Мустафу, чтобы ему стало ещё труднее, и он пошёл ещё дальше самостоятельно. Возможно, он увидит конец пути, если ему хватит сил.

Вспомнив о Мустафе, Мушкила вознёс свою дуа (20) о его благополучии в садах Джаннат и просил не наказывать марабута за его высокомерную ошибку.

Отвергнув возможность прорыва в сторону Нарбуно, Мушкила стал искать свободные пути в горы. Уже на территории заблокированной постами двуногих зоны

он встретил два отряда по несколько человек. Наткнувшись на третий, Мушкила понял, что двуногие не ограничились перекрытием дорог, но и активно ищут по

округе. Неприятное чувство кольнуло Мушкилу. Нечто подобное он испытал ещё в те времена, когда с Мустафой зарабатывали ставками на его боях с другими

жеребцами. Однажды Мушкила, преисполненный самоуверенности, чуть было не проиграл бой вожаку табуна, который не выглядел даже особо крупным и

сильным.

Мушкила уже примелькался, и разбойники обращали на него внимание. Это тоже беспокоило Мушкилу. Некоторые двуногие очень сообразительны.

Мушкила остановился обдумать мысль, пришедшую в голову: если у него разум двуногого, то не следует ли ему подумать как двуногий? Если бы он был

разбойником и часто видел коня в интересующем его месте, то что бы он сделал?

«Что-что, проследил бы за тупой скотиной!» — пришёл к досадному для себя выводу Мушкила.

Как ни хотелось Мушкиле проверить убежище с оставленной Санчей, но остаток вечера жеребец посвятил новому для себя занятию: разглядыванию хвоста. Так

он назвал свои попытки выявить наблюдателей и сбить их со следа. Для коня было очевидно, что… Нет, не так. Как раз коню такое неочевидно, но Мушкила

понимал, что следить за ним могут, как следуя позади, не упуская из виду, так и выслеживая по следам. В последнем случае преследователей он обнаружить не

сможет. Ведь если они не видят его, то и он не увидит их.

Пойти обратно по своим следам, чтобы столкнуться с ними нос к носу? Спрятаться двуногим будет сложно, они пахнут сильно, но не невозможно. К тому же

встреча может оказаться случайной. Он встретил три отряда, почему бы за той рощицей не оказаться четвёртому?

Если бы Мушкила умел улыбаться, то он бы улыбался. Конь сошёл с тропы, на которой оставались отчётливые следы копыт. Прошёл немного за кустами обратно

и остановился, чтобы понаблюдать из кустов за тропой, на которой остались его следы.

«Я — мощный! Как Ужасный Ужас!» — радовался своей задумке Мушкила, считая, что позаимствовал способ охоты у африканского льва.

Преследователи не появлялись. Солнце уже клонилось к закату, и Мушкила решил, что пора идти к Санче.

На подходе к убежищу Мушкила снова почуял неладное. Неладное выглядело как куча конского навоза на берегу ручья. Место было каменистым, и следы здесь

не отпечатывались. Мушкила задумался о том, могла ли кобыла оставить здесь такой след. Он не следил пристально за ней и теперь сожалел об этом. Мушкила

понюхал и почувствовал тепло. Значит, «свежее». Могла кобыла сюда вернуться?

Некоторое время Мушкила стоял и прислушивался. Не расслышав ничего подозрительного, конь полез в кусты. В этот момент у него снова разыгралась

подозрительность. Ему показалось, что кусты поломаны сильнее, чем если бы он продирался вместе с кобылой.

Завернув за скалу, Мушкила остановился, уставившись на пустую площадку. Совсем пустую. Ни попоны, ни двух сёдел, ни вьюков с них. Ничего.

Такая же пустота поселилась в груди коня. Он вышел на площадку и стал обнюхивать её всю, словно надеялся что-то найти. Собственно, так и было. Мушкила

искал кровь, но не находил её.

«Опять? Нет! Крови нет, тела нет. Значит, жива. Новое испытание? Тот навоз ещё тёплый, значит, к ночи далеко не уйдут, а там найду и в пасть вам ноги!»

17 — Шоссы — чулки. Этот предмет одежды носили и мужчины, и женщины. Для Санчи шоссы были спасением от натирания бёдер при езде верхом.

18 — Малаик — ангел.

19 — Расула — посланник. Ангел, посланный пророку с божьим словом/посланием. Ангелы имеют определённое предназначению/функцию. По мнению

марабута, ангелы, являющиеся людям, есть посланники — расула, иное не имеет смысла. Ангелы невидимы людям, ибо не имеют телесной оболочки.

20 — Дуа — молитва. Может произносится в мыслях и на родном языке (не арабском).

Глава 5

Стремительно темнело, но прежде чем густые вечерние сумерки окончательно скрыли следы, метавшемуся в разные стороны Мушкиле удалось рассмотреть

недалеко от убежища следы конной группы двуногих. Отпечатки копыт однозначно указывали на то, что лошади шли под грузом.

Собственно, найденные следы были единственным успехом Мушкилы в качестве следопыта. До остального он дошёл логическим путём. На его лошадиный

взгляд, которому можно было доверять, ибо Мушкила, несомненно, являлся лошадью, к убежищу у ручья было три подхода, удобных для лошадей с грузом, то

есть для верховых двуногих. Как таковых тропинок здесь не было, а скалы вперемежку с густой растительностью ограничивали свободное передвижение. Особо

это касалось всадников, пешие двуногие могли себе позволить больше. Однако все поисковые группы, которые встречал Мушкила, были конные. По одному из

путей пришёл сам Мушкила. Следовательно, остальные два жеребец и рассматривал в первую очередь в своём поиске. Обнаружив следы, Мушкила не стал терять

время, уповая на то, что не ошибся. И на свою удачу, конечно.

Как только окончательно стемнело, Мушкила перешёл на «тихий шаг», чтобы не обнаружить себя раньше времени и, что немаловажно, не поломать ноги на

каменистой почве. Предосторожности оказались лишними. Вскоре вышла луна, неплохо освещавшая округу. По крайней мере, для Мушкилы отражённого света

луны было достаточно. Не успел жеребец пройти половину фарсаха, как заметил отсвет костра на крупных камнях невдалеке.

Мушкила намеревался аккуратно подкрасться к вражескому лагерю по всем правилам военной науки, высмотреть стражу, спланировать нападение таким образом,

чтобы у дезорганизованного противника не получилось сразу начать преследование, но всё пошло бодрым потоком, как конский навоз по руслу ручья. Когда

жеребец подкрался кустами поближе к горящему костерку, чуткий слух Мушкилы расслышал происходящее в лагере. А в лагере разбойники продолжили

заниматься тем, на чём остановил их Мушкила в прошлый раз — мучили девушку. Санча только всхлипывала, уже не сопротивляясь.

Мушкила отличался от обыкновенной лошади тем, что умело и агрессивно действовал корпусом. Обычно лошадь если и нападает сама, то встаёт на дыбы,

угрожая копытами. Мушкила же таранил грудью, давил боком, не давая противнику изготовится или отступить. Многократная разница в весе по сравнению с

двуногим давала коню преимущество. Двуногий ничего не мог противопоставить по силе, только цепкие руки, которыми пытался ухватиться за сбрую или гриву.

Это мало помогало против копыт, ведь мало у кого из двуногих имелась надёжная защита ног. Удар копытом по нижним конечностям разжимал самые цепкие

руки. Если двуногий всё же умудрялся проскочить сбоку, то удар задними ногами был ещё сильнее и надёжно выключал врага из боя. Главная опасность исходила

от двуногих, успевавших выхватить острое железо, которое при отсутствии конского доспеха грозило Мушкиле фатальными неприятностями. Поэтому Мушкила

атаковать изготовленный пеший строй не любил, а на дыбы, если такое всё же случалось, не вставал, считая такой приём неоправданной потерей времени и

способом напроситься на наконечник копья в мягкое брюхо.

Злость захлестнула Мушкилу моментально, оставляя лишь одно желание — разметать врага. Разъярённый жеребец ворвался на пространство, освещённое

костром, безо всякой подготовки атаки. Единственный, кто мог бы оказать сопротивление — сторож, сам стоял лицом к костру, наблюдая за товарищами и

ожидая своей очереди. Он был стоптан первым. Короткие яростные крики, сменившиеся криками боли, лишь усугубляли впечатление от страшных звуков

рычания, исходивших от жеребца. Ночью сложно полагаться на глаза, а уши громогласно сообщали о нападении крупного страшного зверя. Мало кто распознал в

напавшем чёрном звере обычного коня.

Отряд двуногих был небольшой, всего пять человек. Расправа была короткой, можно сказать молниеносной. Двуногий, продержавшийся дольше всех, успел

набрать воздуха в легкие и проорать только три раза, а теперь хрипел от невозможности вдохнуть из-за проткнутых рёбрами лёгких. Мушкила навис над

девушкой, к которой, должно быть, вернулись силы. Иначе трудно было объяснить громкий и протяжный визг, извергнутый из недавней жертвы насилия.

Чтобы успокоить Санчу, Мушкила потянулся мордой к её рукам, которыми она закрывала от страха лицо. Почувствовав дыхание зверя вблизи, девушка с рёвом

от ужаса замахала руками. В этот момент Мушкила в свете луны, наконец, увидел зарёванное лицо Санчи.

А это была не Санча!

Мушкила от такой неожиданности отскочил. Девушка, получившая немного свободного пространства, извернулась и в чём была, то есть совершенно нагая, со

сдавленным писком юркнула в ближайшие кусты. По удаляющемуся шуршанию камней Мушкила пришёл к выводу: местная. Такую скорость в темноте и так

долго, ни разу не вскрикнув, напоровшись на что-нибудь, могло развить только существо, давно обитавшие в этой местности.

Чувство облегчения сменилось не менее сильным чувством досады. Мушкила прислушался к округе. Если в состоянии ярости жеребец ломал любое

сопротивление, то в подобном состоянии он будет мстительно выискивать любого выжившего.

Фыркнув, словно в землю плюнул, Мушкила продолжил путь между холмов, выкинув сбежавшую из головы. Следовало убедиться, что он действительно ошибся

и этот отряд не попался ему по досадной случайности.

Прорысив под светом луны приблизительно ещё фарсах, Мушкила нашёл селение местных двуногих, но убедился, что больше двуногих по пути не было. По его

прикидкам с момента нападения на убежище и до заката враги никак не могли пройти больше двух фарсахов.

Местные для своих селений выбирали труднодоступные места, из чего следовало, что места были неспокойные. Двуногие предпочитали терпеть неудобство

доступа в свои жилища, зачастую забираясь на скалы по лестницам. Таких селений Мушкила насмотрелся изрядно, путешествуя с Кристулфо. В этой местности

горы снижались к морю, и природных мест, удобных для обороны, встречалось меньше, но двуногие всё равно старались строить жилища на холмах так, чтобы

хотя бы с одной стороны имелся обрыв. Селения не всегда имели стены. Чаще их роль выполняли выстроенные вплотную дома с одним проходом — воротами.

Всаднику в такие ворота въехать бывало затруднительно — высоту ворот ограничивали брёвнами, реже каменным сводом и ещё реже каменными плитами.

Иными словами, всячески затрудняли прохождение сквозь ворота большими силами.

Селение, которое обнаружил Мушкила было совсем небольшим, расположившимся на языке земли, ограниченном двумя сходящимися каменистыми оврагами.

По дну одного из оврагов протекал ручей, журчание которого отчётливо слышалось в ночи. Мушкила подобрался тихим шагом поближе к стене домов и

прислушался. Скот двуногие на ночь загоняли внутрь. Мушкила слышал редкое блеяние овец и шумное дыхание волов. Двуногие вели себя тихо. У ворот время от

времени раздавалось шуршание. Раздался стук дерева о камень, легонько звякнуло железо. «Сторож. Один», — решил Мушкила. Других звуков из селения не

приходило. Никаких криков или стонов. Или чужих в селении не было, или все уже спали. Ярость Мушкилы больше не управляла его действиями, оставив лишь

ровную злость, в любой момент способную перерасти в жажду убийства.

Одновременно с тем, как Мушкила стоял и прислушивался, он прикидывал, как ему проникнуть в селение. Получалось, что силой никак не проникнуть.

Оставалось применить хитрость, но не было уверенности в том, что Санча находилась внутри. В любом случае, если она внутри, то до утра с ней уже ничего

нового не произойдёт, а вот если её здесь нет, то Мушкила теряет время. Жеребец направил свои копыта обратно. Следовало проверить второй путь от убежища.

Поиски на втором пути отхода тоже не дали результата. Этот путь вёл в сторону моря, а через половину фарсаха стал разветвляться. Мушкила потратил большую

часть ночи, пытаясь проверить все возможные пути на удалении двух фарсахов. В довершение свалившейся беды пропала луна.

Рискуя поломать ноги в темноте, Мушкила заторопился к обнаруженному ранее селению двуногих, по пути обдумывая способ проникновения. Получалось плохо.

Тогда Мушкила обратился к проверенному способу — задал себе вопрос: что делал бы в такой ситуации Мустафа? И ответ пришёл моментально:

«Ты же конь, олух!» — Мушкила даже остановился, удивляясь самому себе. — «Сами пустят».

Мушкила снова бодро поскакал к селению, мысленно погладив себя по морде, как сделала этого Санча недавно. Санча… Мушкила всхрапнул злобно, пообещав

самому себе притворяться доброй коняшкой, пока не найдёт Санчу. Он даже позволит себя привязать. Обычно двуногие не утруждают себя, привязывая лошадей.

Накидывают поводья вокруг бревна и могут сделать узел, который держит лошадь, но развязывается, если потянуть за свободный конец. Пусть лучше в нём видят

обычную отбившуюся лошадь, так ему будет легче.

Загон внутри селения может оказаться проблемой. Обычно их строят добротно. Но не будут же его держать там днём? Пастись всё равно будут выводить. Другое

дело, что Мушкила может потерять время, если Санчи не окажется в селении или он не сможет к ней подобраться. И совсем плохо, если девушку уже уведут до

того, как он добежит до ворот. Мушкила поднажал. Небо со стороны восхода перестало быть чёрным, да и ночь перестала быть непроглядно тёмной. Скоро

рассвет.

Мушкила не понял, что его остановило. То ли призывное короткое ржание, то ли стук копыт, то ли движение в кустах. Может, всё вместе. Жеребец замер, и сам

отступил с тропы ближе к кустам. На всякий случай. Чувства не обманули его. Из кустов вышла кобыла. Как Мушкила определил, что кобыла? А как мужчина

определяет в темноте женщину? Конечно, бывают ошибки, но в данном случае Мушкила кобылу узнал. Это была знакомая ему кобыла. Более того, это была та

самая кобыла, которую он приводил к Санче в убежище!

Как же в этот момент Мушкила жалел, что лошади не разговаривают!

Запах кобылы подсказывал, что Мушкила стал ей немного более интересен, чем раньше. Как жеребец. Иначе она не привлекла бы к себе его внимание. Чудо

какое!

Мушкила радовался, но не интересу течной кобылы, как можно было подумать. Кобыла была снова кем-то осёдлана! Мушкила точно помнил, что отпускали её

расседлав. Но не это главное. Мушкила узнал седло. Это было его седло!

Ну то есть не совсем его седло, но то самое седло, которое он позаимствовал из повозки Кристулфо, и на котором увёл на себе Санчу. Кроме того, к седлу был

приторочен вьюк, но в его принадлежности Мушкила сомневался.

«Так-так, что же получается? Получается, что кобыла снова попала к двуногим и именно к тем двуногим, которые побывали в их с Санчей убежище и забрали

Санчу и все вещи, включая это самое седло!»

«А почему кобыла снова без присмотра? Раз под седлом, значит, сбежала?»

Мушкила оглянулся по сторонам. За следующим холмом должно быть место ночного лагеря, который он растоптал вместе с его обитателями. Лошади у них

определённо были, и они разбежались при его появлении. Получается, кобыла была с ними? Получается, они и есть те двуногие, которые побывали в убежище?

Тогда Санча должна быть с ними! Но её с ними не было!

Мушкила испытывал странное желание сесть на круп. Так многие двуногие делали, когда хотели обдумать проблему. Мустафа так тоже делал, но он был

двуногим действия. Его любимая поговорка была: «лучше сделать и пожалеть, чем не делать и всё равно пожалеть». Но коню сидеть неудобно, а лежать времени

не было. Ясно же — надо бежать. Вот только определиться надо: куда бежать?

Прежние намерения Мушкилы оказались под вопросом. Его знание повадок двуногих отвергали возможность того, что часть двуногих ушла ночевать в селение,

захватив Санчу. Расстояние между лагерем и селением было небольшим. Возможной причиной того, что разбойники не стали ночевать в селении, была как раз та

девушка, которую спас Мушкила. Скорее всего, она из того селения. А может, их и не пустили бы в укрепление, этого Мушкила знать не мог. Таким образом,

селение — последнее место, где следует искать Санчу. Мушкила не отвергал такую возможность, но сильно сомневался.

Мушкила задумался. Кобыла, не получающая должного внимания от жеребца, тоже задумалась.

К жеребцу вернулись мысли, которые он упорно гнал от себя. Мушкила вздохнул и двинулся к месту разгромленного лагеря. В этот раз Мушкила не торопился,

принюхиваясь к кустам и камням, заглядывая в овраги и расщелины. Он искал следы крови и тело. Результатом поисков оказался свежий труп. Мушкила замечал,

что после смерти двуногие пахнут по-другому. Но в этом случае опознание было быстрым. Это точно была не Санча. Тело принадлежало мужчине. На вид уже

немолодому. Должно быть, попутчик той ночной неудачницы.

«Этого двуногого убили, а схватив девушку, не стали идти дальше в селение», — решил для себя Мушкила.

«Волки, как есть волки! Хищники! Ненавижу!»

Рассвет застал Мушкилу в лагере посреди трупов, на которые претендовали тявкающие из кустов лисицы. Мучимый дурными предчувствиями, Мушкила с

маниакальной дотошностью обшарил все ближайшие кусты и укромные уголки. Разворошил горку камней, под которой обнаружил тело двуногого. Это

оказалось старая могила, ссохшийся труп почти не пах. Осознав ошибку, Мушкила бросил могилу как есть.

Ничего не найдя, Мушкила пошёл обратным путём в сторону убежища, попутно обшаривая все кусты. Кобыла всё же увязалась за ним. Другого видного

мужчины на горизонте не наблюдалась. Так чего разбрасываться?

Мушкила вернулся к исходной точке — к входу в убежище. Ощущение досады потихоньку заменило отчаяние. К чувству потери примешивалось ещё что-то.

Словно гиены разорвали жеребёнка твоего табуна, а ты стоял и ничего не делал.

ЩЁЛК! В глазах Мушкилы потемнело от внезапной сильной головной боли. Так же резко, как потерял зрение, он вдруг прозрел. Это было видение, словно сон

наяву.

Он был в саду. Именно сад, ровные, одинаковые цветущие кусты не встречаются в дикой природе. Как и ухоженные дорожки. Перед ним мелькнули дети

двуногих. Девочки, ещё совсем жеребята, разного возраста. Одна на голову ниже другой. Девочки были одеты в туники из лёгкой светлой ткани цвета ближе к

белому, чем к серому. Дети со смехом разбежались в разные стороны, скрывшись в кустах, из которых стали звать его:

— Тата, найди меня!

— Я спряталась! Найди меня, тата!

Чувство безмятежности и счастья переполняла Мушкилу. Он засмеялся и… Видение пропало. Мушкила стоял ошарашенный. Не видением, а осознанием, что

оказался в этом видении двуногим! Он смеялся как двуногий и у него были руки! Причём не слабые тонюсенькие «цеплялки» двуногого, а сильные, крепкие руки,

уже слегка изнеженные, но все ещё способные держать копьё. Этот факт смены восприятия верхних конечностей двуногого отрезвил Мушкилу. Жеребец понял,

что то был «сон камней», скорее всего, кусочек памяти. А ещё чуждым элементом оказался язык, на котором говорили дети. Мушкила в видении понимал его, но

он также был уверен, что это незнакомый ему язык. В этом «сне» дети были младше Санчи, но вызывали похожее чувство.

Мушкила тихонько протяжно заржал, жалуясь. Неужели для прохождения испытания недостаточно силы и храбрости? Что ещё нужно? Удача? Ум? Что? Ему не

удалось разгадать врага. Мушкила вслух жаловался на несправедливость. Шансы спасти Санчу из рук врагов утекали с каждым часом. Возможно, их уже не

осталось вовсе.

«Где же ты, Санча?»

Глава 6

Не сказать, что случившееся оказалось для Санчи неожиданным. В отсутствие Мушкилы она сидела в своём убежище тихо, прекрасно осознавая, что защита

убежища мнимая, всего лишь заросли кустов в неожиданном месте. Поэтому шум в зарослях снизу по ручью врасплох её не застал, но напугал всё равно изрядно.

Вещей на площадке было много, только пара сёдел чего стоили. Никакой возможности спрятать их у Санчи не было. Русло выше по ручью она уже проверила,

так как делать ей было нечего, а куда вёл ручей, понимать хотелось. Да и искала путь отступления или хотя бы ещё какую норку, чтобы спрятаться.

Ручей через два-три десятка шагов упирался в скалу, под которой змеилась горизонтальная расщелина. Ширина расщелины была лишь голову просунуть, из

темноты веяло холодом. Из неё и изливался ручей. До расщелины русло поросло переплетёнными ветвями кустов. Добраться до истока можно было только на

карачках, почти ползком над камнями, между которыми текла холодная вода ручья. Затащить туда громоздкие тяжёлые сёдла — нечего и думать. Поэтому, когда

Санча заслышала мужские голоса за кустами у прохода в убежище, то, схватив наконечник дротика, который использовала вместо ножа, Санча, бросив все

остальные вещи, полезла под кустами к найденной ранее расщелине.

Продираясь под ветками кустов, она расслышала шелест перерубаемых веток — кто-то не хотел сильно утруждаться, продираясь через кусты.

Гомон довольных мужских голосов, обнаруживших вещи на площадке, застал Санчу уже у расщелины. Девушка замерла в ожидании. Сердце стучало где-то в

горле, одежда наполовину вымокла в холодной воде, но Санча не замечала ни воды, ни холода подземного ручья.

— Педро, сходи, проверь дальше по ручью. Тут кто-то должен быть! Я нутром чую! — послышался густой мужской бас. В других обстоятельствах можно было

бы сказать, что говоривший обладал очень приятным сочным голосом.

— Чего сразу Педро? Я вам собака, что ли? Чтобы по кустам таскаться… — недовольно огрызнулся, по всей видимости, Педро.

— Иди-иди, ты самый низкий среди нас! — продолжал настаивать обладатель баса.

— Ничего не ниже! Я даже выше тебя, Гонзо! — возмутился Педро.

— Низкий, я видел, как ты вставал на чурбан, когда за селянками подглядывал! — гулко расхохотался Гонзо. Ему вторили ещё несколько мужских голосов.

Кусты затрещали в направлении затаившейся Санчи. Опозоренный Педро всё же полез проверять ручей. Санча лаской заметалась вдоль расщелины, ища выход.

Выхода не было. Был только вход под скалу в виде расщелины. Практически в последний момент Санча от отчаяния решилась и скользнула в черноту.

Ползти много не пришлось, локтя полтора, не больше. Затем мокрый камень под грудью Санчи провалился куда-то вниз, и девушка с головой погрузилась в воду.

Новая напасть странным образом мобилизовала Санчу. Она не заметалась, не закричала, даже не охнула. Наоборот, мысли потекли упорядоченно и прагматично.

Она быстро нащупала, что находится в небольшом озерце, скорее огромной ванне, неглубокой, но заполненной ледяной водой. Скользнув к противоположному от

расщелины краю, Санча замерла в темноте, готовая погрузиться с головой, если клятый «низкий» мерзавец Педро решит засунуть свою голову в расщелину.

Так и случилось. Педро добросовестно осмотрел тупик и даже пригнулся у расщелины. Убедившись, что расщелина имеет низкий свод и заполнена водой, Педро

счёл свою работу выполненной и вернулся к товарищам.

Однако Санча сидела, погрузившись в воду, насколько смогла задержать дыхание, при этом тараща глаза, пытаясь сквозь воду рассмотреть голову Педро на фоне

расщелины. Но даже когда низ груди непроизвольно дёрнуло, сигнализируя, что воздуха больше нет, Санча медленно вытащила из воды голову, чтобы без

всплеска лишь втянуть ноздрями воздух с поверхности воды. Холод сковал не только тело Санчи, но и разум. Страх работал как грелка, горяча кровь. Разум

Санчи при этом словно отстранился и заморозился, оставаясь невосприимчивым к страху, заперев его в теле.

Сколько Санча просидела в подземной ванне, она сама не помнила. Сколько смогла. Она настолько сильно боялась попасться в руки преследователей, что

предпочла бы замёрзнуть в этом ручье.

Вылезла из расщелины Санча очень осторожно, подолгу прислушиваясь. Наконец, выбралась целиком. Её тело с облегающим вокруг мокрыми шензом и лобой

оказалось на воздухе, и только в этот момент организм сам сообразил, что замёрз. Санчу буквально скрутило судорогой: левую руку выпрямило, и она не могла

её согнуть, правая, наоборот, тряслась, перебивая стук зубов. Спину ломило, ноги невыносимо болели, словно их пытались вывернуть за стопы. Сколько

продолжались мучения, Санча сказать не могла, время словно остановилось для неё.

Как оказалась на тёплой каменной плите Санча не помнила. Если бы не эта согретая за день благодатным солнцем тёплая каменная поверхность, то, может, Санча

и не пришла бы в себя, оставшись на камнях ледяного ручья.

Прямые лучи солнца уже не попадали на каменную площадку — темнело. Очнувшись, Санча с удивлением обнаружила обёрнутый вокруг шеи свой синий плащ.

Как он оказался с ней, девушка не помнила. Даже уверена была, что последнее, о чём она могла подумать при бегстве, был бы этот плащ-эсклавин. Однако при

зрелом размышлении Санча поняла, что плащ оказался с ней неспроста. Останься плащ на площадке, и у разбойников было бы доказательство её присутствия в

этом убежище. Тогда они вряд ли бы ушли так быстро. Попону же с сёдлами мог оставить кто угодно. Углядев в этом происшествии происки провидения,

девушка встала на колени и стала горячо молиться, но тихо. Шёпотом. Не забыв перед этим расстелить промокший плащ на камне для просушки. Ей предстояло

ещё пережить эту ночь. В сырой одежде после ледяной ванны… Несмотря на всю свою набожность, Санча понимала, что божественный промысел на сушку

белья не распространяется.

Согретое тело вернуло все накопленные за вечер эмоции в голову, и у Санчи случилась тихая истерика. То ей казалось, что нужно немедленно убираться из этого

места, то, наоборот, забиться снова в расщелину с источником. Лишь мысль о Мушкиле остановила галоп мыслей, подстёгиваемых пережитым страхом.

«Мушкила! Мой ангел-хранитель! Как же он найдёт меня, если я уйду? Как я найду его? Он должен был вернуться к вечеру! Но его всё нет. Что же случилось?

Может, он не смог прийти из-за тех разбойников? Может, он уже был, но не нашёл меня? Может, он видел меня на камне и снова ушёл? Ну, конечно! Плащ!

Откуда взялся плащ? Его принёс Мушкила, пока я спала!»

Где конь и где плащ, как конь мог укрыть её плащом с помощью копыт, Санче в голову мысли не пришло. Зато мысли о Мушкиле заставили Санчу взять себя в

руки. Немного подумав, Санча стрельнула глазками на кусты, закрывающие вход в убежище, и сняла лобу и шенз, покрывало с волос. Одежду девушка

расстелила на тёплых камнях для просушки, а сама распустила волосы и приступила к их расчёсыванию. Пальцами, гребня с собой не было, остался с вещами в

повозке. Вскоре к пальцам присоединилась обломанная веточка. Разъединять спутавшиеся волосы оказалось проще веточкой, чем пальцами. Такое медитативное

занятие одновременно с бесстыдным поведением успокоило девушку, отвлекло от произошедшего и вернуло способность размышлять здраво. Например, до

Санчи дошло, что Мушкила никак не мог обернуть её плащом, пользуясь лишь своими копытами. С другой стороны, она могла сама ворочаться.

«Ночую здесь и жду до полудня. Если Мушкила не вернётся, то у него самого что-то случилось. Нужно искать. Вдруг ему нужна помощь? Нет, до полудня ждать

долго. Если утром не явится — пойду искать сама», — решила для себя Санча.

Ночная прохлада ручья в этот раз чувствовалась особо остро. Платье успело высохнуть, а вот более плотный плащ остался сырым. Как только камень остыл,

Санча без попоны и седла стала подмерзать. Спать уже не получалось, а утро Санча встретила сопливой девчонкой. Буквально. Страх выжег все последствия

сильного переохлаждения, но незначительное, по сравнению с купанием в ледяной воде, переохлаждение ночью вызвало насморк. В целом Санча легко

отделалась, но представьте состояние юной женщины поутру: нечёсаная, в мятом одеянии, неумытая (на воду ручья Санча смотрела с содроганием), так ещё и

сопливая. В таком взведённом расположении духа Санча стала продираться сквозь кусты наружу из убежища. В этот момент она услышала шум за кустами и

замерла. Она разобрала стук копыт, но не одного коня. Сердце снова прыгнуло зайчиком к горлу. Санча, мысленно страдая, уже приготовилась к повторному

купанию в ледяном ручье, но тут услышала жалобное ржание.

«Мушкила? Или нет?» — Санча, замерев каменной статуей, прислушивалась к происходящему за кустами.

«Тьфу! Тоже мне будущая графиня де Руссильон! Засаду на камне проще было устроить! А там, возможно, раненый Мушкила стонет!» — победив свой страх,

Санча выбралась из кустов наружу и действительно встретила Мушкилу.

— Мушкила!

— Йи-го-го!

От броска на шею коню Санчу остановило лишь уверенность в том, что Мушкила ранен. Поэтому она разглядывала его во все глаза, но не находила ран.

Мушкила считал себя матёрым боевым конём, но боевой конь оказался не таким уж и взрослым. Подойдя к Санче, Мушкила, неожиданно для себя, лизнул лицо

Санчи.

— Фу-у! Ваша милость! — оторопела Санча от такой фамильярности, но тут же обняла коня за шею, — Я так рада Вас видеть!

Самообладание графской дочери уступило место болтливости обычной девчонки. Санча принялась быстро-быстро пересказывать Мушкиле о своих

переживаниях. Мушкила, который ещё плохо понимал чересчур скороговорную речь девушки, топнул копытом, но Санча словно не заметила. Жеребец топнул

настойчиво копытом второй раз. На этот раз Санча заметила недовольство коня и остановилась в недоумении.

Этот момент выбрала кобыла, чтобы заявить о своём присутствии, просунув голову между жеребцом и девушкой. Возможно, она приревновала вниманию

жеребца к двуногой, а может ей стало скучно и захотелось пообщаться.

— О! Кажется, это наше старая знакомая? И седло! Это моё… то есть… это наше седло! — Санча по-новому взглянула на жеребца. — Вот оно что! Вы пошли за

теми разбойниками, решив, что они увели меня?

Мушкила прукнул, дублируя подтверждение кивком.

— Что же произош… — на этот раз Санча на жест копытом отреагировала моментально, перекрыв фонтан бесполезных слов. Пока язык Санчи жил своей

жизнью, девушка без дела не стояла. Заметив кобылу, она сразу начала ревизию того, что было в притороченном вьюке.

— Ах, шоссы! Те самые!

Что же, логично. Разбойники погрузили на кобылу те же вещи, что нашли в убежище. Кобыла, видимо, попалась им сама на подходе к убежищу. Мушкила встал

рядом с кобылой, и Санча, моментально поняв мысленный посыл, стала рассёдлывать кобылу и переносить седло на жеребца. Кобыла терпеливо ждала, сама

желая избавиться от надоевшего груза.

Что делать дальше, Санча у Мушкилы не спросила, то ли обидевшись на его нежелание выслушать, то ли полностью доверила ему свою судьбу. Лишь перед тем,

как взобраться в седло, спросила:

— Кобылу берём? Она хорошая! — получив подтверждение, Санча зацепила повод кобылы за заднюю луку седла Мушкилы и вскочила в седло прямо с земли.

Ловкости у Санчи после всего пережитого прибавилось. Перестав рассчитывать на помощь слуг, девушка стала пользоваться своим телом в полную силу.

Мушкила решил направить копыта выше в горы. От убежища Мушкила бережной иноходью пошёл к обнаруженному ранее селению. Судя по вчерашним

событиям, местные двуногие с разбойниками не очень ладят. Может, не выдадут, если увидят. К тому же вероятность встретить новый разъезд в зоне действия

уничтоженного была сильно ниже, чем на других направлениях. А за селением из долины проглядывались несколько путей выше в горы. Оставаться же на месте

смысла больше не было.

Обретя шоссы, Санча увереннее держалась в седле. Надолго её терпения не хватило, и она снова принялась пересказывать Мушкиле свои приключения. Движение

верхом требовало размеренного дыхания, поэтому темп речи Санчи стал медленнее и чётче. Мушкила понимал почти полностью, иногда оглядываясь на Санчу и

постоянно крутя ушами назад, тем самым демонстрируя активное слушание. За это Санча полностью простила Мушкиле его неучтивость и во всех деталях

поведала все свои приключения за время отсутствия коня.

Местность у селения не позволяла днём скрытно пройти мимо на закат. Поэтому Мушкила даже не пытался, бодро пёр по тропе, будто боевой конь в доспехе под

вооружённым всадником. Тропа шла на подъём. У селения навстречу попались двое двуногих.

«Два двуногих!» — развеселился Мушкила. Понятия каламбур жеребец ещё не знал. Мушкила рыкнул на встретившихся двуногих, отчего у тех пропали любые

другие намерения, кроме желания спрятаться. Так они и поступили, рванув по каменистому склону, разумно рассчитывая, что всадник за ними не пойдёт. Лишь

поднявшись на достаточное, по их мнению, расстояние, они повернулись рассмотреть всадников и очень удивились, когда вместо страшных всадников по тропе

увидели удаляющуюся верхом одвуконь женщину в богатом синем одеянии. Для местных селян любая цветная одежда являлась дорогой одеждой.

Двое мужчин переглянулись.

— Чудно! Вот же времена пошли: бабы в одиночку шастают, а разбойников оборотни едят! — проронил тот, что постарше. Они были из селения и уже знали о

случившемся с соседской девчонкой, поздним вечером вернувшейся в селение и рассказывавшей о своём спасении от разбойников и ужасном оборотне, который

растерзал негодяев и съел. Ей, конечно, не особо верили, но два брата решили с утра сходить посмотреть, девчонка довольно точно указала место. Если сказки

бедняжки были правдой, то можно будет поживиться, а оборотни, как известно, существа ночные. Днём их можно не опасаться, другое дело разбойники.

Заслышав стук копыт, братья перепугались, решив, что нарвались на тех самых разбойников.

Миновав селение, Мушкила задумался о выборе дальнейшего пути. Впрочем, его сомнения никак не передались Санче, потому что когда Мушкила думал, он

обычно ел. Про кобылу в поводу тоже не следовало забывать, это любой вожак табуна усваивал в первую очередь. Табун не даст забыть, вмиг «вождество»

растеряешь. Совмещая приятное с полезным, жеребец время от времени поднимал голову, чтобы обозреть округу на наличие врагов, а заодно оценить

перспективность того или иного направления. Действия встретившихся двуногих навели его на мысль:

«Все разъезды и посты, которые я вчера видел, были конными. У селения поста не было. Наверное, местные не потерпели бы пять-шесть разбойников под боком,

а больше — это больше. Если бы разбойников было больше, то он не смог бы легко уйти кустами с места разгрома каравана. Но это не значит, что дальше нет

засад. Выходит, нужно действовать как те двое…ха-ха… двуногих… ха-ха… То есть идти туда, куда всадники пойдут в последнюю очередь», — рассуждал

Мушкила, разглядывая склон, в который упиралась долина за селением. Сможет он по нему подняться?

Санча задумчиво шевелила бёдрами, проверяя, натёрла или нет? Думала ли она, куда деваться дальше? Как вы могли подумать такое! Нет, конечно. У неё был

волшебный конь без поводьев, который сам знал дорогу. Куда делась жёсткая выживальщица из ледяного ручья⁈

Санча и не могла ничем помочь Мушкиле в сложившейся ситуации. Владения свои, то есть своего отца она не знала. Санча нигде не бывала, кроме окрестностей

городов Перпиньяна, соседнего Эльна и замка Рускино. С географией графства знакома только через список податей, который видела у матери. Она и слова

такого «география» не знала. И карт тоже не видела. Единственное, на что могла ответить Санча, если бы Мушкила спросил, что находится дальше на закат.

Санча знала, что на стороне заката от Руссильона начиналась территория графства Конфлан, а на полночь Семптимания, но они были не в Руссильоне. Всё это

было неважно, потому что Мушкила заблудился. Стоял полдень, и его внутренний компас в горных условиях дал сбой. Путь через отрог, на который смотрел

Мушкила, вёл на юг или, как говорили местные, на полдень.

Глава 7

С кобылой пришлось расстаться: не сошлись характерами. Тащить её по крутому склону в коротком поводу было невозможно — жеребец и кобыла мешали друг

другу. Длинного повода-чомбура не имелось в наличии, а самостоятельно кобыла превозмогать трудности не желала. Мушкила призывал кобылу с собой, а она,

оставаясь у подножия склона, звала жеребца остаться поваляться на травке. Так и разошлись.

Конь не козёл, Мушкила на скалу напрямую не лез, выбирая путь полегче. И всё же для коня такая дорога была мало проходима. Не каждый справится.

Первой догадалась слезть с коня Санча. Не потому, что хотела облегчить подъём жеребцу, — такое оправдание пришло в голову позднее. Санча засомневалась в

своих навыках верховой езды, когда разглядела, какой тропкой наметил подниматься Мушкила. Естественно, графская дочь не могла вот так прямо сказать, что

испугалась, но мозги пудрить подданным властители не вчера научились.

— Мушкила, давайте я слезу, — заявила Санча после очередного подпрыгивания Мушкилы, в результате которого ей пришлось прикладывать немалые усилия,

чтобы удержаться в седле.

— Фр-р-хры?

— Ну как зачем? Вам будет легче, а я сама могу взобраться наверх. Особенно если тоже встану на четыре ноги!

— Храк-хр-р-храк-хр-р-ы…

Санча удивлённо уставилась в затылок промеж ушей коня:

— Вы смеётесь? Вы так смеётесь?

Мушкила прукнул и остановился, позволяя Санче слезть.

Когда до перевала оставалось совсем немного, Санча попросила об остановке на отдых. У самого Мушкилы тоже подрагивали колени от непривычной нагрузки,

но врождённое упрямство не давало показать слабину. Иными словами, жеребец был несказанно рад, когда Санча сломалась первой и запросила передышки.

— Нас заметили, — как-то буднично произнесла Санча, словно дело касалось не их самих. Переводя дух, Мушкила смотрел наверх, на перевал, а вот Санча села

на камень лицом к долине. Она и увидела внизу группу всадников, указывающих на них руками.

Мушкила резко покрутил головой, но всадников заметил не сразу. Он-то считал, что зрение лошади лучше, чем у двуногих. Получается, на расстоянии двуногие

видят лучше? Или это особенность Санчи?

Преследователи уже добрались к подножию крутого склона, и часть их стала спешиваться, явно намереваясь продолжить путь, но уже без лошадей. А другая

часть, захватив коней товарищей, ускакала обратно к петляющей по долине тропе.

Санча с Мушкилой, не сговариваясь, рванули вверх к перевалу, причём Санча умудрилась вырваться вперёд. Её снова накрыло острое желание выжить.

Достигнув перевала, с которого открывался вид на соседнюю долину и обратный склон, оба на некоторое время остановились, прикидывая путь для спуска.

Больше всего Санча боялась увидеть обрыв, но нет. Недлинный, но крутой спуск с перевала вёл влево на длинный карниз, на первый взгляд вполне проходимый

для лошади, а с карниза каменистая осыпь вела на заметную даже отсюда нахоженную тропу. Девушка и конь снова переглянулись, словно находились на

невидимой связи, после чего Санча запрыгнула в седло.

Санче в этот момент очень хотелось закрыть глаза. Спускаться верхом по крутому спуску было страшно, но и закрыть глаза тоже было нельзя. Она могла просто

не успеть среагировать, Санче приходилось балансировать в седле, сдвигаясь то вперёд, то назад, а то и вбок. Ничего подобного выполнять с закрытыми глазами

было бы невозможно.

Было страшно на спуске? Так это Санча плохо разглядела карниз. Он только с виду, да издалека казался ровным. Поверхность карниза была скошенной. В

сторону обрыва, естественно. Кое-где карниз был посыпан каменной крошкой, переходить которую было отдельным аттракционом. Мушкила проходил

препятствия ходом, буквально выбегая из оползней и скольжения в пропасть. Хватит ли ему сил и выносливости, чтобы пробежать так весь карниз, теперь уже

кажущийся очень длинным? Столкнувшись с коварной каменной осыпью, Санча стала подозревать, что самым трудным будет ждущая впереди длинная каменная

насыпь.

Разбойники — козлы! Это всем известно. Конкретно эти оказались ещё и горными козлами. Их крики Санча услышала, когда Мушкила подбирался к концу

карниза. Как же быстро они поднялись!

Тем временем Мушкила подобрался к насыпи, по которой можно было сойти с карниза вниз. Он постарался найти место, на котором можно было бы

остановиться и выбрать место для спуска. Вероятность не переломать ноги была исчезающе мала.

«Ар-Рахим (21), не за себя прошу, позволь спасти этого жеребёнка», — взмолился Мушкила и в этот момент его задние ноги соскользнули на осыпи, подбили

передние. Мушкила оттянул корпус назад, безуспешно стараясь предотвратить падение, отчего сел на круп и так, сидя, поехал вниз под пронзительный визг

Санчи.

Санча и спасла их. Будь Мушкила один, он непременно попытался бы встать на задние ноги. И будь он один, у него это получилось бы. Это же и стало бы для

него фатальным. Сломанные ноги для коня — это всегда фатально. Санча инстинктивно откинулась в седле назад, выпрямив ноги в стременах. Развесовка

получилась такая, что у Мушкилы никак не получалось встать на ноги. Наоборот, чтобы не запрокинуться на спину и на Санчу, ему пришлось задние ноги

вытянуть вперёд и так, балансируя, съезжать вниз. Без везения не обошлось тоже, крупных и острых камней на пути не оказалось, и передние ноги, работая

тормозом, не воткнулись в препятствие, способное опрокинуть эти живые сани.

Оказавшись внизу, оба сначала некоторое время не верили, что всё закончилось. Мушкила так и сидел, как собака, а Санча охватив его ногами, вцепившись в

гриву руками, застыла в седле. Наконец, Санча выбралась из седла, точнее, выпала, а Мушкила встал, не доверяя своим ощущениям. Задница горела адски. Ноги

дрожали, но слушались, хотя и в этом Мушкила был не уверен. Единственно, в чём он был уверен, он стёр хвост до самой… до основания. Вспомнив, что у него

есть шея, он повернул голову и попытался вспомнить, как крутить хвостом. Глаза ему бессовестно врали. Ему мерещилось, что он видит пыльный машущий

хвост, хотя разумом Мушкила понимал, что хвоста у него нет.

«А! Так это хвост так болит!» — понял Мушкила, когда сообразил перестать крутить хвостом.

Санча осмотрела коня сзади. Всё в пыли, но местами виднелась кровь от ссадин и порезов. А нет, пожалуй, и не кровь, кровь так не пахнет. Но в целом лошадь

как лошадь, только грязная.

«Всё хорошо», — хотела сказать Санча, но не смогла. Связки подвели. Девушка сильно смутилась, осознав, что всё это время визжала как поросёнок. Мушкила

галантно отвернулся, пока Санча прочищала горло. Ему самому было стыдно. Жеребец сам орал во время спуска, и это был совсем не боевой клич.

Понимая, что надо отвлечься от неудобной ситуации, оба обратили свой взгляд наверх. Упорные разбойники уже были на карнизе. Кажется, им должно быть уже

очевидно, что верховую беглянку им не догнать. Но нет, преследование продолжалось. Беглецы снова переглянулись. Понимание мелькнуло в глазах Санчи, она

подняла палец:

— Те, другие, с лошадьми. Они поскакали другой дорогой, чтобы встретиться этими на этой стороне, — Санча помогала себе жестами пальцев, пытаясь сделать

сумбурное пояснение яснее.

Мушкила прукнул соглашаясь. Жеребец мощно отряхнулся и посмотрел на Санчу, как бы сигнализируя, что готов к продолжению пути. Санча взлетела на коня. С

каждым разом ей удавалось это лучше и легче.

Дальнейший путь пролегал по пологому косогору, по нижнему краю которого проглядывалась нахоженная тропа. Или даже дорога. Мушкила направлялся к ней.

Местность он не знал, а манёвр разбойников говорил за то, что они рассчитывают зажать беглецов. Это довод против того, чтобы придерживаться хоженых

дорог. С другой стороны, опыт Мушкилы подсказывал, что в горной местности тропы и дороги часто бывают единственными путями.

Оставив выбор пути на удачу, Мушкила взвинтил темп бега, отказавшись от иноходи. Чтобы успеть вырваться из ловушки загонной охоты, ему потребуются все

силы, а иноходь отнимала у него больше сил.

Изменившийся аллюр Санчу не расстроил, лишь добавил уверенности. Так мог только волшебный конь!

Выйдя на дорогу, Мушкила взял темп с расчётом, чтобы выдержать его с короткой передышкой до самого заката. Гонки на выживание для него были не внове.

Правда, впервые со всадником, но наездник был лёгкий. Если бы ещё и ездить верхом умел. Лёгкий, но если будет продолжать так хлюпать о спину, то не факт,

что Мушкила это выдержит. Хорошо, что хвост болит — отвлекает от спины.

Санче скоро само́й надоело подскакивать в седле. То есть заболело. Она стала вспоминать всё, что говорили об обучении верховой езде в окружении, включила

ноги. Ноги забились быстро, но организм сам как-то приноровился. Страх пульсировал во всём теле, заставляя мышцы сжиматься сильнее, но разум Санчи

оставался спокойно-заторможенным, а скачка вытрясла из головы все мысли. Санча все еще грозила смертельная опасность, угроза для жизни никуда не делась.

Мимо горного ручья пришлось пробежать мимо. Кто бы знал, какого волевого усилия это потребовало от Мушкилы. Организм просил воды, но разумом конь

понимал, что пить ему в гонке нельзя, особенно из холодной горной речки.

Развилку дорог и конную группу разбойников Мушкила увидел одновременно. Они тоже заметили беглецов и пересели на заводных, чтобы ускориться. Мушкила

перешёл на галоп, Санча привстала на стременах и пригнулась к холке коня. Подол её плаща развевался как знамя.

К развилке Мушкила успел первым. Он скакал по слегка петляющей, но горизонтально почти ровной дороге, а разбойники двигались по спуску, местами

довольно крутому. Их лошади ни в какую не соглашались нарушать безопасную скорость.

Соревнование на скорость Мушкила выиграл. Теперь предстояло соревнование на выносливость, и если Мушкила не сумеет его выиграть за явным

преимуществом, то потом добавится соревнование по ночному ориентированию. О возможности загнаться до смерти Мушкила не думал. Он вспомнил о кобыле,

которая ой как пригодилась бы сейчас в качестве заводной. Но не факт, что кобыла смогла бы удачно спуститься с перевала.

Программе соревнований состояться полностью было не суждено. Дорога вела к узости между скалистыми холмами. Сверху они были покрыты

растительностью, но в основании проглядывали обнажённые каменистые породы. Не ущелье, но природные ворота. За поворотом дороги стоял заслон. Строй из

нескольких копейщиков, за которым стояли верхом четыре всадника, а чуть дальше виднелись лошади, которые доставили сюда копейщиков. По крайней мере,

количество лошадей совпадало с количеством двуногих. По десятку и тех, и тех. По тому, как уверенно, без суеты встали воины можно было предположить, что

появились хозяева этой долины в виде отряда местного рыцаря.

Мушкила притормозил больше, чем того требовала крутизна поворота, и сбросил скорость. Он видел обе группы, преследователи ещё не могли видеть отряда на

дороге, но стали подозревать неладное из-за заминки в беге Мушкилы. А вот отряду местного рыцаря о гостях было известно всё, судя по тому, как изготовились

к встрече.

Положение было безвыходным. С дороги не убраться никак, сзади разбойники, впереди тоже не пойми кто. Инстинкт подсказывал атаковать самое слабое звено,

а это разбойники. Их меньше. Но их Мушкила уже знал и понимал, что мимо он с Санчей не проскочит. Её просто собьют с седла, живой она им ненадолго

нужна. А вот что за хищник впереди, пока неизвестно. Возможно, они просто охраняют свою территорию. Тогда их цель — разбойники. Мушкила с Санчей им

не соперник. Это был шанс проскочить, если не попасть сразу в пасть.

«Самому тоже нельзя атаковать. Притворимся лисицей. Эй, я невкусный!» — приняв решение, Мушкила рванул к заслону. Набирая скорость, он сначала прижался

к одной стороне дороги, потом сместился к другой, чтобы перед самым строем струхнувших копейщиков броситься по диагонали на крутой склон дороги,

взлететь по склону над строем, но сбоку, и сбежать позади копейщиков под аккомпанемент визга Санчи. Только в этот раз Санча не визжала поросёнком. В её

визге было нечто жизнеутверждающее и грозное. То ли осознанное применение женского дезорганизующего акустического оружия, то ли будущая графиня

проклюнулась.

Лошадь, умело прущая на строй, — пугающее зрелище даже для опытных воинов. Если вид копья лошадь не остановил, то держащему это копьё в первом ряду

остаётся только взаимоубиться с лошадью. Что для любого человека, даже храброго, неприятно.

Собственно, поэтому копейщики опустили копья, уперев пяткой в каменистый грунт дороги, приставив ступни. Утрамбованный грунт не пускал пятку древка для

достаточного упора. Копейщики встречали Мушкилу на копья, а Мушкила их обежал, и никто его копьём не ткнул. Копья в этот момент выполняли роль забора.

Не успели даже сообразить. Эффектно, не каждая лошадь на такое способно физически. Можно уверенно сказать, что все видели такое впервые в жизни. Может,

поэтому крайний всадник, стоявший за строем, мимо которого прошмыгнул Мушкила с Санчей, не среагировал поддеть копьём Санчу. А может, просто уверенно

определил, что всадница — девушка.

Проскочив заслон, Мушкила крутанулся, красуясь, а потом рыком шуганул стоявших без всадников лошадей, заставив тех оборвать поводья с веток кустов и

сбежать дальше по дороге. Лишив противника транспорта, Мушкила рванул за лошадьми вслед подгоняя.

Как и ожидалось, всадники от заслона в погоню не бросились. Они готовились к стычке с разбойниками. Скорее к взбучке. Сейчас ударят навстречу, а копейщики

добьют. Но тут вмешалась Санча:

— Стой, Мушкила, стой! Я его знаю! Это виконт Гильом. Это Конфлан. Мы в Конфлане!

21 — Ар-Рахим — Милосердный. Одно из имён Аллаха.

Глава 8

Переговоры вошли во вторую фазу: Санча расположилась на камне, застеленным попоной, а виконт Гильом сидел напротив на похожем камне у дороги. Виконт

оказался молодым мужчиной мощного телосложения, лет на десять старше Санчи. Правильнее называть его виконтом Конфлана Гильомом Вторым, его отца,

графа Сердани, также звали Гильомом. Конфлан вот уже второе поколение принадлежал графам Сердани на правах личной унии. В своё время бабушка сидящего

напротив Гильома, Гизла, осталось единственной наследницей графства Конфлан. Какая ирония, совсем как Санча. Гизла вышла замуж за графа Сердани

Сунифреда, и с тех пор титул виконтов Конфлана переходил между сыновьями графов Сердани.

Чтобы за короткое время уговорить Мушкилу остановиться и остаться, Санче пришлось демонстрировать уверенность во всех смыслах: и голосом, и сжатием

колен, и доводами, конечно. Жеребец к двуногим был недоверчив, но в итоге получилось даже лучше. Заслон конфланцев вмиг разобрался с вылетевшими на них

разбойниками. Помощи пехоты не потребовалось, четырёх слаженно действовавших конных рыцарей оказалось достаточно. Когда всадники вернулись к месту

засады, то обнаружили в недалеке гарцующую на неспокойном жеребце девушку.

Санча окликнула виконта по имени. Тот не сразу признал «соседку», что неудивительно. Они виделись всего пару раз при дворе епископа Эльна. Он, будучи уже

взрослым молодым рыцарем, конечно, произвёл впечатление на девчонку и Санче запомнился, а Гильом, если запомнил её, то только благодаря её статусу, ведь

Санча во время последней встречи была совсем ещё ребёнком.

Виконт делал попытки подъехать ближе, но Мушкила держал дистанцию, попутно отгоняя лошадей отряда ещё дальше по дороге. Всадникам приходилось

перекрикиваться, и, в конце концов, Гильом признал Санчу, поклялся в её безопасности и пригласил быть гостьей. Только после этого Санча сошла с жеребца и

успокаивающе приложила ладонь к его шее:

— Это сейчас, наверное, спорное, но лучшее для нас решение. С вашего позволения я не буду вас представлять виконту как положено, ваша милость. Боюсь, это

будет им превратно истолковано.

Ясное дело, девушке не хотелось, чтобы о ней подумали, будто она не в себе. Мушкиле ничего не оставалось, как подчиниться обстоятельствам, продолжая

демонстрировать буйный нрав и недоверчивость, всем своим видом показывая приближающимся воинам:

«Смотри у меня, в пасть тебе ноги!»

Чинно рассевшись на расстеленные оруженосцем Гильома попоны, молодые люди стали расспрашивать друг друга о делах и здоровье родственников, делиться

воспоминаниями о предыдущих встречах. Тем самым Гильом проводил дополнительную проверку личности Санчи. Удовлетворившись ответами, он

поинтересовался обстоятельствами, которые оставили Санчу без сопровождения и привели её в Конфлан.

Санча поведала виконту отредактированную версию своих злоключений, в которой Мушкиле хотя и отводилась ключевая роль, но без изумляющих

подробностей.

Гильом другими глазами взглянул на коня Санчи.

— Прекрасный конь, Ваша милость! Я никак не ожидал, что после той гонки, которую вам устроили эти разбойники, лошадь вообще способна на такие…такое…

— Гильом не смог сразу подобрать слово. — У него странная кличка. Мушило. Сарацинская?

— Мушкила, виконт Гильом. Да, сарацинская, но что означает, я не знаю.

— Ах, бросьте! Мы с Вами вполне можем обходиться без титулов. Зовите меня по имени, — как можно дружелюбнее улыбнулся Гильом, но его нарочитость была

заметна. Видно, что Гильом более умел в обращении с мечом и копьём, чем в словесных баталиях.

— Эй, Ланца (22)! Ты же сам наполовину мавр, что значит Мушкила?

— Э-э… беда, Ваша милость! — не сразу нашёлся Ланца.

— Это не беда, это… — Гильом поймал себя за язык, скосив взглядом на Санчу, поскольку явно собирался использовать слово из сугубо мужского лексикона, о

котором знать Санче не следовало.

— Что, Ваша милость? — Ланца не расслышал и подошёл поближе.

— Нестрашно! Не помнишь и ладно! — махнул рукой Гильом.

— Да нет же, Ваша милость, Вы неправильно поняли. Мушкила то и значит — беда.

— Вот оно как! — теперь уже глаза непроизвольно развернулись в сторону Мушкилы. — Странная кличка! И уж точно не от большой любви такой выбор!

Вскрывшаяся тайна имени поразила и Санчу. Девушка обернулась на коня, вопросительно изогнув бровь. Мушкила взгляд заметил, фыркнул в ответ и напоказ

уставился в сторону остальных воинов виконта.

Ситуацию сгладил тот же Ланца:

— И не такое бывает! Должно быть имя подлиннее было: беда неверным или беда побеждённым. Сарацины красоту в словах любят, только иногда про

практичность забывают.

— Vae victis (23), — еле слышно прошептала Санча. Изучая латынь с дядюшкой, она не могла пройти мимо этого известного выражения.

Гильом сам себе не мог объяснить, что его смущало в этом коне? Пока разговаривали, Гильом принял решение:

— Выдвигаемся к Праду. Если не будем задерживаться, то к вечеру дойдём. Там Вы получите всё необходимое, чтобы привести себя в порядок. Вы сможете

выдержать ещё, Ваша милость?

— Лишь бы мой конь выдержал после такой скачки. Он на подножном корме всё это время. Хорошо было бы дать ему зерна и напоить, — скромно попросила

Санча и Мушкила одобрительно прукнул.

Гильом хлопнул себя по лбу, то есть по налобнику шлема:

— Прошу простить мою невнимательность. Вы же и сами ничего не ели. Сейчас что-нибудь придумаем.

Гильом приказал своему оруженосцу:

— Давай паренёк, накрой стол графине на этом камне из наших запасов чего поприличнее.

Гильому пришлось извиняться и за грубую пищу, ну а что ещё могло оказаться в запасах воинского отряда? Однако Санча был рада любой еде, но о своём статусе

помнила, даже если желудок сводило судорогой при виде головки пахучего простого козьего сыра. Ела Санча аккуратно и медленно, словно нехотя и, чтобы не

выдать себя глазами, пристально следила за тем, как радостно хрустит зерном Мушкила, на которого навесили торбу.

Лишь когда все снова собрались в дорогу, Гильом сообразил, что ему казалось странным в Мушкиле. По безмолвному приказу глаз своего господина Ланца хотел

было помочь Санче подняться в седло, подставив колено, но не успел. Санча взлетела в седло самостоятельно, под шумный вдох всего отряда. Восхищение

вызвало не физическая подготовка Санчи. Так взлетать в седло могли все в отряде, а то, что жеребец присел и в нужный момент выпрямился, позволяя Санче в

полёте разобраться со своей двойной юбкой и сесть в седло по-мужски. Это было красиво на грани приличия и сексапильно (24). По крайней мере, в ближайший

час в дороге весь отряд раздумывал о строении нижней части тела женщины.

А странным оказалось то, что жеребец Санчи был без поводьев, но это сразу вылетело у Гильома из головы по вышесказанной причине.

Санча сама себе удивлялась. Три дня назад она, достигнув относительной безопасности, покорно предоставила бы мужчинам самим разбираться с её проблемами.

Вместо этого она вытребовала у виконта клятвенного заверения в своей безопасности, вступила с ним в переговоры почти на равных и получила пропитание для

своего коня и себя, пусть и женским приёмом — давя на жалость и притворяясь слабее, чем есть.

Санча не обольщалась по поводу клятвы, данной Гильомом. Она знала многочисленные примеры клятвопреступлений благородных мужей, но и понимала, что

репутация для них не пустой звук. Репутация графов — основа их военной силы. Воины не пойдут за вождём, которого не уважают. Что там воины, города

отказываются признать сюзерена, запятнавшего себя чем-то предосудительным. Далеко искать не надо, тот же Каркассон несколько лет назад отказался признать

власть барселонского графа, поскольку тот обвинялся в убийстве на охоте своего брата-соправителя. А это даже не доказанный случай!

Однако обижать Санчу сейчас означало бы для Гильома стать в один ряд с разбойниками, напавшим на её поезд и пытавшимся предать её позорной смерти.

Поэтому Санча не стала скрывать ужасных деталей своего приключения, дабы направить мысли виконта Гильома в нужное русло — возмущения за

посягательство на жизнь и честь человека (25) благородного сословия, к которому он и сам принадлежал.

Основания для опасений у Санчи были. Конфлан и Руссильон были соседями, а у соседей-феодалов редко не бывает территориальных претензий друг к другу.

Некогда сам Конфлан принадлежал графам Руссильона, дед Санчи вернул несколько замков, но сейчас спор шёл за земли близ приграничного монастыря Сан-

Мигель. Однако хорошим знаком было то, что кровной вражды между графствами не было, иначе бы Санча и не подумала останавливаться.

Ехать в Прад, самый большой город Конфлана, Санче не хотелось. Душа не лежала. Санча понимала, что чем дольше она будет пользоваться гостеприимством

Гильома, тем дороже ей это обойдётся. Пока Санча думала, что расплачиваться придётся её отцу. Поэтому девушка предприняла ещё одну попытку изменить

ситуацию:

— Гильом, право же, мне неудобно, что я вмешалась своим появлением в Ваши планы. Подкрепившись, я чувствую себя гораздо лучше. Если бы Вы дали пару

сопровождающих, то я могла бы, не утруждая Вас, самостоятельно добраться к вечеру до монастыря Сан-Мигель. Уверена, в графстве Конфлан мне ничего не

грозит, а ЗА монастырём Сан-Мигель я найду людей отца.

Гильом внутренне расхохотался: «Смотри-ка, хочет откупиться! На Сан-Мигель намекает, какая умница! Точно графская дочка. Нет, девочка, так просто одним

монастырём ты не отделаешься».

— Что Вы, Санча! Какие планы, с разбойниками разобрались, Вас СПАСЛИ. К тому же если ваш замечательный конь после такой скачки и выдержит, то мои

точно нет, только загнать. Насчёт двух человек я тоже сомневаюсь, да и Вы никого из меснады (26) отца можете не встретить.

Санча нахмурилась, пытаясь понять, что означают слова Гильома об отсутствии вооружённой силы Руссильона вблизи границы. Санча развернулась в седле к

виконту всем телом и как можно невиннее спросила:

— А что произошло?

— А я разве Вам не сказал? Так, война в Руссильоне, Ампурьяс (27) осадил Перпиньян, а по окрестностям шатается и грабит разный сброд. Вроде этих, —

движением головы назад виконт обозначил, кого он имел в виду.

Санча выпрямилась и уставилась промеж ушей Мушкилы, широко раскрыв глаза. Слёзы сами стали заполнять эти озёра — с каждым новым днём масштаб

проблемы Санчи только рос.

Даже через тысячу лет мужчинам не удалось выработать иммунитет против женских слёз. Пришлось виконту Гильому утешать плачущую девушку. Графская

дочка оказалась на поверку не такой уж и «железной», как ему показалось в начале встречи. В итоге он сделал ошибку, которая стоила ему возможности подойти

или подъехать к Санче достаточно близко вплоть до самого Прада:

— Вот, выпейте! Отличное вино — унимает боль и развевает тревогу! — протянул баклагу Гильом.

— Р-р-рхм! — рыкнул Мушкила и сделал на ходу два приставных шага в сторону.

Недовольства Мушкилы виконт не понял, точнее, не понял, что это было недовольство. Поэтому потянул повод своей лошади, чтобы сблизиться снова.

— Р-р-рхм! — рыкнул Мушкила снова и угрожающее клацнул зубами у шеи лошади виконта. Лошадь виконта оказалась куда понятливее и тут же восстановила

дистанцию.

Санча успокаивающе погладила Мушкилу по гриве.

— Мушкила не любит слушать пьяные разговоры, — немного натужно улыбнулась Санча, пытаясь смягчить грубое поведение коня.

В этот момент Гильом, наконец, ухватил мысль о странности коня Санчи и спросил:

— Вы же не управляете им с помощью поводьев? Я их вообще не вижу. Тогда как? Одними ногами?

— Ах, Гильом, я им вообще не управляю. Мне нужно лишь крепче держаться в седле.

— Ну как же? Вот если Вам нужно повернуть направо?

— А мне нужно? — удивлённо переспросила Санча.

— Мушкила, нам нужно направо? — переспросила Санча коня. Жеребец отрицательно мотнул головой. Девушка немного развела руки, пожав плечами, но потом

снова уцепилась за луку седла.

— И всё же? — настаивал виконт.

— Я сказала вам правду, Гильом. Заслуга в моём спасении целиком на Мушкиле. Он сам меня ведёт. Как бы я смогла? Я не знаю дороги, не знаю эти горы, не

могу защитить себя. Я даже спрятаться толком не могу.

Гильом задумчиво молчал, разглядывая Мушкилу.

— И потом Мушкила не любит поводья. Он благородный кабальо (28), который ведёт сам, но не терпит, когда ведут его.

Вороной жеребец искоса посмотрел на виконта, и тому показалось, что этот взгляд был, определённо «свысока», хотя голова виконта, сидящего верхом на коне,

была выше головы Мушкилы.

Это был вызов. Вот в этом Гильом прекрасно разбирался, но у него не возникло желания оседлать этого строптивого жеребца.

«Вздумает кусаться — получит шестопёром по лбу», — решил будущее жеребца Гильом и принялся рассказывать, как прекрасно будет Санче в резиденции

виконта в Праде, где есть даже ванна. Правда деревянная, но зато слуги могут нагреть воду. От этой новости у девушки чуть было снова не навернулись на глаза

слёзы.

22 — Ланца — копьё. Это прозвище воина.

23 — Vae victis — горе побеждённым.

24 — В ХI веке до женской эмансипации ещё далеко, а уж езда верхом с мужской посадкой считалась для женщины одновременно сложной и неприличной.

Наверное, можно провести аналогию со спортивными танцами на шесте. Это сложно, грациозно и неприлично для девушки из хорошей семьи, чтобы там не

говорили.

25 — Внимательный Читатель может посчитать, что автор противоречит сам себе, рассказывая о подчинённом положении женщины, то вдруг признаёт её

«благородным человеком», а это понятие в первую очередь относилось к мужчинам. Противоречия нет. Положение женщины высшего класса сильно отличалось

от положения остальных женщин в то время и в тех местах. Начнём с того, что на многих территориях королевств и графств Испанской марки и Лангедока

(Южная Франция) признавалось наследование по женской линии, если пресеклась мужская. Более того, известны случаи, когда вдовы или дочери умерших

правителей продолжали управлять графствами некоторое время. Правда, до замужества или потери этих земель. Например, жена Эль Сида удерживала за собой

Валенсию ещё два года после смерти мужа. Упомянутая в книге бабушка Гильома Гизла тоже оставалась сюзереном Конфлана до замужества. В преданиях

города Каркассон фигурирует некая Дама Каркассона, которая управляла обороной города от войск Карла Великого.

Автор, изучая биографии графов Испанской марки, заметил интересную деталь: наличие пяти-шести детей было редким явлением и, как правило, это дети от

разных браков. Одна жена рожала не больше трёх детей. Исключения бывали, но крайне редко. Часто встречаются бездетные браки, но, возможно, в эти случаи

включены гибель рожениц. Таким образом, благородные дамы не были «машинами для производства наследников». Это факт.

Ещё факт: многочисленные повторные браки женщин благородного происхождения. Это можно объяснить правом наследования, но такого объяснения не всегда

достаточно. Погуглите историю четвёртой жены Альфонса VI Храброго, который упоминался в предыдущей книге. Изабелла, до крещения Заида, вдова эмира

Кордовы, после захвата власти в Аль-Андалус альморавидами бежала и оказалось при дворе Альфонсо. По другим данным, в 1091 году Альфонсо сам взял

Кордову и значит, что Заида год продержалась в Кордове после смерти мужа. Кем? Очевидно, что правительницей, хотя, вероятно, номинальной. Заида

становится любовницей Альфонсо, рожает ему наследника, двух дочерей и, в конце концов, принимает христианство, чтобы венчаться с Альфонсо законным

браком. Больше похоже на современный роман, не так ли?

26 — Меснада — в данном случае по смыслу подходит дружина.

27 — Ампурьяс — имеется в виду соседнее графство Ампурьяс, с которым у отца Санчи многолетняя семейная распря. Упоминалось в третьей главе.

28 — Кабальо — жеребец (исп.). Здесь важен контекст и нюансы. Существовало понятие кабальеро, означающего всадника, точнее, рыцаря, то есть человека

благородного происхождения и воина. В данном случае «кабальо» — это прямая отсылка к «кабальеро», адаптированная к коню. Выдумка автора.

Глава 9

Несмотря на номинальный статус Конфлана, в Праде виконт являлся полновластным хозяином. Его здесь открыто величали не иначе как «ваша светлость» (29),

что указывало на его статус без пяти минут графа Сердани, Конфлана и, кстати, Берга (30). Впрочем, в Праде виконт не жил постоянно. Столицей графства

Сердани являлся городок Пучсереда, располагавшийся ещё на два дня пути выше по течению реки Тета. Однако жители Прада упорно цеплялись за статус

графства и каждый раз весьма воодушевлялись при посещении графства его законным сеньором. Часть их радушия перепала Санче в качестве гостьи виконта. Её

появление вызвало в городке волну пересудов, а к утру новость о том, что в резиденции виконта появилась юная благородная домина, не обошла ни одного жителя

Прада. Неудивительно, городок компактный, оборонительные стены которого давали защиту немногим более одной тысяче обитателей.

Оказавшись в привычной для себя среде, Санча тем не менее растерялась. Требовалось срочно восстановить свой внешний вид: платье зияло прорехами,

истрепалось и совершенно не подходило, чтобы представать в нём перед людьми в городе. Виной тому были не столько разбойники, которые как раз платье

старались сберечь, сколько скачки на Мушкиле по кустам.

По сравнению с волнением, которое испытал местный мажордом по имени Икер, проблему Санчи можно назвать лёгкой обеспокоенностью. Собственно,

мажордомом старшего из слуг Икера в шутку называл виконт. Теперь уж и непонятно, стало ли это реальной должностью Икера или просто кличкой. У Икера в

подчинении были старая кухарка, конюх да полоумный детина для тяжёлой работы. Ещё во время наездов виконта из города приходила пара миловидных

горничных, чтобы держать в порядке покои и для прочих… надобностей.

Высокий статус гостьи Икер узнал во время вечерней пирушки, которую закатил Гильом со своими воинами по поводу разгрома «разбойничьей шайки и

освобождения прекрасной домины». Дело в том, что с высокими гостями женского пола Икер дела до этого не имел. Если Прад и посещал кто из правящего дома

Сердани, то приезжал со своей свитой, женской обслугой и даже посудой. Икеру оставалось только о лошадях заботиться. Теперь старому слуге предстояло

пройти своего рода испытание.

С самого рассвета Икер был в состоянии, близком к панике. Виконт накануне распорядился заботиться о гостье как о графине, но из города не выпускать.

Горничные сообщили Икеру, что гостье совершенно нечего надеть. То, что было на ней, требует по меньшей мере починки. Что делать, Икер даже не

представлял. У него не было ни ресурсов, ни бюджета, чтобы решить вопрос гардероба гостьи. Старый слуга впал в прострацию. Виконт отсыпался после

пирушки, и будить его похмельного было крайне опасно. Икер не мог бы пожаловаться на побои слуг Гильомом. Как раз наоборот, но в этом и была опасность —

Гильом не владел искусством воспитательных побоев. Если уж доводилось бить, то бил как воин врага. Мог и покалечить, а то и вовсе прибить.

К полудню проблема решилась сама собой. Санча, убедившись в недееспособности мажордома, справедливо решила, что вполне может взять в долг, и отправила

одну из горничных в город. Через полтора часа в её покоях уже находилось десяток женщин с отрезами тканей и всем необходимым для шитья. Здесь были и

белошвейки, и купчихи, то есть жёны купцов, принёсшие ткани и сопутствующие товары. Ясное дело, ситуация была деликатной, и мужчин в покои графини не

пустили бы. Купчихи наряду с белошвейками принимали активное участие в процессе изготовления нового платья.

Впрямую Санчу расспрашивать не смели. Лишь охали над состоянием шенза и лобы, да строили «невинные» предположения о том, как подобное могло

произойти. Зато охотно делились новостями и местными сплетнями. Кроме того, купчихи считали своим долгом нахваливать виконта Гильома. Как сеньора и как

воина. Попытки восхваления как мужчины после короткой заминки и переглядывания с горничными быстро прекратились. Это не ускользнуло от внимания

Санчи, как и осознание того, что купчихи явным образом «нахваливали товар», рассказывая о своём виконте.

К сожалению Санчи, у местных купцов не оказалось синей ткани, а без неё ремонт лобы признали невозможным. С шензом решили не крохоборничать и сшить

два новых: голубой и светло-зелёный. Из зелёной же ткани сшили новую лобу. Прорехи в плаще-эсклавине одна из белошвеек взялась зашить, а швы пообещала

перекрыть вышивкой. А старую синюю лобу предложили заменить кожаным жилетом из тонкой выделанной кожи.

Икер всё это время находился вблизи гостевых покоев Санчи, прислушивался к происходящему, но ни на что большее не решался. В конечном счёте женщины

смилостивились над ним и сообщили домине о страдающем «мажордоме» за дверью.

Комнату перегородили напополам ширмой, за которой расположилась на широком стуле Санча. Таким образом, неодетая Санча смогла принимать посетителей.

Позвали Икера. Мажордом вошёл озираясь. Купчихи глазами подсказали местонахождение гостьи, и Икер низко поклонился ширме:

— Ваша милость, я — Икер, старший слуга дома его светлости виконта Гильома, к вашим услугам!

Ожидать ответа на своё представление было бы наглостью со стороны старого слуги, но в отсутствии зримой реакции Икер ещё сильнее разволновался:

— Всем ли довольны, Ваша милость? Может ли старый слуга Икер что-то сделать для Вас? — Икер и сам не знал, откуда взялся высокий слог в его речи,

заговорив о себе в третьем лице.

— Всё хорошо, Икер, — прозвучало из-за ширмы, и старый слуга успокоился. Домина обратилась к слуге по имени: это хороший знак. Наконец-то рассудок

Икера заработал в обычном ключе, и он, вспомнив лицо прибывшей Санчи, которое показалось ему исхудалым, предложил перекусить до обеда, заодно

предупредив, что обед будет поздним. Ага, виконт-то ещё спал.

Санча благосклонно приняла идею ещё немного поесть, но одновременно с этим вспомнила про Мушкилу:

— Икер, как мой конь?

— В конюшне, ваша милость, не извольте беспокоиться. У нас отличный конюх.

Подождав ещё немного, но так и не дождавшись новых вопросов или пожеланий, Икер испросив разрешения удалиться, вышел из комнаты и направился во двор.

Увиденное во дворе привело его в состояние бешенства.

— Ах ты, негодник! Ленивая скотина! — Икер пинками разбудил прикорнувшего конюха. Икер прекрасно знал все его ухоронки и нашёл того моментально.

— Что ты, Икер? Чего бранишься? — возмутился конюх такому обращению, но побоям не сопротивлялся. За неподчинение мажордому, когда виконт со своей

меснадой «дома», с него запросто могли спустить шкуру палками.

— Почему конь домины не в стойле? — тряся кулаком перед лицом конюха, шипел Икер. Икер сдерживал крик, чтобы его не услышала домина Санча, которой

сам же обещал, что с её конём всё в порядке.

— Да не хочет он в стойло ни в какую! Но жеребец накормлен, напоен, почищен, копыта обработаны, — скороговоркой отчитался конюх, уже догадавшийся в

чём дело.

— Что значит не хочет? — уже спокойнее спросил Икер.

— А сам попробуй!

— Ты конюх или кто? — снова начал заводиться Икер.

Конюх зло сверкнул глазами — обиделся. Но они давно знали друг друга, и конюх не стал пререкаться, а дал объяснение, от которого, как казалось конюху, Икер

не мог отмахнуться:

— Домина вчера мне сказала, чтобы я был с конём обходителен и вежлив! Она сказала… сказала… а вот! Она сказала, что конь не любит грубиянов!

Конюх оказался прав, против господского слова Икер возразить не мог. Икер лишь тоскливо заметил:

— Но это же непорядок!

— Ну, кормушку принёс, сено вон, видно, что повалялся. Попоной укрывал его на ночь. Вот если дождь пойдёт… — конюх почесал патлатый затылок. — Тогда,

может, сам в стойло пойдёт?

— Да как же сам?

— Поверь, этот конь поумнее нас тобой будет. И потом — это боевой конь. Ему человека стоптать, что тебе конюха пнуть, — поддел конюх своего начальника.

— Не учи меня коней обиходить.

Икер махнул рукой и отошёл, в душе подозревая, что ещё натерпится из-за этого коня. Как в воду глядел.

* * *

Конюх, предупреждённый о непростом характере вороного жеребца, но получивший недвусмысленный приказ, очень старался сохранить свои пальцы и ноги в

целостности. Он был очень обходителен и, можно сказать, ласков. Парень повидал немало лошадей, и сам понимал, что за такого коня Его светлость, не

раздумывая, обменяет его родную деревню. Поэтому конюх весь вечер занимался вороным: покормил, напоил, помыл, причесал гриву, вычесал все репья и

колючки со шкуры, очистил и обрезал края копыт, помазал ссадины и порезы какой-то пахучей лечебной мазью. Мушкила все ухаживания благосклонно

принимал, не давая трогать лишь хвост, который всё ещё болел.

Мушкила размышлял. А что ему было делать там, где его неплохо кормили? Есть и размышлять. Слова марабута Юсуфа об испытании не шли из головы. Ему

следовало тщательно обдумать события последних суток.

Точнее, два события, которые Мушкила напрямую связывал с божественным промыслом. Первое: спасение Санчи в ледяном ручье и его поиски в ночи. Второе:

спуск по каменной осыпи.

Мушкила раскладывал свои действия по шагам и искал просчёты, чтобы убедиться в…

'В чём? В божественном вмешательстве? А если я ошибся? Тогда это урок? На спасение Санчи я никак не повлиял, она сама себя спасла. История с плащом

какая-то странная: не помнит, что подбирала, но потом оказался на ней. Предположим, что не помнит. Мог ли её спасти я? Хм. Та двуногая, которую я отбил,

попалась разбойникам позже, по дороге. Значит, попадись Санча им в убежище у ручья, то я бы нашёл её тело там же. Может, ещё тёплое…

Нет, не мог я. Не успевал. Если только не стали бы убивать, но это «если»' даже звучит безнадёжно.

Спасение Санчи тоже звучит как невероятное везение. Пещера в скале, заполненная водой. Холодной! А Санче ничего. Отделалась лёгким насморком, и только.

Марабут говорил, что везение — результат закономерности, которую мы не осознаём. Значит, урок? В чём урок?

Что я делал всю ночь? Предугадывал, куда пойдёт враг, и бегал за ним, сражался… Предугадал? Вообще-то, да. А помогло? Получается, я их нашёл. А может,

ошибкой был выбор убежища?

Как будто был выбор⁈ Слишком долго оставались в убежище? Не следовало уходить?

Как всё сложно!

Ясно одно, силой и выносливостью всех трудностей не решить.

Оно? Мне дарован разум. Нужно им пользоваться? Но я пользуюсь. Лучше пользоваться?

Думай, Мушкила, думай!

Идём от обратного. Силой не решить… Решать не силой? Разумом? Помог мне разум? Да как тогда⁈'

Мысли Мушкилы перестали быть связанными, он запутался в вопросах и ответах. Возможно, из-за того, что он засыпал. И заснул. Мушкиле приснился Афар.

Афар сидел в лодке, которая переправляла его через широкую реку вроде Гвадалквивир, а Мушкила оставался на берегу. Он бегал взад-вперёд и громко звал, но

Афар словно не слышал его, сидел в лодке не оборачиваясь. Мушкила внезапно успокоился, осознав, что не дозовется своего приятеля. В этот же момент заметил

рядом марабута Юсуфа, который тоже смотрел вслед Афару, а потом посмотрел на Мушкилу.

— Он нас не услышит. Он уплыл за море, — пояснил марабут. — Ты нашёл своё предназначение?

— Как мне его найти? Я запутался. И кстати, ты ошибался!

Марабут кивнул улыбаясь.

— Так как же найти предназначение?

— Пройди испытание.

— Я только этим и занимаюсь. Сколько их? Испытаний?

— Нужно пройти все!

— Ты говорил, что у каждого есть предназначение?

— Воистину так, — согласился марабут.

— А как же та девчонка из селения? Её спутник, убитый разбойниками? Сами разбойники? Те люди в караване? Кристулфо? Почему они просто гибнут? В этом

их предназначение? Почему у них нет испытания? ПОЧЕМУ Я?

Марабут осуждающе покачал головой:

— У каждого есть предназначение. И у Кристулфо, и у Мустафы, и у той девчонки из селения. Оно может проявиться явно, а может остаться неизведанным. Тому,

кто ищет своё предназначение, даются испытания. Пройдя испытания, ты найдёшь ответ на свой вопрос.

— А…

— Иди! Тебе пора!

Мушкила всхрапнул и проснулся. Крышу соседнего здания коснулись лучи солнца. Обитатели резиденции начали просыпаться. Начинался новый день, а в голове

Мушкилы, наконец, прояснилось.

'Марабут считал источником всего веру. Должно быть, это третья составляющая. Но опираться на веру? Не-е-е-т. Случай на каменной осыпи почти открыто

подсказывает: старайся изо всех сил, думай головой, верь, но не надейся на чудеса. Чудеса не бесплатны. Тому доказательство — мой многострадальный хвост,

послуживший для закрепления урока! Намёк весьма прозрачный — в следующий раз оторву напрочь!

Ох-хо-хох, болит, зараза!'

* * *

Ни к какому обеду Санча не вышла. Не в чем выйти в люди. Даже из комнаты не выйти. Икер принёс обед в покои. Не сам, конечно. То есть сам он принёс только

вино, вино он никому не доверял. Прислуживать неодетой Санче он не мог, потому стоял за ширмой у двери и делал вид, что руководит процессом насыщения

домины. Белошвейки разбежались по своим углам, перед уходом обещав, что к утру у домины Санчи будет два платья на выход. Прислуживали Санче две

горничные, очень довольные. Для девушек новые обязанности были несомненным повышением.

После обеда заявился виконт Гильом. Аудиенция проходила тем же манером — через ширму. Гильом только хмыкнул, но приличий не нарушал.

— Виконт… — Санча сделала небольшую паузу.

— Гильом, — воспользовался паузой виконт, напоминая о договорённости обращаться по именам. Санча об этом помнила, но прошли уже сутки и мало ли что

могло измениться. Такая своего рода женская хитрость.

— Гильом, как Вы собираетесь уведомить моего отца о моём местонахождении, если Перпиньян в осаде?

— Я и не собираюсь его уведомлять, — Гильом насладился молчанием из-за ширмы, находившейся в замешательстве Санчи. — Я пошлю гонцов епископу

Суньеру в Эльн. Ему будет проще решить это затруднение. Безусловно, это займёт время. Всего ли у Вас в достатке, Санча?

— Завтра я буду богаче ровно в два раза, чем вчера. У меня будет два платья! — благородные не благодарят, но в голосе Санчи слышалась лишь горечь и сарказм.

— В Вашем распоряжении все люди и всё, что есть в этом доме, Санча! Я выделю охрану, чтобы избежать любых неприятностей в будущем, а сейчас меня ждут

дела. Рассчитываю увидеть Вас завтра за обедом.

Гильом ушёл.

— У меня был целый конруа, — шепнула вслед Санча, но Гильом не услышал. Санча и не желала, чтобы виконт её услышал, понимая, что охрана нужна совсем с

противоположной целью. Санча вляпалась в политическую игру между враждующими соседями, и её роль — быть козырем в руках одной из сторон. Теперь ей

оставалось только надеяться на дядюшку, епископа Суньера.

В этот момент из-за открытой двери послышался дрожащий голос Икера:

— Ох, беда, Ваша милость! Дозволено ли мне войти?

— Входи (31)!

— Ваша милость, Ваш жеребец! — Икер задыхался то ли от волнения, то ли оттого, что бежал по лестнице. — Ваш жеребец взбесился!

29 — Ваша светлость — обращение к графу, обращение к виконту всё ещё «ваша милость». Впрочем, граница весьма условна, лесть и лизоблюдство — вечные

спутники власть имущих. Главный нюанс здесь в том, что жители Прада не боялись обвинения в заговоре против действующего графа, а это указывало либо на

независимое поведение обитателей виконства, либо на реально высокий фактический статус наследника или даже соправителя.

30 — Берга — ещё одно старое графство Испанской марки, но, насколько автору известно, независимостью никогда не обладало в отличие от Конфлана.

31 — Особенности старого испанского. Не мог человек благородного происхождения разговаривать с простолюдином на вы, будь тот сколь угодно старше и даже

обладай всеобщим уважением и авторитетом.

Глава 10

Шум сдвигаемой мебели за ширмой показал, что новость взволновала хозяйку коня тоже. Поверх ширмы появилась голова Санчи, которая, вопреки ожиданиям

Икера, оказалась в порядке. То есть волосы уложены, накрыты покрывалом и прижаты обручем.

Русые густые брови Санчи угрожающее изогнулись, а серые глаза сверкнули сталью:

— Что значит взбесился? Что ты ему сделал?

У Икера над губой под усами проступила испарина. Он боялся не Санчи, конечно, а недовольства своего господина, которого не миновать, если будет недовольна

домина Санча. Именно такими словами виконт своего слугу и предупредил.

— Ничего, Ваша милость, всё было хорошо, только ваш конь отказывался заходить в стойло, и мы его оставили во дворе у коновязи. Но у него всё есть что

нужно! А теперь он всё ломает и никому не даёт проходу!

Санча стала догадываться о причине такого поведения Мушкилы:

— Кто-то погиб или покалечен?

— Бог миловал, синяки и ушибы…

— Вот что, Икер! Поди к нему и передай мои слова: так и скажи: «Санча велела передать». Мушкила, я приду завтра, как только справлю новое платье. У меня всё

хорошо. Всё запомнил?

— Как же я ему… это же конь! И он нападает на всех!

Санча вздела глаза на потолок, словно услышала несусветную глупость:

— Выйди и поклонись! Он не тронет тебя. Передай мои слова и не забудь добавить «ваша милость». Тогда он поймёт, что слова от меня. Ступай!

Икер заискивающе поглядел в глаза Санчи, выискивая признаки розыгрыша, но встретил только твёрдый взгляд. Вздохнув, он на негнущихся ногах пошёл во

двор, подозревая, что стал жертвой жестокой господской шутки.

Жеребец действительно парализовал всю хозяйственную деятельность во дворе. Во многие постройки иначе, как через внутренний двор, было не попасть.

Конюха жеребец загнал на конюшню, попытавшихся было помочь воинов скотина вообще не боялась. Ухватить его было не за что, а без острого железа воины

противопоставить ему ничего не могли. Конюх, наблюдая за избиением воинов, понял две вещи. Во-первых, он легко отделался, Мушкила лишь двинул коленом в

живот и выпихнул со двора. Во-вторых, хоть воинам и досталось сильнее, но конюх видел, что жеребец бил вяло и больше сбивал с ног, не топтал и не кусал.

Конюх никогда не видел, чтобы лошадь так дралась. Круговые удары, как у кулачного бойца, точные тычки копытами. Лошади место удара особо не выцеливают,

рассчитывая больше на силу удара. И конюх понял, что такое поведение жеребца неспроста. Он не взбесился, а давал понять своё недовольство.

— Икер, зови домину, без неё не обойтись! — закричал он из конюшни, увидев на крыльце «мажордома».

И вот Икер вышел, отошёл от крыльца на три шага и поклонился, ожидая развязки дурацкой шутки. Он слышал топот подскочившего жеребца, но тот не нападал.

Тогда Икер выпрямился и встретился взглядом с конём, внимательно его разглядывающим. Икер передал слова Санчи. Конь продолжал смотреть, и Икер

вспомнил:

— Ваша милость! — и неожиданно для себя поклонился снова.

Это сработало. Жеребец развернулся и отошёл к своему месту в углу двора.

Первым во двор осторожно вышел конюх и подошёл к мажордому, но при этом не сводил влюблённого взгляда с жеребца:

— Видал, Икер! Этому жеребцу цены нет! Одеть в доспех да умелого рыцаря, вроде нашего виконта, в седло! Мощь! И умница… вишь, оказывается,

заволновался, что хозяйки долго нет.

— Фух, откуда только у графской дочки такой конь?

— Это как раз понятно. На такого коня любого седока не посадишь, конь его принять должен. Сам выбрал.

К слугам подошёл, прихрамывая Ланца:

— И что теперь? Чтобы во двор выйти, кланяться этой бестии будем?

Ни конюх, ни мажордом значения слова «бестия» не знали, но и так было понятно о ком речь. Икер пригляделся к Ланце, но по лицу воина было не понять, шутит

тот или нет? Оказалось нет:

— Ты чего кланялся -то?

— Домина велела… Чтоб поверил, что от неё слова передал.

— Так это, — к Ланце вернулось игривое настроение, — можно ещё письмо написать. Я видел, виконт так делает.

Икер обиженно отвернулся и вернулся в дом. Ему вслед звучал весёлый смех Ланцы.

* * *

Резиденция виконта являлась частью укреплений города Прад. Резиденция не возвышалась цитаделью внутри городских стен и не представляла собой отдельный

замок. «Угол» с башней внутри стен был отделён от остальной части города внутренней стеной. Наверное, город был пристроен к замку и получилось то, что

получилось. Но, возможно, дело обстояло совсем даже наоборот. К старому городу со времён владычества Рима был пристроен замок графом Конфлана.

Резиденция имела отдельные ворота за пределы города и в город Прад. Удобно, но тесно. Резиденция получилась совсем небольшой. К тому же Прад совсем не

выглядел неприступной крепостью, стены не поражали своей высотой и толщиной. В военном смысле Прад далеко не твердыня, но зато запирал долину реки

Тета по правому берегу, являя собой непреодолимое препятствие… для торговцев.

Ввиду размеров резиденции виконта неудивительно, что в ней было лишь единственное достаточно большое помещение, служившее одновременно залом для

приёмов и пиршеств. Женская часть была устроена по андалузской моде: в углу оборудован помост, с двух сторон ограниченный стенами залы, а с третьей

частично выпирающими стенками жаровни, образуя таким образом своеобразный альков, который дополнительно мог ограждаться от любопытных взглядов

занавесками из неплотной ткани. Ткань занавесок была столь разреженной, что не могла скрыть присутствие человека, но размывала любые детали.

На жаровне во время пиров готовилась дичь, а зимой этот очаг давал достаточно тепла, если подкинуть побольше дров, чтобы отапливать помещение или хотя бы

придавать более комфортную температуру. По другую сторону жаровни располагался широкий проход в кухню, которая находилась в полной власти у слуг.

Несмотря на кучу условностей и приличий, которые Санча уже нарушила во время своего бегства-путешествия, девушка ощущала смятение. Одно дело скакать

на лошади в порванном платье и с непокрытой головой, спасая жизнь, и совсем другое — обедать незамужней девушке с мужчиной без сопровождения хотя бы

мужчины своего рода. Санча волновалась и опасалась.

Однако все волнения, как ветром сдуло, когда горничные, ставшие её личными служанками, привели Санчу в зал. Виконт уже сидел на своём кресле-троне, в зале

присутствовали несколько его ближних воинов, но по длинному столу можно было легко определить, что ожидались и новые гости. Не то, чтобы у Санчи был

великий опыт светских приёмов, вовсе нет, но на фоне её опасений роль домины на приёме «лучших людей виконтства» показалась ей ерундовой. Санча прошла

внутрь и, придерживая подол платья рукой, присела, склонив только голову.

Мужчины разглядывали девушку, будто видели её в первый раз. Как только Санча выпрямилась, воины ещё больше распрямили и без того широкие плечи и с

гордостью обратили свои взгляды на своего предводителя, преисполненные довольством от участия в спасении столь восхитительной домины.

Виконт также продемонстрировал свою родовитость и воспитание, осыпав Санчу комплиментами. Однако слегка перешёл границы. Высказывание восхищения

красотой девушки не в присутствии её опекуна, могло быть расценено как домогательство. Санча всё же смутилась, и румянец заметно окрасил её щёки.

Довольный результатом, двинув в ухмылке самый кончик губ, Гильом тут же сменил тему, объявив, что на обед в честь знатной гостьи приглашены лучшие люди

виконтства, присутствующие в городе, и торговые люди Прада. Виконт поинтересовался у Санчи, не будет ли она против присутствия представителей

неблагородного сословия?

Конечно же, Санча ответила, что с удовольствием познакомится с цветом людского населения столь чудесно гостеприимного города. После выяснения ничего не

значащего сейчас мнения Санчи, её проводили на женскую «половину», которая занимала не более шестой части площади залы. Сразу после этого, словно по

знаку, стали прибывать гости. Должно быть, так и было, и гости ждали за воротами. Занавески алькова закрыли, оставив открытой только сторону, обращённую

на виконта. Таким образом, лицезреть «красоту домины» гости не имели возможности.

Гости приходили с дарами. Каждый горожанин, а вернее, купец, которого удостоили чести присутствовать на пиру сеньора города, приносил что-то съестное в

приличном количестве. Бочонок (32) вина, копчёный окорок, корзинку фиников и тому подобное. Но главным подношением были подарки домине. Впрочем,

купцы объявляли о подаренном, не принося подарков с собой. Не с первого раза Санча поняла, что всё, что купчихи натащили в её покои, все ткани и работа

белошвеек, всё это объявлялось «подарком». Чувство досады кольнуло Санчу. Она пожалела о своей сдержанности в тратах из-за нежелания влезать в большие

долги. Самым желанным для неё сейчас подарком были бы деньги. Санча, несмотря на возраст, уже знала, как устроена власть. Власть собирает деньги с

подданных и раздаёт её ближним, на плечах и клинках которых и держится власть сеньора, позволяющая снова собирать деньги с подданных. Прерви поток денег

в любом месте и нет власти. Есть власть — будут деньги, нет денег — конец власти. Но денег в подарок от купцов Санча не ждала. Купцы всегда опасались

показывать властителям «живые» деньги, которые пробуждали в них неуёмную алчность. Потому что деньги — кровь власти.

«Надо же, вчера у меня было только рваное, грязное платье, а сегодня показалось, что мало новых двух!» — Санча успокоилась, вспомнив слова своего

дядюшки-епископа Суньера: умеренность — основа долголетия. Причём дядюшка подразумевал не здоровье, а намекал, что неуёмная алчность часто приводит к

отравлению острым железом.

Пир ожидаемо быстро превратился в пьянку, на которой купцы почувствовали себя неуютно в компании головорезов виконта (благородных воинов), потому,

отсидев для приличия время, стали просить дозволения удалиться. Гильом их не задерживал, купцы своё дело сделали и теперь только напрягали своим

присутствием. Впрочем, больше всего Гильома напрягал взгляд Санчи, которая весь пир следила за ним. Ну а за кем ей ещё было следить, кроме ещё трёх мужчин

в голове стола, Санча больше никого толком не видела из-за занавесок.

Лишь сейчас в заявившейся на пир Санче Гильом разглядел женщину и мучался вопросом: что раньше ему мешало разглядеть хорошенькую девчонку? В

вопросах войны Гильом, грезивший о походах и победах, был требователен к себе. Условное поражение, которое нанесла ему эта «хорошенькая девчонка» не

давала ему рассматривать её как-то иначе. То место на дороге было не случайным, а давно облюбованным и тщательно выбранным. Перекрывать все перевалы

сил у Конфлана не хватит, а вот на зажатой крутыми склонами дороге он мог на сутки задержать отряд, многократно превосходящий по численности, давая

жителям долины время укрыться в городе и замках. А ещё через день могла подойти помощь из Сердани. И тут выясняется, что с помощью одного-двух

умельцев, поддержанных фронтальной копейной атакой, его заслон можно разобрать с ходу не останавливаясь! Пусть для этого и нужны исключительные

качества коней, которых он доселе не видел, но два дня назад он и не знал о том, что такое возможно. Однако впечатление от боя со временем потускнело, и

пелена спала с глаз Гильома, вернув его в обычное состояние практичного владетеля земель. И весьма циничного.

Санча воспользовалась внимательным взглядом Гильома и жестом попросила разрешения удалиться. Гильом встал и подошёл к алькову.

— Я тоже приготовил Вам подарок и велел отнести в Ваши покои. Надеюсь, Вам понравится.

— Чудесный пир! У вас прекрасные подданные, — Санча помнила, что благородные не благодарят. Особенно неизвестно за что. — Ваша… светлость.

Молодые люди разошлись, довольные друг другом. Санча испытывала чувство облегчения, что не возбудила в Гильома хищного интереса и его отношение к ней

весьма миролюбиво и учтиво. Гильом пребывал в добродушном настроении от выпитого вина, но и лесть в устах Санчи была ему приятна. Его признали самым

большим хищником в округе.

«Ах вот оно что! Я что же? Меряюсь с ней доблестью? Принял деву за хищника? Пф-ф! Надеюсь, она не зарежет меня этим дарёным кинжалом! Ха-ха!» —

опьяневший Гильом вернулся к своим воинам во главу стола, чтобы продолжить пировать. Но этот взгляд серых глаз из-под густых русых бровей теперь долго

будет бередить его воображение.

«Пожалуй, это будет даже интересно», — подумал о прелестях Санчи виконт, — «но сначала надо поговорить с отцом».

* * *

В залу, где проходил пир, с улицы вёл широкий проход с двухстворчатыми дверьми, распахнутыми настежь. Мушкиле достаточно было придвинуться вдоль стены

от коновязи в углу, и со своей позиции он мог видеть и слышать почти всё, что происходило внутри. Впрочем, ничего сильно интересного Мушкиле не

происходило. Двуногие быстро «налакались» вина и стали шуметь, а потом орать песни. Убедившись, что Санчу приняли как подобает, Мушкила отодвинулся

подальше от входа, чтобы поберечь уши. Выяснилось, что песни этих двуногих Мушкиле не нравятся. Когда стало совсем шумно, потянулись обратно гости,

которых до пира держали за воротами. Купцы вышли во двор, слегка покачиваясь. Мушкила замаскировался, то есть отвернулся мордой к стене, обратив в

сторону двуногих круп. На его любопытную морду многие двуногие реагировали, а, вот наблюдая его зад словно, не видели, считали, что рядом никого нет.

— А домину так и не увидели! — сокрушался один из купцов помоложе.

— Не для твоих глаз та красота или ты жене своей не веришь? — осадил молодого купца другой, очень толстый купец. Таких упитанных двуногих Мушкила ещё

не встречал, тот даже разговаривал, похрюкивая, словно у него в горле застряла еда.

— Так за убытки, на которые нас уговорил почтенный Зуарец (33), хотелось бы одним глазком…А то его предположения… — купец неопределённо помахал

кистью руки. — Нет, я согласен, виконт деву попортит, это несомненно. Ещё ни одну не пропустил, но станет ли она виконтессой? А для наложницы не слишком

ли мы потратились?

— Опять ты, Хуан, бузишь! Говорено уже — графскую дочку, к тому же наследницу наложницей держать смысла нет, да и не осмелится на такое никто. А как

господин возьмёт её на ложе, то куда ей деваться порченной — пойдёт за виконта, и дело с концом. А порода у неё хваткая, мой кузен из Перпиньяна пишет, что

графиня Стефания учёт податей ведёт в отсутствии графа. Да и в присутствии тоже! А матрона Стефания — матушка домины Санчи. Если выпала нам такая

оказия — грех ею не воспользоваться! В будущем расходы наши окупятся, помяните моё слово! Пойдёмте уже! — купец Зуарец потянул товарищей на выход к

воротам, ведущим в город.

Когда купцы ушли, Мушкила вернулся на свой наблюдательный пост. Слова купцов обеспокоили его, поэтому он тяжёлым взглядом наблюдал разговор Гильома с

Санчей, обдумывая, чего бы такого устроить этому виконту, чтобы ему стало не до Санчи?

Местный язык Мушкиле заходил легко. Языку амазихов и арабскому он обучался куда дольше, но в этом была заслуга «камней». Речь местных двуногих словно

сама по себе разделялась на слова, а их смысл приходил из головы, как воспоминание. Так было не всегда, но у Мушкилы уже был богатый опыт освоения языков,

недостаток он восполнял самостоятельно. Так или иначе, но разговор пьяных купцов он понял. Единственно, он не понял, как можно «испортить» Санчу.

Мушкила понимал, что подразумевали двуногие под этим, но с чего это должно её «испортить»? В этом вопросе пришлось положиться на «камни», которые

злились и считали эту опасность серьёзной.

32 — Бочонок — это элитная тара, в которой глупо держать плохое вино. Испанские вина в те времена соседи ругали за привкус канифоли и смолы, что связано с

особенностями хранения вина в бурдюках.

33 — Зуарец — еврейское имя. Должно быть, купец Зуарец был евреем. Ничего удивительного, евреев на Пиренейском полуострове в те времена проживало

много.

Глава 11

Утро началось со скандала. Это неминуемо после пьянки накануне, если в доме имеется приличная женщина.

Ужрались все. Сначала свита вместе с виконтом, затем тихо перебрали вина воины на постах, которым принесли вино слуги, потом сами слуги, и последним, кого

накрыл алкогольный дурман, был конюх. Ему в пиршественном зале появляться не было никаких оснований, потому доступ к вину ему открылся последнему.

Единственным, кто пил умеренно, оказался Икер. Именно ему предстояло утром пинком запустить жизнь в резиденции, причём буквально, поднимая ещё пьяных,

но похмельных слуг.

Санча с двумя своими новыми камеристками спала у себя. Её девушки, знакомые с местными порядками, обвязали щеколду кожаным ремешком (34) и легли спать

прямо у двери, подпирая её своими телами.

Поздним утром Санча спустилась (35) проведать Мушкилу. Звуки жизни доносились только с кухни, а завтрак Санче подали её девушки вместо Икера. Скандал

начался с того, что Санча обнаружила пустую кормушку у Мушкилы. Служанки нашли и притащили Икера, Икер нашёл и пинками поднял конюха. Похмельный

конюх первым делом налил воды из бочки в бадью, служащей поилкой для Мушкилы. И тут Мушкила копытом опрокидывает бадью, возмущённо заржав.

Отправить за свежей водой оказалось некого, Икер не смог поднять своего ущербного помощника, который несмотря на ущербность умом пил за троих. То есть

поднять пинками Икер слугу поднял, но тот, не приходя в себя, отмахнулся от Икера, удачно попав ему в челюсть, выбил мажордома из реальности на некоторое

время. Сам же детина после «боевого подвига» тут же свернулся калачиком на копне сена и заснул.

Санча заглянула в раскрытые двери приёмной залы, из которой на шум выступил помятый Ланца. Столкнувшись с Санчей на пороге, он невольно отступил назад

под взглядом разгневанных серых глаз.

— Спишь⁈ Воины валяются как мёртвые, слуги не повинуются, стража на воротах спит, ворота открыты! Кто вообще на страже? И где виконт?

Ланца Санчу не боялся и отступил от неожиданности, уже готовясь дать отповедь, но услышав про открытые ворота, Ланца переменился в лице и стремительно

выскочил во двор, молча обогнув Санчу. Дальнейший спектакль Санча наблюдала со стула, который её служанки принесли из дома и поставили рядом с

коновязью — местом обитания Мушкилы.

От Ланцы досталось всем: ближним соратникам по ведру протухшей воды, а остальным зуботычины, согласно статусу. Если Икера били кулаком в лицо, то

конюха и слугу уже ногами куда попало. Но больше всего Ланца орал на стражей ворот. Не за сон на посту или распитие вина, а за то, что проспали, как

приданные из города для обслуживания пира слуги ушли в город и оставили ворота открытыми.

Санча тем временем демонстрировала Мушкиле подарок виконта — широкий пояс, покрытый серебряными пластинами с чеканкой, и кинжал с серебряными

ножнами, рукоятью, отделанной костью и самоцветами. Андалузская работа. Кинжал, судя по отделке и чеканке изначально шёл в комплекте с поясом. Сам

кинжал был маленький и под женскую руку. Собственно, это был бытовой нож с длиной клинка меньше ладони. Но клинок был из отличной стали, возможно,

толедской. Подарок Санче пришёлся по душе. Пояс подошёл бы не каждому, был коротким, но на узкую девичью талию Санчи сел идеально. К тому же, внутри

имелись дополнительные слои из мягкой кожи, пространство между которыми могло служить заменой кошеля. Монеты туда точно можно было закладывать без

опасения их потерять. Серебра в отделке пояса тоже было немало. Дорогой подарок.

Шум во дворе разбудил виконта, который зычно позвал Икера. Икер сунулся было к входу, но был схвачен за шиворот Ланцей и отброшен назад. Ланца, облизнув

высохшие от похмелья губы, поискал глазами чего-нибудь, способное поправить его здоровье, но так и не обнаружив ничего, двинулся на зов виконта. Ещё не

хватало, чтобы о беспорядке в охране господин узнал от дворового слуги!

Икер всё же двинулся следом, но перед этим собрав завтрак (36).

Вскоре Гильом появился во дворе и выглядел до неприличия свежим. Обменявшись приветствием с Санчей, виконт подал знак рукой Ланце и к нему притащили

на судилище и бросили на колени двух стражников, проспавших ворота. Вину обозначил Ланца, а виконт вынес вердикт — месяц службы на воротах и ни капли

вина.

Виконт снова повернулся к Ланце:

— После мессы выезжаю в Пучсереду. Ты остаёшься здесь старшим. За гостью отвечаешь головой, — Гильом внимательно поглядел в глаза Ланце и тот

понятливо смежил веки. Ланца стоял так, что Санча не могла видеть его лица.

В этот момент в ворота постучали, новые стражники их распахнули и во двор внесли паланкин. Паланкин несли четверо дюжих молодцев не старше двадцати лет,

от которых физически несло флюидами любопытства.

Конюх подвёл виконту осёдланного коня, остальные воины выстроились в колонну по двое за паланкином. Санча забралась в паланкин, и парни подняли рукоятки

на плечи. При этом паланкин опасно качнулся, но Санча не произнесла ни звука. Зато Ланца не стал сдерживаться и вогнал парней в краску. Румянец на щеках

возник не от сквернословия Ланцы, а от стыда за собственную неуклюжесть. Все же они были не носильщиками, таковых в городе не имелось, а свободными

горожанами, вызвавшимися нести паланкин с доминой Санчей, о которой весь город жужжал, что юная домина чудо как хороша собой. Убедившись, что все

готовы, виконт, занявший место в голове колонны, послал коня шагом. Процессия направилась в городскую церковь Сен-Пьер, в которой проводились воскресные

мессы. Слуги остались дома, с доминой взяли только одну служанку, которая шла рядом с паланкином.

Мушкила увязался следом самым последним. Слуги даже не дёрнулись останавливать, а на стражников у ворот жеребец посмотрел взглядом, полным обещания

неприятностей, и те, помня погром, который конь устроил во дворе накануне, решили не препятствовать. В том, что жеребец не сбегает, а следует за своей

хозяйкой, никто не сомневался.

Идти до церкви было всего ничего, но улица была полна простых горожан, которым места в церкви не оставалось. Горожане выкрикивали здравицы сеньору

города виконту Гильому и внимательно разглядывали паланкин. Санча запретила распускать завязки занавесок, и все желающие могли рассмотреть домину,

которую проносили мимо на расстоянии вытянутой руки — улочка была узкой, а люди собрались почти со всего города. Когда процессия вышла напрямую и

церковь уже виднелась в конце улицы, горожане то ли рассмотрели домину и сочли годной, то ли всё же просто нашёлся смельчак понаглее, который первый

выкрикнул здравицу домине Санче де Руссильон, но народ стал приветствовать и Санчу тоже. Санча загадочно улыбалась. Девушке начинал нравиться Прад, в

котором она почувствовала себя полноценной и взрослой доминой.

* * *

Церковь была небольшой и древней, построенной ещё ромеями или романами, как их здесь называли. Санча заметила Мушкилу, когда выбралась из паланкина,

чтобы войти в церковь вслед за Гильомом (37). Заметила, но виду не подала.

Стоило свите виконта втянуться в церковь, и на небольшой площади перед храмом места не осталось. Все места были распределены заранее. Знатные горожане

находились внутри, авторитеты попроще перед открытым входом, и чем ниже социальный статус горожанина, тем дальше от входа он мог находиться. И при этом

не всем желающим находилось место на площади. Естественно, Мушкилу попытались тут же «вывести». Мушкила не злобствовал, до крови не кусал. Только дал

понять, что «вас тут не стояло». В итоге его опознали, как коня самой домины Санчи и прекратили попытки притеснять. Так, Мушкила выбился в «лучшие люди

города Прада», потеснив при этом на социальной лестнице человек пять, а то и шесть.

После звона колокольчиков Мушкила услышал слова языка, на котором его призвала в своё время Санча. Мушкила понимал слова и не понимал одновременно. И

дело не в том, что произносивший коверкал слова, и не в том, что говоривший растягивал звуки, словно пытаясь петь. Смысл был странный, что-то про отца и его

сына, а потом ещё какой-то сущности, но не шайтана. Марабут тоже иногда «напевал». Благодаря растягиванию слов Мушкила сразу уловил аналогию с чтением

Корана и понял, что имеет дело со священными текстами христиан. Мушкила стоял, не шелохнувшись, напрягая уши, ловя каждый звук, что не осталось

незамеченным окружающими его прихожанами церкви. Тем самым Мушкила не только зародил новую городскую легенду, но и изрядно сработал на репутацию

Санчи. К вечеру каждый горожанин знал, что домины Санчи даже конь набожен до невозможности — стоит и слушает всю мессу не шелохнувшись.

«Должен быть китаб! А вдруг я читать тоже сразу смогу?» — Мушкила возбудился. Он откровенно скучал в последние дни от своей однообразной скотской

жизни.

Проникнуть внутрь храма у него так и не получилось. Люди лезли из него и лезли, а Санчу уже уносили и допустить этого Мушкила не мог, пошёл следом. В

принципе, его и в мечеть не пускали, поэтому Мушкила особо не рассчитывал, его лишь интересовало подтверждение наличия в храме китаба христиан.

Запас благообразия Мушкила исчерпал во время стояния на мессе, поэтому, пока процессия возвращалась, успел пробежаться по окрестным улицам, распугивая

горожан, а когда виконт со свитой вернулся к воротам своей резиденции, то у ворот их уже поджидал, приплясывая, вороной жеребец. Ничего похожего на лавки

с китабами или кодексами Мушкила не нашёл.

Когда ворота открылись, Мушкила, нарушая субординацию, проскользнул первым, сделал круг осмотра по двору и ушёл в свой угол. Про намерение виконта

отъехать Мушкила тоже слышал и ждал.

Как только виконта с отрядом сопровождения проводили, и слуги облегчённо вздохнули Мушкила начал своё выступление. Он носился по двору кругами, затем

стал переворачивать всё, до чего мог дотянуться. Не дрался, но к двуногим приставал, слегка покусывал, чего-нибудь отбирал, если двуногий что-то нёс.

Безобразничал. Народ, уже наученный, сразу послал Икера к домине.

Санче долго выяснять причину бедлама не пришлось. Вытащенное зубами седло из конюшни явным образом указывало на желание коня. Гулять.

Икер почесал затылок:

— Ваша милость, он же с другими лошадьми на выгон не идёт, пастись выходить не желает…

— А теперь желает!

Однако выходить за ворота без Санчи Мушкила по-прежнему не проявлял желания.

— Ваша милость, но его светлость строго-настрого… и потом как Вы верхом⁈

— Также как и прибыла сюда, — пожала плечами Санча. — Виконт оставил мне охрану, не так ли?

— Пусть Ланца решает, — с поклоном сложил с себя ответственность Икер и пошёл искать Ланцу.

Ланца охмурял одну из камеристок домины, ранее служившей горничной, и был недоволен появлением Икера.

— Какие ещё прогулки, Икер! Женщины верхом не ездят!

— Н-да?

Ланца смутился, вспомнив прыжок Санчи на Мушкиле через строй копейщиков.

— Этот Мушкила нам полкрепости разнесёт, — обозначил глубину проблемы Икер.

— Ну пусть ему конюх какой-нибудь сон-травы даст, чтобы успокоился…

— А домина?

— А что домина?

— Домина говорит, что виконт оставил ей охрану, вот пусть её и охраняет на прогулке!

Ланца прорычал нечленораздельно и пошёл к домине. Его настрой быстро угас, ведь в женскую половину его не пустили и промариновали в ожидании. Когда же

Ланца предстал перед Санчей, то выглядел уже совсем не убедительно:

— Ваша милость, прогулки верхом в Вашем положении…

— Каком таком положении, Ланца?

— Ну это… в женском. И потом его светлость, виконт Гильом запретил…

— Я пленница? — в голосе Санчи звучало столько возмущения и презрения, что вопрос даже вопросом не казался.

— Как можно, Ваша милость…

— Да или нет?

Конечно же да, но ответить так Ланца не мог:

— Конечно же нет, Ваша милость! Вы — гостья, и виконт поручил мне…

— Тогда повинуйся! Количество охраны на твоё усмотрение! — Санча встала и вышла, оставив Ланцу в смятении. С одной стороны, несомненно, испытывал

горечь поражения, а с другой, Ланца восхищался доминой: «Графская порода! Лучше виконту не сыскать!» Определив для себя, что у Санчи имеется перспектива

стать хозяйкой в этом доме, Ланца счёл правильным не обострять отношения. В конце концов, опасности в округе нет, сбежит, что ли? Её жеребец, конечно,

может заставить погоняться, но зачем ей? После всего пережитого?

Так начались ежедневные выезды за город в сопровождении четверых вооружённых всадников.

Свои затруднения с платьем при верховой езде Санча учла при пошиве новых платьев: в подол были вшиты клинья, существенно его расширяющие. Ткани ушло,

конечно, больше обычного, но зато верхом она теперь сидела на загляденье. Подол закрывал и ноги, оставляя на виду только носки башмаков, а ещё эффектно

полукругом лежал на крупу Мушкилы.

Горожане шептались, но домину не осуждали, по сплетням из крепости знали, что у домины жеребец — зверюга, разве что мясом не питается, и не признаёт

никого, кроме хозяйки. Поэтому домине Санче приходится выгуливать коня, ибо больше никто не смеет и не может. Жалеет свою животину, заботится.

Маршруты прогулок определял Мушкила, а Санче оставалось делать вид «куда хочу, туда хожу». Мушкила часто возвращался через город или, наоборот, начинал

прогулку с города. Но в городе на коне не разгуляешься. Санча понимала, что Мушкиле, скорее всего, скучно, как и ей, поэтому только на четвёртый день до неё

дошёл смысл действий коня.

Утром, навещая Мушкилу, Санча, как обычно, отослала служанку, оставшись с конём наедине. Она уже не скрывала, что разговаривает с конём, и это порождало

слухи о том, что у неё не всё в порядке с головой.

— Мушкила, мне показалось или Вы ищете пути побега?

Жеребец утвердительно прукнул.

— Почему? Что Вас беспокоит? Вы что-то знаете?

— П-р-р-у-у, — Санчу не затруднял перебор многочисленных вариантов ответов на интересующие её вопросы, поэтому Мушкиле участвовать в диалоге было

просто. Обычно хватало подтверждения или отрицания. Санче же казалось, что конь подсказывает ей ответы и даёт мудрые советы, хотя на самом деле девушка

научилась так выстраивать взаимосвязи и обкладывать всё сущее вопросами, что ответы сами её находили.

— Вам грозит опасность?…Мне?… Нам?…Мне…В чём опасность? Жизнь?… Честь?… Честь. От кого исходит опасность? Ланца?… Икер?… Другие слуги?…

Воины?… Виконт?… Виконт…Откуда, а, впрочем, понятно, Вы что-то услышали? Но почему? Не пойму. Вы не можете ошибаться? Что же Вы услышали?…Как

узнать…

* * *

Ланца поймал за локоть камеристку Санчи:

— О чём домина с конём разговаривает?

— Да так, о разном. Как день прошёл, — камеристка понизила голос, — как с человеком. Но иногда отсылает нас, чтобы посекретничать.

— Думаешь, у неё всё в порядке?

— С головой? Ох, Ланца! Домина поумнее тебя будет. Просто домине скучно, а друг у неё здесь один!

За принижение своих способностей Ланца хлопнул девушку ладонью ниже спины. Впрочем, он бы это так и так сделал. Разглядывая уходящую служанку, Ланца

задумался: «Хорошо, если так. Будет жаль, если домина Санча тронулась умом после всех своих приключений».

34 — Щеколда — устройство для запирания двери. Зависит от конкретной конструкции, но её можно открыть снаружи, потянув рычаг или просунув нож в щель,

что уже зависит от конструкции косяка. В данном случае девушки зафиксировали механизм запирания двери и для надёжности перекрыли своими телами, чтобы

«сохранить честь госпожи», что разумно, когда дом полон пьяных отморозков.

35 — Автор не упоминал, но женская половина обычно располагалась на втором или третьем этаже. Такой обычай завёлся ещё с римских домов, а может, и

раньше.

36 — В описываемые времена обычным делом был однократный приём горячей пищи в обед. На завтрак и ужин обходились без горячего.

37 — Все эти рыцарские штучки, вроде хождения с дамой под ручку, возникли позже. Вести за руку Гильом мог только свою жену, даже прикасаться к Санче не

мог, если собирался соблюдать приличия на людях.

Глава 12

На пятый день отсутствия виконт Гильом вернулся в Прад. Санча решила лишний раз не раздражать Гильома и тоже вышла встречать виконта, как и подобает

гостье, находящейся на иждивении.

Гильом вернулся не один, то есть помимо его личной меснады с ним в Прад прибыло два конруа и, по словам самого Гильома, следовало ожидать прибытия

новых воинов. Что-то назревало. Санче хотелось надеяться, что это войско окажет помощь Руссильону, а не наоборот. Гильом ничего не объяснил Санче, а она не

стала настаивать и выяснять — не женское дело. Зато досталось Икеру. Санча проходя мимо, остановилась и взглянула старому слуге в глаза, поинтересовавшись,

всё ли готово у него для встречи гостей и достаточно ли припасов, чтобы всех прокормить?

Икер, в уме подсчитывающий, сколько съедят сегодня три десятка мужчин, только в этот момент сообразил масштаб свалившихся на него забот. Любопытная

Санча за неделю сунула свой нос везде, где могла, и прекрасно представляла объёмы запасов в городском замке виконта.

Икер развил бурную деятельность, но на взгляд Санчи его действия были избыточными, если не сказать расточительными. К вечеру Санча не выдержала и

пришла на кухню, где находился «штаб» прислуги. Войдя в помещение, она неторопливо оглядела всё вокруг и чинно уселась на лавку у стены.

— Ну? Что сегодня на обед? — дело было к вечеру, и речь шла скорее об ужине. В любом случае прибывших гостей виконту придётся кормить, а поскольку у

Икера ни своих запасов, ни своих людей не хватало, то он, конечно же, привлёк помощь из города. Горожане не прочь были поживиться за счёт виконта — в кои-

то веки не наоборот! Здесь Санча и не выдержала, проявляя классовую солидарность.

Покивав на слова ставшего отчитываться Икера, Санча внесла пару незначительных изменений, так как что-то сильно менять уже не хватало времени. Затем

поинтересовалась планами Икера на следующий день. Как выяснилось, об этом Икер намеревался подумать завтра.

Неожиданно общий язык нашёлся с кухаркой, и Санча быстро определила меню на следующий день. Исходя из этого практически безошибочно составила

список необходимого, пресекла попытку кухарки увеличить количество по паре позиций, вычла имеющееся в запасе, при этом допустила несколько ошибок лишь

по причине того, что не знала о содержимом кладовки, запирающейся Икером на ключ. Перед уходом велела Икеру зайти вечером отчитаться о приобретении

всего необходимого и предупредила, что завтра утром придёт утверждать список на послезавтра. Слуги проводили домину глубокими поклонами, Икер

прослезился от надежды, что в доме, наконец, появится настоящая хозяйка, а кухарка испытала противоположное чувство досады. Но ни у кого из них не

возникло мысли ослушаться. Захват «замковой кухни» Санча провела бескровно и безоговорочно, но не следует подозревать её в коварном замысле. Скука и

воспитание — вот главные побудительные причины. Управлять дворней Санчу учили с тех пор, как она научилась вдевать нитку в ушко иглы, поэтому пройти

мимо творящегося бардака она не смогла и не захотела.

А на следующий день прибыл епископ Эльна Суньер, дядя Санчи. Епископа сопровождал внушительный вооружённый эскорт, но даже с охраной Суньер

предпринял весьма рискованное путешествие через охваченные войной земли. Конечно, его сан обеспечивал ему определённую неприкосновенность и напасть на

епископа решится не каждый, но и значение сана переоценивать не стоило. Авторитет церкви на рубеже тысячелетия изрядно пошатнулся не без участия самих

священников. Суньер совершенно правильно сделал, наняв внушительный отряд охраны, которая оградила его как от разбоя, так и от «мягкого задержания» со

стороны графа Ампурьяса. Иначе сидел бы сейчас епископ Суньер, подобно Санче, в каком-нибудь замке Ампурьяса и вёл нудные переговоры о размере своего

выкупа.

О приезде епископа Санча узнала почти без задержек. Слуги охотно поставляли вести в обе стороны, с недавних пор старательно демонстрируя лояльность

домине. Впрочем, Санча не обольщалась, с ней слуги не были столь же откровенны, а вот её действия, без сомнений, контролировались.

Санча не отдавала себя отчёта, насколько сильно она изменилась за последние полторы недели. Прежняя Санча оставалась бы в своих покоях, дожидаясь, когда

мужчины поговорят и призовут её. Новая Санча не собиралась никому предоставлять право решать свою судьбу, если был хотя бы шанс повлиять на неё

самостоятельно. Привычно приведя внешний вид в порядок, Санча направилась в знакомую залу в сопровождении одной из девушек, справедливо полагая, что

найдёт виконта с дядей Суньером именно там.

Судя по недовольным лицам мужчин, стоявших друг перед другом, они вели неприятный разговор.

— Ваше преосвященство! Не описать словами, как я счастлива Вас видеть снова! — быстро вошедшая в залу Санча изобразила книксен (38), разве что присела

чуть глубже обычного.

— Дочь моя! Моё сердце кровью обливается от мыслей о том, сколько Вам пришлось перенести! Вы здоровы? Всё ли у Вас в порядке?

— Слава Богу, я здорова! Я молилась Божьей Матери о спасении, и оно пришло в виде моего коня и немножечко виконта Гильома, — Санча лукаво стрельнула

глазками в сторону виконта, который в это время стоял с видом оскорблённой невинности, демонстрируя обиду от недоверия со стороны епископа.

Епископ тоже взглянул на виконта, и тот развёл руки, указывая ему глазами на Санчу: «Вот же! Никакая не пленница! Гуляет сама по себе, суётся, куда не просят!»

Ничего подобного вслух Гильом говорить не стал, разумеется, но это считывалось.

Виконт сердился, его возмутило поведение Санчи, но представление о её характере он для себя уже сложил. Икер и Ланца всё подробно о каждом шаге домины

ему доложили. Поэтому он не стал дожидаться, когда его же в собственном доме попросят удалиться. Виконт мудро решил не продолжать разговор с епископом,

а дать ему возможность удостовериться, что его племянница в безопасности и не терпит нужды.

— Отложим наш разговор до обеда, Ваше преосвященство. Вижу, Вам обоим есть, что сказать друг другу.

После этих слов Санча позвала епископа за собой, а Гильом остался с ощущением, что власть в этом доме вытекает у него между пальцев, как набранная в горсть

вода.

* * *

Ведя за собой епископа Суньера на женскую «половину», Санча решала для себя ряд вопросов. Епископ — всё же мужчина, и дальше прихожей, в которой

бывают мужчины этого дома, даже родственнику заходить не следует, но и разговор может услышать кто угодно. Санча была уверена, что за ней присматривают

и подслушивают. Девушка резко повзрослела в последние дни. Особенно изменилось её отношение к людям. Былую детскую доверчивость напрочь смыли

холодные воды горного ручья. К самому епископу тоже были вопросы. Стоит ли открывать епископу сущность Мушкилы? Может, она и бывала прелесть какой

дурочкой, но не дурой же! Шутить с иерархом церкви на религиозные темы или даже говорить правду, но которую он явно воспримет как шутку — увольте.

Санча не могла сказать прямо, что Мушкила — ангел-хранитель, у неё не было тому бесспорных доказательств.

«Что же мне врать (39)? Матерь Божья, вразуми!»

Конкретно исповеди Санча не опасалась, одновременно цинично полагая, что дядя Суньер захочет выяснить все подробности именно под видом исповеди. На

исповеди она расскажет только факты, избегая трактовок. А вот интересно, к каким выводам придёт сам епископ по поводу Мушкилы?

Конфиденциальность разговора епископ решил по-своему, оставив под дверью своего слугу с наказом, воспрепятствовать любому подслушиванию, а в покоях

попросил Санчу проверить, нет ли кого постороннего. После чего, как и ожидала Санча, объявил о необходимости исповедаться.

Разговор, то есть исповедь, велась на латыни, что делало бессмысленными все предыдущие мероприятия по предупреждению подслушивания. Во всем городе

Прад не нашлось человека, бегло говорящего на латинском языке, и уж тем более слуги.

В необычность коня епископ Суньер, похоже, не поверил. Точнее, не поверил в слова Санчи, справедливо полагая, что в подобных обстоятельствах в её голове

могло всё перемешаться и воображаемое могло заместить реальное. Безусловно, он отметил везение встретить боевого коня, который к тому же стал слушаться

постороннего человека, но это можно было отнести к последствиям доброго отношения к голодному животному.

Тем более что Суньер видел разительную перемену, произошедшую в поведении племянницы с последней встречи два месяца назад. Санча повзрослела, её черты

лица немного заострились, а былой лучистый чистый взгляд детских глаз заменил настороженный стальной блеск.

Расстались они слегка недовольные друг другом. Санче не понравилось настойчивое желание епископа прояснить, сохранила ли она девичью честь и то, что её

словам не до конца верили. А у епископа осталось стойкое убеждение, что ему, если не соврали, то и не сказали всей правды. Епископ не сильно беспокоился по

этому поводу, решив разобраться с этим позднее. Ему предстояли более важные переговоры с виконтом Гильомом.

* * *

Комнату для епископа, конечно же, нашли, выселив приезжего рыцаря в город. Суньер, выйдя поутру во двор до отхожего места, столкнулся прямо на выходе с

вороным жеребцом. Ну как столкнулся? Открыл дверь во двор, шагнул за порог и оказался перед мордой жеребца, который стоял вплотную к двери, словно

поджидал его. От неожиданности епископ вздрогнул. В том, что жеребец тот самый Мушкила, Суньер не сомневался. Вороной, высокий, наглый. Жеребец

внимательно рассматривал епископа, и у того пропала опаска. Суньер понял, что атаки не будет, вздохнул облегчённо и, не трогая коня, скользнул между ним и

стеной дальше по своим делам.

После завтрака епископ вспомнил про коня и обстоятельства, при которых Санча с ним познакомилась. Он велел слуге отрезать кусок хлеба и посолить щедро

солью. С тем подношением он вышел во двор, намереваясь угостить коня. Однако жеребец подношения принимать не стал, воротил морду, чуть отступал и

продолжал пристально следить за епископом. За этим занятием их застала Санча.

— Доброе утро, Ваше преосвященство! Ваша милость! Вы познакомились? Нет? Ваше преосвященство, позвольте представить Вам моего верного кабальо

Мушкилу! Ваша милость, перед Вами его преосвященство, епископ Эльна, Суньер, мой дядя.

На высокое обращение к коню Суньер не обратил внимание. Такая дурашливость, как раз была в духе прежней Санчи.

— Доброе утро! Надо же! Не берёт из чужих рук! — пожаловался Суньер племяннице.

Санча взяла хлеб в свои руки и предложила Мушкиле, но тоже получила отказ.

— Хм. Мужчины не собираются проявлять вежливость, — пробормотала девушка, заметившая, что ни конь, ни, разумеется, епископ, друг другу при

представлении не поклонились (40). — Вы ему не понравились. Полагаю, Вы невежливо с ним обошлись. Его милость такого не любит.

Девушка нахмурилась.

— Позвольте всё же доказать, что Мушкила разумен и понимает речь, — далее она обратилась к коню, но сделала это на латыни, — Ваша милость (41), чтобы

доказать Вашу разумность Его преосвященству, прошу Вас привести к нам Икера.

Икер находился на противоположной стороне двора, принимал провизию, которую подвезли на повозке со стороны городских ворот.

Мушкила фыркнул недовольно, а когда Санча повторила просьбу на каталонском, вовсе отвернулся. Санче осталось лишь развести руками и попытаться

оправдаться перед Суньером:

— Он на самом деле всё понимает, но… не хочет. Мушкила — потрясающий, необычный конь!

Жеребец прянул ушами.

— Я вижу, что необычный и себе на уме, — ответил Суньер. — Я бы хотел с Вами поговорить о другом, пока у нас есть такая возможность. Видите ли, я вчера

имел разговор с виконтом.

— Я уже поняла, что у виконта есть корыстный интерес и просто так он отпускать меня не хочет. Чего же хочет виконт?

— Видите ли, Санча, виконт Вас вообще отпускать не хочет! Но и этим он не собирается довольствоваться. Он хочет не только восстановить былые границы

Конфлана, но и несколько приграничных феодов, которые исконно относились к графству Руссильон. И всё это до обручения…

Санча ошарашенно глядела на епископа. Потом её взгляд плавно перешёл на Мушкилу, который снова повернул голову к собеседникам. «Слова» Мушкилы о

намерениях виконта получили своего рода подтверждение.

— У меня чувство, мой дорогой дядя, что отец с этим будет не согласен. Гильом хочет, чтобы Вы уговорили отца?

Епископ кивнул:

— Это крайне трудная задача, но, Санча, может это всё же хорошее решение в сложившейся ситуации?

— Что будет, если отец… заупрямится? Насколько плохо идёт война? Что будет со мной?

— Боюсь, дочь моя, у тебя нет других путей, кроме как стать женой Гильома, если Гийлабер согласиться, или его наложницей в противном случае.

Епископ с досадой заметил появившегося во дворе виконта и дал знак девушке. Испытания явно изменили племянницу, и Суньер справедливо опасался, что

сейчас Санча выдаст что-нибудь неподобающее. Епископ зря опасался. Санча и раньше знала, что при выборе будущего мужа её мнением никто интересоваться

не будет. Пока виконт шёл к ним, голова девушки была занята попыткой оценить, какое решение примет отец, и с огорчением пришла к выводу, что вряд ли

Гийлабер будет руководствоваться прежде всего отцовской любовью к дочери. Скорее даже в последнюю очередь. Тем не менее Санча Гийлабера глубоко

уважала и, как всякая дочь, очень хотела быть любима отцом. Погружение в собственные мысли чуть было не привели к неприятностям.

Мушкила, прекрасно слышавший разговор, при виде появившегося виконта, совершил разворот по короткой дуге обегая Санчу с епископом, и двинулся прямо на

виконта и сопровождавшего Ланцу.

— Мушкила! Нет! — крикнула Санча. Жеребец остановиться уже не мог и, в последний момент изменив направление, остановился между виконтом и Санчей.

Почему же в этот раз Мушкила подчинился приказу Санчи? Пожалуй, Мушкила и сам уже понял, что погорячился, атаковав на эмоциях.

Мужчины от такого защитника прянули назад, а вот Санча, наоборот, шагнула к коню, шёпотом что-то выговаривая. Мушкила, недовольный выговором, подал

назад, мотая головой, но при этом рыкнул на подошедших воинов, как бы предупреждая.

Санча обезоруживающе улыбнулась и мужчинам, чтобы не терять лица, пришлось сделать вид, что ничего не произошло, они не испугались и, вообще, не

обратили на проделку коня внимания.

После короткого обмена приветствиями виконт уведомил Санчу о необходимости готовиться в дорогу на завтра. Ей предстоял переезд в графство Сердань, где

Санче будет безопаснее вдали от военных действий и веселее при графском дворе.

Санча и епископ переглянулись, и Санча покорно кивнула, но заявила:

— Тогда сегодня прогулку проведём пораньше. Ты готов, Ланца?

Виконт по внешнему виду Санчи понял готовность девушки препираться, если ей запретить, поэтому заявил, что присоединиться к ним сам, и позвал

присоединиться епископа Суньера. Однако епископ отказался, ссылаясь на возраст и отсутствие возможности получать из-за этого удовольствие от верховой

езды. О чём он, безусловно, пожалел впоследствии.

38 — Книксен возник сильно позже на базе реверанса, по крайней мере, как термин. Женщины в XI веке, конечно же, кланялись и становились на колени, но как

выглядел поклон у женской аристократии большой вопрос. Совершаемые поклоны Санчей являются выдумкой автора по причине полного «профансва» в этой

теме.

39 — Здесь слово «врать» используется в первоначальном смысле — нести вздор, пустословить. Важно, Санча не собирается лгать епископу, но и говорить

правду, как она её видит, тоже не хочет.

40 — Епископ и не должен был кланяться, но Санча представляла Суньера как дядю в том числе, а значит, как родственника и дворянина. При светском

знакомстве от Суньера тоже полагалась некоторая реакция.

41 — Аналогичное обращение на латинском языке тоже имеется.

Глава 13

В чём особенность Санчи для прочих двуногих Мушкила долго не мог понять. Коню была непонятна сама концепция наследственного права. Про

наследственность Мушкила знал и представлял как передачу облика и способностей от предков потомкам. Свою родословную Мушкила помнил, первые

«хозяева» сами учили её наизусть в его присутствии. Из своей родословной он знал, кто из предков был вороным, у кого какой был характер, кто был быстрым и

тому подобное. Почему двуногие придают такое большое значение наследственности коню было невдомёк. На примере своей же родословной можно было

понять, что наследственность однозначно не работает. Чтобы получить вороного жеребенка, нужно, чтобы и кобыла была вороной. Однако и этого

недостаточно, жеребёнок всё равно может получиться с пятнами, а то и вовсе другой масти. И всё равно не такой быстрый, как отец. Тем не менее двуногие в

своём отношении зачастую переносили на потомков свойства родителей, совершенно незаслуженно, на взгляд жеребца. Мушкила долго присматривался к Санче,

пытаясь разглядеть выдающиеся способности. Ничего, никаких признаков сверххищника.

Мушкила обдумывал этот вопрос и с другой стороны — со стороны отношения двуногих к вещам. Двуногие делили между собой все вещи на свете. Наверное,

поэтому у них такие странные верхние ноги, которыми удобно брать вещи. Для двуногого не существовало ничейной вещи. Любая ничейная, на взгляд двуногого,

вещь тут же становилась его. Даже кони в мире двуногих были чьи-то. В этом вопросе Мушкила не обольщался: независимо от их взаимоотношений с Санчей,

все двуногие считали его, Мушкилу, собственностью Санчи. Так было и с Мустафой, и с марабутом. Хоть всем в пасть ноги насуй — этого не изменить. Кстати,

чем дольше вещь принадлежала двуногому, тем сильнее это уважалось другими двуногими. И совсем непонятно, почему двуногие признают передачу вещей по

наследству. Казалось бы, умер владелец, и вещь становится ничейной, подходи и владей, но нет. Завладеть мог только убийца по праву добычи, а остальные

двуногие обкладывали процесс присвоения вещи кучей условностей.

Так вот, если по мнению двуногих, Санче что-то принадлежало и много, то всё это легко отнималось, нападение на торговый караван тому пример. Почему же

Санчу искали одни, чтобы убить, и уважительно относились другие, несмотря на то, что им всё равно что-то было нужно от девушки?

«Тата, тата, найди меня!» — образ ребёнка из видения «камней» снова встал перед глазами коня. Может, дело в том, что у двуногих совершенно другие отношения

между родителями и детьми? Тогда Санча имеет определённую ценность для её родителя. Отца. Выкуп? Идея выкупа Мушкиле была известна, как и концепция

денег. Но почему разбойники пытались Санчу растерзать, а не пленить? Не сходится.

Озарение пришло на прогулке при виде каменных загородок полей, которые обрабатывали двуногие. Территория. Охотничьи угодья! Конечно же! Двуногие —

хищники, а хищники охраняют свои охотничьи угодья. Но двуногие — хищники стайные, как волки, только их стаи просто огромные. И в их стаях угодья

принадлежат вожаку, но вожак, какой бы сильный он ни был, не может в одиночку отстоять своё, ему нужна поддержка части стаи. Вот в этом им помогает вера

двуногих в родословную. Вожаку с родословной стая подчиняется охотнее, а безродного вожака может и не принять. При этом Мушкилу удивляло, что

родословная Санчи положительно действовала и на членов совершенно чужой стаи. Двуногие в городе охотно выполняли распоряжения и таскали за Санчей вещи

и её саму в своих верхних ногах — руках, демонстрируя этим желание принять её в свою стаю. Хотя ни выдающейся силой или злобой Санча не обладала. Может

всё же в наследственности что-то есть?

Мушкила обитал во дворе, все новости буквально проходили мимо него, поэтому прибытие епископа он видел лично. Утром он захотел посмотреть на этого

двуногого поближе, один на один в естественной среде обитания, так сказать. Ничего особенного, к тому же двуногий его явно боялся. Этому тоже не перепало

способностей сверххищника по наследству.

Вот виконт Гильом — хищник, его волчьи повадки для жеребца были очевидны. Но Мушкила видел двуногих, которым подчинялись десятки городов крупнее

Прада, и их всех объединяло желание большего. В этом виконт был схож с ними. Но Мушкила будет настороже и сможет разобраться с этой опасностью для

Санчи. После расправы с Омаром Мушкила чувствовал в себе способности ассасина.

* * *

Во время прогулки, на которую Гильом «увязался за Санчей», Мушкила старался держать виконта на дистанции, но это не входило в планы Гильома. В результате

активных перемещений эта пара немного оторвалась от остальной свиты.

Виконт поинтересовался у Санчи:

— Что же Вы всё время сбегаете от меня, Санча?

— Это не я, Ваша милость. Мушкиле Вы не нравитесь…

— А Вам?

Девушка о чём-то глубоко задумалась, но ничуть не смутилась, как на то рассчитывал Гильом.

— Ваша милость, если Вы что-то задумали, то лучшего времени нам может больше не предоставится!

Виконт заметил, что девушка проговорила последнюю фразу взволнованно, и воспринял её слова с улыбкой, даже открыл было рот для обещания, но жеребец

Санчи внезапно прибавил ходу, с подскоком развернулся и лягнул лошадь виконта. Копыто угодило лошади по ноге, отчего она свалилась с ходу наземь. Виконт

нисколько не пострадал, сказался опыт прекрасного наездника. Гильом успел высвободить ноги из стремян и почти грациозно сошёл с падающей лошади.

Как ни желал Мушкила лягнуть всадника, но из опасения выкинуть из седла своего седока, не стал высоко задирать круп и ударил понизу. Свалив виконта,

Мушкила тут же понёсся к обрывистому берегу реки. Виконт крикнул Ланце, но тому приказа не требовалось, он устремился в погоню, активно понукая своего

коня, одновременно раздавая указания своим товарищам, чтобы охватывали справа и слева. Ланца ещё не понял происходящего. Он считал, жеребец понёс или в

очередной раз взбесился, и больше всего опасался, что бешеный скакун бросится с обрыва. Ланца переживал за Санчу прежде всего, потому и старался догнать

девушку, направляя товарищей наперехват в случае, если понёсшая лошадь всё же облагоразумится и свернёт вдоль реки. Впрочем, шансов догнать Мушкилу у

коня Ланцы практически не было. Что-то подозревать Ланца начал только после того, как Санча завизжала. С первого раза могло показаться, что девушка так

переливисто визжала от страха, но Ланца слышал этот визг уже второй раз.

Мушкила быстро пересёк полоску обработанной земли, отделяющую дорогу от реки, и, ни на миг не задержавшись, прыгнул с высоты двух человеческих ростов

в воду, подняв фонтан брызг. Ни одна лошадь из свиты виконта повторять безумство Мушкилы не захотела, да и сами всадники не горели таким желанием. Когда

виконт подъехал к краю высокого берега реки на предоставленной одним из воинов лошади, Мушкила с Санчей уже выбирались на противоположный берег.

Тета — неширокая река и неглубокая, поэтому прыжок с обрыва на лошади — всего лишь способ поломать бедному животному ноги. Если не попасть в омут, где

глубина позволит их уберечь. Именно такое место заранее присмотрел и использовал Мушкила. Высокий каменистый берег вверх и вниз по течению реки не

позволял всадникам быстро и без потерь перейти реку, несмотря на её небольшую глубину.

Выбравшись на берег, промокшая Санча оглянулась, потом что-то сказала коню, и тот бодро стал подниматься по более пологому противоположному берегу,

пока не исчез в прибрежных зарослях.

Гильом смотрел вслед Санче со сжатыми губами, не обещавшими беглянке ничего хорошего. Он обвёл взглядом других всадников и обронил:

— Вот это конь!

Кавалькада устремилась вслед за своим предводителем вверх по течению к ближайшему броду через реку Тета, чтобы перехватить Санчу на пути в Руссильон.

Гильом был воином и воспитывался в суровом мужском коллективе. Выражаться подобно герою рыцарских романов он вряд ли бы стал. На самом деле он сказал

слова, по смыслу более подходящие фразе «порченая лошадь». Тем не менее, в этой фразе тоже присутствовала доля признания качеств Мушкилы, далеко

выходящих за обычные рамки, присущие остальному лошадиному племени.

* * *

Епископ Суньер узнал о случившемся от пешего воина, отдавшего своего коня виконту и потому вернувшегося в город. Естественно, ни о каком отъезде более

речи не шло, пока епископ не удостоверится в благополучном разрешении этой ситуации. На второй день отсутствия виконта Суньер был вынужден признать, что

в нелёгком искусстве бега от погони с препятствиями Санча изрядно поднаторела и смогла далеко уйти или спрятаться.

Лишь на четвёртый день вернулся виконт, и по его кислому выражению лица епископ Суньер всё понял и ужаснулся. Одно дело слушать рассказ о страшных

испытаниях из уст Санчи, заранее зная о благополучном исходе, ибо рассказчица стоит перед тобой. Совсем другое — понимать, что Санча сейчас где-то там в

горах. Одна. И все те опасности, о которых она рассказывала, грозят ей снова. Епископа раздирало противоречивые чувства. Он испытывал мстительное

удовлетворение от того, что девочка показала этому наглому молодому виконту Конфлана настоящую графскую кровь де Руссильон, но какой ценой?

Коротко помолившись в своей комнате, епископ привёл свои мысли в порядок. Если уж воители Ампурьяса и Конфлана не могут найти и настигнуть Санчу, то ему

даже не следует пытаться. Он будет молиться за её спасение, но в дополнение сделает то, что может помочь Санче.

* * *

Детально проработанная часть плана бегства у Мушкилы закончилась сокрытием от глаз преследователей в густых зарослях вдоль реки. По обрывкам разговоров

торговцев с Икером он немного представлял окружающую местность. Собственно, виконтство Конфлан располагалось в средней части долины реки Тета,

которая стекала с Пиренеев в сторону моря через территорию графства Руссильон и его главного города Перпиньяна. То есть чтобы попасть в Руссильон,

следовало двигаться по долине вниз по течению реки. Чего, конечно же, делать не следовало, ибо на этом пути они бы встретили максимальное количество

препятствий, а в случае успеха оказались бы одни без защиты на территории Руссильона, охваченной военными действиями.

Вверх по течению лежали земли графства Сердань, куда виконт и собирался увезти Санчу. По понятным причинам этот вариант тоже не подходил. Поэтому

Мушкила снова шёл в горы, к ближайшим перевалам. Перевалы здесь были довольно низкие и пологие, проходимые верхом, а значит, сплошной сторожи иметь

не могли. Наблюдатели их могут увидеть, но не задержать. Если обеспечить себе фору во времени, то на длительное преследование в чужих землях виконт не

решится. Или решится?

Санча о подобных мелочах даже не задумывалась, целиком оставляя реализацию побега в распоряжении Мушкилы. Что поделать, она — женщина, а Мушкила

для Санчи был словно мужчина, только не человек. Сама Санча увлеклась поиском ответа на вопрос: куда бежать? А если уж быть честным перед собой, то к

кому бежать? У кого искать помощи?

Санча в городе тоже без дела не сидела, и разговоры с торговцами об их торговле обогатили её знаниями о местных торговых путях. Сидя в седле, Санча

вываливала на Мушкилу всё, что узнала на этот счёт, заодно рассуждая о своих перспективах в соседних графствах:

— За перевалом долина Финуйед, нам нужно держаться левее, ближе к горам, потому что правее будет уже долина реки Агли, в которой располагается

виконтство Финуйеда, вассальное Безалу, а Безалу, в свою очередь, вассально графу Сердани… Короче, нам туда не надо. Кроме того, там довольно крутые

отроги гор на пути в земли франков. Нам нужно в Лиму, это уже графство Каркассон. Несколько дней пути. Торговцы говорили, у них дорога не меньше пяти

дней занимает. А вот из Лимы у нас три пути: в Каркассон, в Фуа и в Нарбуно… Четыре, если считать Тулузу, но это совсем «перикулюм» (42).

Некоторое время Санча молча покачивалась в седле, обдумывая варианты.

— Нет, в Тулузу только от безысходности, там мне лёгкая дорога попасть в наложницы. Итак, Фуа. Фуа — мои родственники. Да, да, Вы не знали? — Мушкила

повернул голову, чтобы посмотреть на Санчу. Жеребец решил, что предок Санчи много путешествовал, иначе откуда у девушки столько далёких родственников.

— Моя матушка из младшей ветви Фуа. Сейчас граф де Фуа — Роже. Он вдовец. Хм… Но кровное родство, староват и, кстати, слабоват! Он никак не может

разобраться со своим наследством на Каркассон. Руссильону он тем более не помощник.

Мушкила снова повернул голову, чтобы взглянуть на Санчу. Уровень взаимопонимания между человеком и конём рос с каждым днём, проведённым вместе, и для

Санчи не составляло труда понять намёк Мушкилы рассказать подробнее. Мушкила любил разные истории про двуногих, а Санча давно не имела возможности

присесть на такие благодарные уши, а «почесать языком» без всяких последствий иногда страсть как хотелось.

— Это как раз Каркассона касается, — начала свой рассказ Санча. — Случилась та же беда, что грозит и Руссильону. В графстве Каркассон не осталось графов.

Осталось только сестра умершего последнего графа Раймунда Эрменгарда, которая была замужем за Транквелем, виконтом Нима и Альбы. Им ещё принадлежит

виконтство Безье. Эрменгарда сейчас вдова, и графом является её малолетний сын Бернар. По поводу Бернара сразу скажу — нет. Он уже женат на дочке графа

Прованса, хотя сам младше меня. И вообще, Эрменгарда нам не помощница, у неё своих проблем хватает. В Каркассоне она даже не появляется. Каркассон от

виконтства Альба отделяет виконство Нарбуно, и если Безье и Альба расположены по соседству, то Ним с ними также не граничит. Как она удерживает свои

земли, одному богу известно. И ей.

Девушка задумалась, и Мушкиле пришлось прервать её думы, обернувшись с немым вопросом.

— Есть тонкость в наследовании в графствах Фуа и Каркассон. У них общий предок — Роже Старый из дома Комменж. Графства получили его сыновья, и между

ними был договор, что при пресечении мужской линии наследные права передаются другой ветви. Ну так вот, удержать графство Эрменгарде самой было бы

сложно, поэтому Каркассон она продала барселонским графам Рамонам (43). Кстати, их бабушка была дочерью Роже Старого де Комменж. Эрменгарда нашла

изящный выход, не находите? А может, барселонские графы подсуетились. Мне неизвестны подробности. Когда один из близнецов погиб на охоте при странных

обстоятельствах, второго брата стали подозревать в его убийстве. Да что там подозревать, некоторые прямо обвиняли. Дошло до того, что каркассонцы

отказались признавать его сеньором и призвали старых владетелей. Якобы. Об этом рассказывали на всех углах, поэтому матушка говорила, что это точно чьи-то

выдумки. Так или иначе, но графом Каркассона снова стал Бернар Атон с Эрменгардой в качестве регента. Здесь кузен моей матери Роже, граф Фуа решил, что

настал его час. Только вот за несколько лет никаких успехов у него так и не случилось. Города его не призна́ют, и военных успехов тоже нет. Потому и говорю,

слаб Роже.

Санча вздохнула, придя к неутешительному выводу:

— Отец был прав, Фуа слабы, в Каркассоне безвластие. Деваться мне некуда, только в Нарбуно!

Последовавшая пауза раздумий оказалась ещё короче предыдущей:

— А Вы знаете, что барселонские близнецы Рамоны незаконнорождённые? О, эта очень занимательная история. Их отец Рамон Беренгер, неожиданное имя,

правда? Так вот, их отец похитил жену самого графа Тулузского и привёз её на пиратском корабле из Нарбуно. Вот как! И женился на ней! Их даже папа (44)

отлучил от церкви. Но Альмодис, так её звали, осталось с барселонским графом и родила ему четырёх детей! Самую младшую зовут тоже Санча, и она матушка

нашего виконта Гильома!

42 — Periculum — риск, опасность, авантюра (латин.)

43 — Рамон II Беренгер Голова-как-пакля и Рамон II Беренгер Братоубийца — то ли близнецы, то ли двойняшки. В 1082 году один из братьев был убит на охоте

неизвестными. Бездоказательно, но подозрения пали на второго брата, который получил прозвище Братоубийца. Странное прозвище погибшего брата получено

из-за густой светловолосой шевелюры. Блондин был, непохоже на современных испанцев, правда? Если братья были близнецами, то разве у второго не должно

быть так же?

44 — Имеется в виду римский папа.

Глава 14

Перевал Мушкила перешёл в вечерних сумерках. Погони позади не было видно, но и непонятно, заметили их наблюдатели или нет. Мушкила наблюдателей не

учуял. На ночёвку встали в укромном распадке. Огонь разводить не собирались, было нечем, поэтому искали прогретые камни, на которые можно расстелить

попону и устроить на ночлег Санчу.

После отрыва от погони главной заботой путников стала добыча пропитания. Если жеребец мог обойтись подножным кормом, то Санча выступила в дорогу

совсем без провизии. Брать что-то на короткую прогулку означало вызвать ненужные подозрения. А из снаряжения у Санчи был дамский кинжал. Даже фляги или

баклаги для воды не было. Утолять жажду приходилось в ручьях. Благо ручьи в Пиренеях не редкость. Всё равно положение было не в пример лучше прошлого

раза. У Санчи имелся запас серебряных монет, уложенных в замшевый подклад подаренного Гильомом пояса.

Серебро дал епископ Суньер. Когда дядя сам же и спросил племянницу о её нуждах, Санча не стала скромничать, указав, что нуждается в собственной

наличности. Дядя принёс ей кошель с четырьмя десятками андалузских серебряных дирхемов. Приличная сумма для беглянки и совершенно недостаточная для

графской дочери.

Купить провизию было на что, оставалось найти того, кто мог её продать одинокой девушке в горах.

Перед ночлегом Санча уже ощутила, что опасность погони отступила и дала волю чувствам, ругая обманувшего надежды Гильома:

— Каков мерзавец! Мужлан! Решил, что мне некуда деваться и я буду покорной овечкой⁈ Меня, наследную графиню де Руссильон в наложницы⁈ Да я бы зарезала

его им же подаренным кинжалом!

На последней фразе Мушкила, полностью разделявший возмущение Санчи и кивавший в такт её словам, вдруг фыркнул. Ирония была считана девушкой

мгновенно:

— Вы не верите? Думаете, не смогу⁈ Ха!

В мгновение ока выхваченный кинжал воткнулся в ствол растущего рядом молодого деревца. Результат изумил обоих. Санча предусмотрительно выбирала дерево

помоложе с древесиной помягче, но клинок погрузился довольно глубоко и застрял в стволе.

«Надо же! На полклинка вошло!» — мысленно оценила успех Санча.

«Ну, где-то на треть», — согласился с эффективностью удара Мушкила, которого не только удивила быстрота, но и сам нанесённый удар застал врасплох.

Санча со вздохом присела у деревца и стала расшатывать клинок за рукоять, чтобы высвободить застрявшее лезвие. Высвободив погрузившийся в древесину на

четверть клинка кинжал, Санча придирчиво осмотрела лезвие. Толедская сталь не подвела, никакого ущерба клинок не понёс.

Выплеснув злость в удар, Санча уселась обратно на седло и приуныла.

— А мне нравилось в Праде, Ваша милость. Город, конечно, небогатый, и дом у виконта бедненький, но за год я бы навела там порядок, — и тут же без перехода

заявила, — Нам нужна охрана, Ваша милость, иначе мы устанем убегать от желающих ограбить или жениться на мне.

Мушкила прукнул, понимая, что бесконечно везти ему тоже не может.

* * *

В процессе поиска пропитания путники чуть сами не стали едой. Мушкила не то чтобы расслабился, но его внимание было занято выявлением двуногих

хищников. Поэтому бросок волка из ближайших зарослей оказался для него совершенно неожиданным.

Андалузские волки — это что-то! В два, а то и три раза крупнее африканских. Одна радость, что и волчьи стаи, наоборот, поменьше. Мушкила уже сталкивался с

ними прошедшей зимой. Голод и здоровенные волки заставили его прибиться обратно к людям. Местному волку в одиночку всё равно не совладать с крупным

конём, а с боевым подавно. Слаженная стая из четырёх-пяти хищников уже представляла серьезную угрозу, если их челюсти такие же крепкие, как у африканских

волков. Напавший волк и не пытался загрызть Мушкилу, его задача была напугать и погнать коня в западню. Только вот Мушкила не пугливый жеребёнок,

поэтому встретил бросившегося волка точным ударом копыта, разве что несильным из-за неожиданности и необходимости реагировать быстро. В результате

набегавший с рыком комок шерсти отлетел уже с повизгиванием, которое перекрыл запоздалый короткий взвизг испуганой Санчи.

Мушкила остановился оценить обстановку. Он знал, что волки в одиночку не охотятся. В затылок воинственно сопела Санча, выхватившая свой дамский кинжал и

теперь страстно желавшая отомстить за свой испуг. Загонщик оказался один. Оправившись от шока первого отпора, он рычал и прихрамывал, но попытался снова

напугать коня. Мушкила сделал демонстративный шаг в его сторону, показывая, что не считает волка страшным противником. Но при этом Мушкила озирался по

сторонам. План охоты ему стал понятен довольно быстро. Мушкила двигался по косогору, а его путь поперёк пересекала слегка натоптанная местными

травоядными тропа, которая, пропетляв между нагромождения камней, вела ниже к распадку. Внизу чувствовалась влага ручья, и Мушкила сам намеревался

пойти этой дорогой, но теперь выбрал путь дальше прямо. И оказался прав, из-за камней показались остальные хищники стаи, устремившиеся к коню. Засада

сорвалась, но добыча же близка — один рывок.

Мушкила побежал вперёд, но осторожно, насколько только возможно: хищники свои охотничьи угодья знали прекрасно, а жеребец здесь в первый раз. Сбежать

от них жеребец не мог, не в горах. Здесь он не мог развить большую скорость, но Мушкила и не пытался убежать, он растягивал стаю, прекрасно зная их повадки.

Первые, кто догонит, будут впиваться в круп, ляжки или в шею, чтобы повиснуть и замедлить коня. За ноги кусать бегущую лошадь — задача малореальная даже

для обладателей железных зубов. Остальные будут уже подбираться к шее, чтобы завалить, сбить с ног. Последним будет решающий хват за гортань. Мушкиле

нельзя было допустить одновременного нападения, он и так будет замедляться из-за необходимости наносить удары копытами самым ретивым. Беда была в том,

что относительно ровный участок, по которому жеребец мог бы быстро бежать, вёл на сближение к волкам. Им от камней наперерез бежать не дальше, чем

коню. А бежать в направлении от волков не позволяли разогнаться как следует камни, кусты и подъём в гору.

Заметив, что умные волки взяли направление с упреждением, Мушкила резко остановился, присев на круп, развернулся и напал на загонщика, который бежал

следом и, видимо, снова решив преследовать коня как хищник добычу. И отгрёб копытом повторно, и опять мимоходом, несильно. Мушкила устремился обратно,

откуда пришёл. Стая взвыла, сбившись в кучу, и возобновила преследование уже в обратном направлении. Немного дистанции Мушкила таким манёвром выиграл,

а главное, он знал дорогу, по которой бежал.

Через некоторое время ему пришлось свернуть вправо, чтобы придерживаться выбранного с Санчей изначального направления. Пришлось изрядно побегать, но

итог ему понравился. Славная была охота. Парочке самых ретивых он всё же раздал задними копытами, позволь себя нагнать, а потом сказочно повезло с ручьём,

через который пришлось перенаправляться. Подмытый противоположный берег был достаточно высок, но имел место для подъёма, где крутой склон осыпался.

Место было узким, за этим выступом Мушкила и остановился, поджидая погоню. Волки не заставили себя ждать. Раз! Два! Уноси готовенького! Третий уже

только выглянул из-за выступа, злобно сверкнув бусинками глаз на коня, но подниматься не спешил. Тогда жеребец подошёл ближе, чтобы, в свою очередь,

заглянуть в овражек с ручьём.

Один волк лежал бездыханным, второй дёргался — можно списывать. Оставались ещё двое, и с противоположного склона к ручью спускался хромающий

«загонщик». А чуть выше, вдалеке виднелся лежащий животом на камнях волк. Живой, с надеждой взирающий на развязку охоты. По всей видимости, имеющий

силы и возможность доковылять до «обеденного стола», но не способный или не желающий продолжать «разделку мяса».

«Всего семь, пятерых уделал!» — с гордостью подумал Мушкила, — «Славная охота! Добить до семи?»

Мушкила повернул голову на Санчу, как бы предлагая слезть и посмотреть работу «истинного кабальо» со стороны, но Санча… Дальше произошло то, отчего

Мушкила сразу вспомнил, почему называл двуногих волками.

Санча слетела с коня, хлопнув его по шее, выдала: «Моя очередь, Ваша милость!»

И спрыгнула с выступа. Волки с рыком кинулись на неё, но Санча уже в прыжке взмахнув рукой, отправила в них свой эсклавин, который накрыл морды волков, а

дальше Санча, как заправский копейщик стала быстро-быстро «шить» своим дамским кинжалом, стараясь достать обоих зверюг. Один всё же вырвался из-под

плаща и с повизгиванием метнулся прочь. Санча обернулась к коню и победно сверкнула зубами.

* * *

Санча смотрела на окровавленный труп волка и прислушивалась к себе, к своим ощущениям. Такого поступка она сама от себя не ожидала. Что-то «хрустнуло» в

ней, словно проклюнулось. Скорлупа? Она помнила ощущение, когда клинок входил в плоть зверя, и ей не было противно или страшно. Она чувствовала не

радость, но удовлетворение. Как она устала бегать и бояться! Страх, поселившийся в её душе с момента нападения разбойников на караван, сменила злость.

Санча деловито осмотрела изгвазданный в крови волков и продырявленный кинжалом плащ. Опустила его в ручей, придавив парой камней. Пусть текущая вода

промоет кровь.

Санча расшнуровала рукава лобы, сняла пояс, сняла лобу, закатала рукава шенза и подоткнула подол повыше, оголяя ноги до бёдер. Скинула башмаки и деловито

потащила тушку волка в ручей, где и принялась за разделку. Своего «кабальо» Санча больше не стеснялась, хотя мысль о бесстыдстве её посетила. Санча

изменилась. Дело к этому шло, но сейчас произошёл качественный скачок — куколка раскрылась и вылезла бабочка. Пока ещё облезлая, слабая, но это хищная

бабочка!

Разделкой Санча занялась ради шкур, объяснив крутящемуся вокруг Мушкиле необходимость иметь для обмена с местными чего-нибудь менее ценное, чем

серебряный дирхем. Тем более что за серебро могут просто ограбить и убить. Слава про горцев ходила та ещё.

Разделка Мушкилу очень заинтересовала. Когда ещё посмотришь вблизи за повадками хищников не в качестве основного блюда. Он даже придерживал тушу

копытом, когда Санча стала сдирать шкуру. Конечно, для этого тушу подвешивают, но верёвки не было, и Санче не хотелось испачкать в крови шенз, потому и

проделывала всё в воде ручья.

Графская дочка не белоручка, знатная дама должна уметь рукодельничать, причём на очень достойном уровне, но, естественно, разделывать туши Санче не

приходилось. Однако её «образование» включало «теоретическое» и наглядное знание всех «технологий», применяющихся в хозяйстве графства. То есть Санча

знала, как снять шкуру, просто делала такое самолично в первый раз.

Волки, должно быть, не гнушались падалью, поскольку мясо их пахло отвратительно. Опять же огонь развести было нечем, а Санча ещё не настолько оголодала,

чтобы есть сырое мясо. Особенно такое.

Изрядно повозившись, Санча сняла шкуру с трёх туш. На другом склоне за её действиями внимательно следили, иногда потявкивая, трое калек. Закончив работу,

Санча выпрямилась и оценивающе поглядела в их сторону. Словно прочитав её мысли, волки решили унести свою «волчью наличность» подальше и скрылись из

виду. Очевидно, ненадолго. При виде разделанных туш они явно возбудились.

Свернув снятые шкуры и увязав лапы в узлы, Санча навесила их на недовольного Мушкилу. Не дожидаясь просушки одежды, двинулись в путь.

— Ваша милость, нам нужно найти деревню васков (45), — поставила задачу Санча. — Купец Кристулфо рассказывал, что васки сущие разбойники, но закон

гостеприимства чтут ревностно. Если путник придёт к ним домой, то ему ничего не грозит, пока не уйдёт. Это действенно и в дороге, если назвать уважаемого

васка, к которому идёшь в гости, тогда тоже мало кто решится напасть на чужого гостя. Но мы не купцы, и я никого не знаю, на эускара (46) знаю только

«кайшо» и «бетебеэйрра», потому лучше сразу заявиться на порог.

* * *

На исходе дня окружающие их горы немного раздвинулись, давая место небольшой долине с явными признаками обжитости. То тут, то там виднелись делянки

обработанных полей, яблоневые сады и пастбища.

— Мда, придётся на ночлег оставаться, — пришла к выводу Санча, оценив высоту солнца. Ночлег с незнакомыми людьми закономерно вызывал опасения.

Мушкила замотал головой.

— Мне тоже не хочется. А волки?

Конь фыркнул и выпятил нижнюю губу. Девушка захихикала. Волков эта пара больше не боялась. Зря, конечно.

Санча вернула серьёзность:

— Подумайте, Ваша милость, что будет, если местные найдут нас здесь в долине или поблизости от своих жилищ? Прячущихся? Вот то-то и оно! Лучше уж не

скрываясь пройти прямо. У басков совсем другое отношение к женщинам (47)… Откуда взяла? Тот же Кристулфо рассказывал. Да и все знают, у горных басков

земля по старшинству наследуется, неважно старший сын будет или дочь.

Санча спустилась с коня, осмотрела его внимательно. Убрала зацепившиеся колючки, прочий мусор. Затем перешнуровала свою лобу, заново уложила волосы под

тиару, осмотрела башмаки, вздохнула и решила, что сойдёт. Уселась снова в седло, перевесила волчьи шкуры напоказ и расправила подол лобы на спине коня, а

подол шенза так, чтобы закрывал ноги до стремян. Накинула синий расшитый эсклавин так, чтобы красиво спадал с плеч, и падал на круп коня. Изобразив

горделивую посадку, сообщила:

— Я готова к выходу в люди, Ваша милость! Извольте выдвигаться.

Мушкила скосил глаз на Санчу, но передумал выражать своё мнение. Перешагнув на месте, жеребец пошёл иноходью, словно парадным шагом.

В самой низкой части долины виднелось небольшое озерцо. К нему Мушкила и направился, справедливо полагая, что от него точно откроется если не вид на

селение васков, то нахоженная тропа к нему. Сами васки, конечно же, располагали селение в удобном для обороны месте. Хотя в этих местах давно не видели

вживую мавров, но и своих проходимцев хватает, знаете ли. Будь то франки, каталонцы или соседи-васки.

Деревни васков в долине не оказалось. На возвышении недалеко от озера стоял одинокий дом. При приближении оказавшийся огромным домищем. Вся

резиденция виконта Конфлана в городе Прад могла бы уместиться если не в двух, то в трёх таких домах. Основание дома было сложено из камней, а, возможно, и

первый этаж или его часть. С расстояния не разобрать. А вот верхняя часть была бревенчатой с двухскатной крышей, покрытой дранкой.

Когда Санча верхом на Мушкиле подъехала к дому, её уже встречали с полтора десятка человек, женщин и мужчин приблизительно поровну, но женщины позади.

Детей видно не было.

Мушкила подбежал на расстояние нескольких шагов до ближайших мужчин (кстати, вооружённых!), плавно, но быстро остановился и шумно выдохнул так, что

волна воздуха долетела до людей.

— Кайшо, хэндэа она! — улыбнулась Санча (48).

45 — Васки — испанское название народа, более известного нам как баски. Басками их называют французы. И те и другие коверкают римское название —

васконы. Самоназвание басков — эускалдунаки.

46 — Эускара — язык басков. Санча приводит два слова: приветствие и пошлина.

47 — Язык басков относится к доиндоевропейским языкам, не сохранившимся в Европе. Неудивительно, что генетикам крайне любопытно разобраться в

происхождении этого народа и они провели немало исследований ДНК древних и современных людей. Есть интересный факт, косвенно указывающий на сильное

влияние женской части в обществе басков. У современных басков Y-гаплогруппы относятся к R1b, а вот разнообразие митохондриальных ДНК куда обширнее и

древнее. Утрируя, изложу простыми словами: четыре тысячи лет назад к древним земледельцам баскам пришли скотоводы и «вытеснили» всех мужчин, но не

смогли заместить язык и, скорее всего, культурные традиции тоже. Даже римлянам за много веков не удалось романизировать басков (васконов). Ещё факт:

наследование по женской линии у басков сохранялось до XX века. А испано-португальская традиция давать ребёнку двойные фамилии от отца и матери идёт от

басков. Это тоже неудивительно. Именно земли басков являлись первоисточником государственности Испании и Португалии, от них «есть пошла» Реконкиста.

48 — Здравствуйте, добрые люди! (эускара). Конечно, «скромница» Санча знала на эускара несколько больше слов, чем два. Нюанс: кайшо — это и не

«здравствуйте» и не «привет», а приветствие, не связанное с пожеланием здоровья. Для неформального приветствия есть другие слова. Здесь дан адаптированный

перевод на русский.

Глава 15

Васки с любопытством рассматривали гостью. После обмена приветствиями Санчу пригласили в дом. Однако Санча помнила нелюбовь Мушкилы к закрытым

конюшням и первым делом озаботилась постоем своего коня. Озвучивая свой вопрос, она запоздала предупредить юношу, сунувшегося принять поводья. Не

найдя поводья, юноша намеревался ухватить жеребца за недоуздок, но вовремя отдёрнул руку от клацнувших зубов. Мушкила лишь пугал, но трогать себя не

позволил.

Безмолвно отвечая на вопрос Санчи, юноша пошёл, оглядываясь, к нешироким крепким воротам на первом этаже дома, которые вели в хлев. Санча, слегка

касаясь шеи коня, пошла следом, а жеребец послушно за ней, но, дойдя до ворот, остановился. Заглянул внутрь и после этого бодрым шагом зашёл. Санча

расседлала Мушкилу, позволив юноше лишь снять тяжёлое седло, от остальной сбруи освободила коня сама. Лишь после этого перешла в жилую часть дома,

заслужив одобрительные взгляды васков.

Собственно, за дом Мушкила сразу и полюбил васков. В этом доме под одной крышей были сведены и жилье, и все хозяйственные постройки васков. Здесь

держали скотину, складировали припасы, хранили инструмент. Дом-крепость. Из открытого хлева Мушкила мог обозревать бо́льшую часть первого этажа и часть

галереи второго. В доме было три этажа. Последний, третий, служил складом и сушилкой. Запахи в доме, конечно, были соответствующие, но зато весьма

разнообразные. Здесь был и запах дыма, хлеба, сушёных трав, прелого сена, даже яблок и, конечно, навоза.

Гостью усадили на почётное место, рядом по обе стороны сели глава семейства и его жена. То, что это одна семья было очевидно и по сходству лиц и

возрастному составу. Уже в доме показались любопытные дети. Остальные мужчины стояли, но не окружив гостью, а на отдалении, рассредоточившись по части

дома, служащей главной залой и центром дома. Женщины суетились между очагом и столом, готовя угощение.

Возраст главы семейства оценить было трудно. Его лохматая борода была густо осыпана сединой, но ещё виднелись тёмные волосы. Телом он был крепок, широк

и жилист, но невысок. Зато посмотрев на его жену, можно смело сказать, что она если ещё не прабабушка, то вот-вот станет. Морщинистое лицо и замедленные

движения старой женщины выдавали возраст. Но взгляд у обоих стариков был внимательный и цепкий.

Свежие волчьи шкуры сложили рядом на лавку, и глаза обитателей дома нет-нет да и сходились на них.

Быстро выяснили плохое владение Санчей эускара, но оказалось, что старик довольно сносно владеет каталонским и франкским, и разговор продолжили на

каталонском.

— Меня зовут Горри Эпорри Лирэйн, это моя жена Мирен Бакар Макаца, а это моя семья, — и Горри стал представлять всех взрослых членов семьи, но уже

простыми именами без второго и третьего имени. Закончив длинное представление, старик спросил Санчу:

— Кто ты, дитя? Как тебя зовут и что привело тебя к нам?

— Я — Санча де Руссильон, законная дочь Гийлабера Второго, божьей милостью графа Руссильон (49) и Эстефании де Фуа.

От такого представления у старика вздёрнулись брови, и он переглянулся с женой, у молодёжи поотваливались челюсти, а те, кто постарше, испустили

изумлённый вздох (50).

* * *

Старшие васки держали совет, забравшись в кошару под предлогом осмотра беспокоищихся овец. Помимо Горри и Мирен позвали старших детей: двух сыновей

и дочь. Дети Горри и Мирен по возрасту вполне годились Санче в родители. Молодёжь осталась развлекаться. Сидр гостье необычайно понравился, что, в свою

очередь, дополнительно растопило сердца гостеприимных хозяев, которые стали выносить кувшины с последними остатками с прошлого года. Гулять так гулять,

скоро будет новый урожай. В результате захмелевшая молодёжь вытащила альбоке (51) и в два рожка устроила музыкальную вечеринку. Когда Санчу стали

обучать местным танцам, Мирен потянула Горри за рукав, увлекая из-за стола.

— А ты, Матия, говоришь глушь, глушь! — стал подначивать один из мужчин своего старшего брата. — Вон инфанты без охраны как у себя дома ездют!

Матия в ответ сверкнул зубами:

— Это если она настоящая графская дочка!

— Настоящая, — тихо прошамкала старушка Мирен. У неё во рту уже не хватало зубов в силу возраста. — Кожа чистая, светлая, к солнцу непривычная. Пальцы

тонкие, к нитке и игле привычные, но мотыгу никогда не держали. Смотрит прямо, не по-женски, не боится, а как ест? Видно же! Худющая, голодная, а ест,

словно просто пробует. Длинные молитвы на латинском знает! А осанка? А одежда? А конь? Даже если выводок не тот, то порода та самая!

Васки задумались. К их чести, они даже не подумали ограбить Санчу. Немыслимо ограбить гостя, открыто пришедшего к очагу! Даже если стоимость коня и

пояса составляли никогда не виданное семьёй богатство. Это они ещё о содержимом пояса не знали!

— Шкуры свежие, сегодняшние, — сообщил Матия, успевший их внимательно осмотреть. — Две с матёрых, одна с двухлетки. Та, что с двухлетки вся

порезанная, а с матёрых чисто снятая. Даже непонятно как били. По голове, что ли? Или в глаз?

— У неё только кинжал на поясе, — добавил второй брат, Ерки.

— Я же говорю — волчья кровь! — подняла палец Мирен. — Играла с последним подранком!

— Пожалуй, отпущу наших оболтусов с ней. Всё равно уйдут, не этим летом, так следующим (52), — Горри отпихнул коленом прижавшуюся к ногам овцу, обвёл

взглядом присутствующих людей и объяснил своё решение: — Одной, без помощи, этой домине не дойти до Каркассона или куда она там собралась. Ищут её

наверняка! Но если наши оболтусы её доведут, куда она хочет, то и награда им будет сказочной! Такая возможность не каждому выпадает, пусть попробуют

подержать удачу за хвост!

Его дочь, вторая женщина в этой компании, грустно вздохнула:

— Как бы не учудили чего! Молодые, бестолковые, а домина уж очень красивая!

— То их трудности, — отмёл возражения дочери Горри.

* * *

Встала Санча поздно. Организм, словно почувствовав безопасность, не реагировал на звуки общего дома, пока полностью не восстановился. Не исключено, что

такой крепкий сон был результатом влияния сидра. Но выспалась Санча прекрасно, а молодое тело зазвенело от потягушек, готовое к новым приключениям.

«Да уж!» — фыркнула Санча, тут же заметив себе, что стала набираться дурных манер от Мушкилы. Накануне Горри объявил, что отпустит с ней своих младших

внуков, которые этого захотят, «ибо негоже высокородной домине путешествовать без сопровождения». Тут же четверо юных васков выступили вперёд,

постаравшись своими позами показать с выгодного ракурса ширину своих плеч. Парни и вправду походили строением тела на своего деда Горри, но стройнее в

талии и уже в бёдрах.

«Генца — улыбчивый, Зумар — хмурый… э-э-э…Икац — этот смугленький, и Кепа, тот, что пониже всех», — пока одевалась, Санча для памяти повторяла про

себя имена по-настоящему своих первых людей. Женская половина в доме васков традиционно располагалась на галерее второго этажа. Спустившись по крепкой

деревянной лестнице, она обнаружила, что обитатели дома уже разошлись по своим делам. В доме оставались только Горри с Мирен, их дочь, накрывающая

стол, и трое братьев — её новоиспечённые гвардейцы (53). Четвёртый, Генца куда-то пропал. Мушкилы тоже не было видно. Обеспокоенность Санчи заметили и

сообщили, что коня с раннего утра вывели на луг у озера.

Завтракала Санча в одиночестве, как опоздавшая, но ей было не привыкать. У графской дочери кусок поперёк горла не встанет даже от голодных взглядов

подданных. Обучена. Пока домина медленно и чинно насыщалась, братья вытаскивали и выкладывали на лавку дорожные припасы. Здесь были мешки с

провизией, мешок с фуражом для Мушкилы (не забыли!), баклаги с сидром (не все вчера выпили!) и одеяло из шерсти в кожаной сумке, удобной для перевозки

вдоль луки седла. Наконец, котелок и трут с огнивом.

Зная щепетильность горцев по поводу правил гостеприимства Санча накануне вечером лишь однажды намекнула о готовности заплатить за припасы, и, не найдя

понимания, тему больше не развивала, но волчьи шкуры подарила хозяевам. Сейчас настал ответственный момент.

В принципе, Санча не скидывала со счетов вероятность, что, покинув земли, принадлежащие этой семье васков, она может превратится из гостьи в добычу, а

гвардейцы — в разбойников. Да и предоставлять всё необходимое васки не были обязаны, они не вассалы её отца, поэтому отплатить надо, но плату васки не

возьмут и, более того, могут оскорбиться. Следует отдариться, а кроме дирхемов, у Санчи и нет ничего адекватного по стоимости. Дарить деньги неправильно, их

не воспримут как подарок и будут правы. К тому же для своей безопасности нужно оставить васкам впечатление, что в будущем Санча для них ценнее, чем все её

вещи сейчас. Горри вроде объяснил своё желание выделить девушке охрану тем, что хочет пристроить младших внуков, которым всё равно искать удачи вне дома,

наследство им не светит. Можно ли верить старому васку?

Допивая чашу холодного душистого сидра, Санча стала прикидывать, где здесь расположен глубокий погреб, в котором хранят сидр. Иначе откуда он такой

холодный? Пока воображение рисовало погреб с сидром, в голову пришла идея:

— Достопочтенный Горри, мне так понравился твой сидр, что я хотела бы пить его почаще. Ничего вкуснее до этого не пила! Осенью непременно пришлю

человека, чтобы забрать сидр с нового урожая, сколько получится, но не менее трёх бочек. Вот задаток! На бочки (54). — В ладони Санчи волшебным образом

материализовались три серебряных кругляша дирхемов.

Горри была приятна похвала Санчи его сидру. Он и сам им гордился. Наивным старик не был и восхитился изворотливостью ума гостьи. Горри отдал ей внуков,

припасы в дорогу, а в итоге остался ещё и должен!

— Будем ждать… Ваша светлость!

Заявился шумный Генца:

— Это самое… конь осёдлан и готов! Только я поводьев с удилом не нашёл…

Доброжелательная улыбка слетела с лица Санчи с такой скоростью, что, кажется, разбилась о пол вдребезги.

— Никто не пострадал?

Генца, широко улыбаясь, выпятил грудь и слегка развёл руки, мол, вот же я целый и молодец!

Санча села на лавку лицом к парням и заявила, что настало время для принесения клятвы. Молодые васки по очереди подходили к домине и клялись служить

верой и правдой и защищать даже ценой своей жизни, пока домина не воссоединится со своей семьёй. Каждому Санча вручала по дирхему. Принятие платы

превращало возможное нарушение договора в клятвопреступление. Плата строго не оговаривалась, Санча сразу предупредила Горри, что расплатиться сможет

только в конце своего путешествия. Успешного, разумеется. Зато поклялась, что позаботиться о будущем юных отпрысков старого васка. Парней такой расклад

устраивал, а первый дирхем воодушевил. Возможно, для них это были первые личные деньги. Васки часто нанимались в войска соседей, и расценки парням были

известны. Однако они знали и то, что следовало соответствовать многим критериям, чтобы получить такие деньги. Как по вооружению, так и по опыту и составу

отряда. Часто случалось, что наёмники получали плату лишь едой и долей в потенциальной добыче.

Санча дала команду теперь уже полноценно своим гвардейцам выступать в путь.

Мушкила грузиться не захотел. Упрямо отодвигаясь от Генцы с тюками в руках. Санча ситуацию поняла мгновенно, считывая поведения коня из классовой

солидарности.

— Погоди, Генца. Мушкила не любит возить поклажу. Только военные грузы. Он благородных кровей и рождён для войны, — пояснила Санча и, подумав, тихо

добавила, — и других подвигов.

Дальше пошла сортировка вещей и торг с конём. Фураж принять «на бок» Мушкила согласился безоговорочно, а также одобрил одеяло в чехле, баклагу с сидром

и один мешок с провизией. На последнее «прукнул» только тогда, когда Санча туманно объяснила: «вдруг чего, а мы опять». Остальную провизию пришлось

разбирать по заплечным котомкам гвардейцам. Гвардейцы шли пешком. С оружием было бедненько, но на местном уровне вполне достойно: тесак на поясе, два

коротких копья, пригодных для метания, кожаный дублет из толстой кожи заменял доспех. Одеты парни были одинаково, головы покрывали характерные для

васков шерстяные шапочки, через плечо лежали свёрнутые шерстяные плащи. Сразу видно, не рвань какая, вполне приличные эскудерос (55).

Провожать снова собралась вся усадьба, в этот раз вместе с детьми. С выходом припозднились, солнце уже поднималось к зениту.

* * *

«Какой замечательный дворец!» — подумал Мушкилы, с грустью покидая усадьбу васков. «Камни» скептически захрустели, непонятно с чем несогласные. То ли

не замечательный, а может, и вовсе не дворец. На его конский взгляд здесь был только один недостаток — маленькая долина, не побегаешь. А вот волки

великоваты.

Один из гвардейцев явно набивался ему в друзья. Вывел его на рассвете пастись, а потом увидел, как Мушкила залез в озеро и пришёл его купать. Сорвал пучок

травы, оттёр ему шерсть, а после купания вытер. Вода в озере оказалась не холодной. Прохладной, но в горах все ручьи холодные, приходится беречься. После

водных процедур обижать такого милашку не хотелось, поэтому Мушкила и позволил двуногому себя оседлать, давно ожидая появления Санчи.

Ночь Мушкила провёл спокойно, не ожидая от васков подлости. Причиной тому была его высокая осведомлённость. Ведь он тоже участвовал в их семейном

совете, проходящем среди овец и под боком у стойла жеребца. Правда, жеребец разбирал хорошо, если каждое пятое слово. Всё же зиму он провёл среди васков,

и общий смысл он уловил, но, к счастью гвардейцев, криво истолковал обеспокоенность дочери Горри, решив, что она беспокоилась о судьбе «бестолковых

мальчиков».

Можно было бы подумать, что охрана будет задерживать скорость движения Санчи с Мушкилой, то есть Санчи верхом на Мушкиле. Может, на равнине так и

было бы, но в горах Мушкила только на ровных участках шёл с ними вровень, а на пересеченной местности приходилось напрягаться, теряя экономный шаг. К

вечеру эти «горные козлы» сильно утомили жеребца, несмотря на то, что гвардейцы часто давали отдохнуть Санче.

На второй день Мушкила понял, что и на равнине эти двуногие дня за три его точно обгонят. Выносливые.

В первый день пути Санча их опасалась, о чём тихо сообщила Мушкиле, поэтому первую ночь жеребец не спал — караулил. Похоже, напрасно, но теперь его

принимали во внимание. Поначалу Генца пытался его отогнать от постели домины, чтобы жеребец не затоптал, за что впервые был покусан. Несильно, но с

намёком. Наверное, со стороны выглядело смешно: горячие горцы затеяли перепалку с конём. Ну как перепалку — двуногие ругались, пытаясь отогнать жеребца,

а тот рыкал и обозначал угрозу то копытом, то зубами. Свару прекратила Санча, велев всем успокоиться и заверив, что Мушкила ни на кого не наступит на посту

— он охраняет. А если наступит, то так тому и надо.

Над его любимчиком Генцой подшучивать перестали. Поняли, что они здесь не единственные гвардейцы.

Забавно было наблюдать за Санчей, которая стала дрессировать своих гвардейцев. Верхом она на них не ездила, конечно, но исподволь обучала, как с собой

обращаться и… подчиняла своей воле.

Уж в дрессуре Мушкила разбирался на собственной шкуре. Он столько дрессировщиков перевидел и пережил, кстати. Впрочем, Мушкила не исключал, что

гвардейцы вовсе не замечали со стороны Санчи ничего такого. Они вели себя как жеребцы-двухлетки, чующие течную матёрую кобылу и не знающие, что делать

в отсутствие вожака табуна.

49 — Божьей милостью — Dei gratia (лат.) доктрина легитимности монаршей власти. Автор достоверно не знает, считали ли независимые графы Испанской

марки в то время свою власть дарованной от Бога. Сомнительно, но Гийлабер Второй был независимым правителем графства, то есть формально такой титул ему

мог принадлежать. Почему нет, графы Сердани себя маркграфами называли, а это претензия на всю Испанскую марку.

50 — Чтобы понять реакцию басков представьте ситуацию: вечер, в ворота захолустного финского хутора стучится девушка вся такая в запылённом «дольче

габано» на бентли и заявляет: «Я Санча, дочь Владимира Путина и принцессы Дианы. Так кушать хочется, что переночевать негде!»

51 — Альбоке — национальный духовой музыкальный инструмент басков, рожок-флейта. Умельцы с помощью особой техники дыхания могли выводить почти

непрерывный звук, а в два рожка должна получиться прекрасная сельская дискотека.

52 — У басков на землю издавна майорат — наследует старший или кого выберут родители за соответствующие качества. Девушкам наследник обязан

обеспечить приданное, а вот младшим сыновьям приходится устраивать свою судьбу самостоятельно.

53 — Guardia– охрана (исп.).

54 — Бочки — высокотехнологичная тара, которую могли изготовить не в каждом хозяйстве. Поэтому задаток под изготовление тары — добросовестная

торговая практика, заодно демонстрирующая серьёзность намерений.

55 — Эскудерос — оруженосцы (исп.)

Глава 16

Охрана из васков была несомненно удачным приобретением Санчи. При встрече с другими горцами гвардейцы решали все вопросы самостоятельно.

Переговорщиком всегда выступал Зумар, хотя Генца или Икац имели куда как более подвешенные языки. Наверное, Зумар был старше по возросту и серьёзнее.

Просто из-за своей серьёзности на фоне остальных парней Зумар казался хмурым. Если встречные васки чего и хотели получить с путников, то ничего

вещественного не получили. Даже толком рассмотреть Санчу гвардейцы не давали, ревниво оберегая её от чужого интереса, словно сопровождали невесту.

Возможно, так и думали встреченные васки, а навстречу выходили, чтобы утолить любопытство — кто на ком у соседей женится?

Горячее готовили, как водится, один раз в день, но вечером, уже разбив лагерь на ночлег. Зумар вставал на стражу, Генца обиходил Мушкилу, который ничуть не

сопротивлялся этому. Кепа обустраивал место для ночлега, искал ветки или лапник, а то и строил шалашик. Шалаш предназначался только для Санчи, разумеется.

Сами парни были неприхотливее жеребца. Кашеварил неизменно Икац. Также неизменно он готовил одно и то же варево из зерна, вяленого мяса, каких-то

корешков, которых у него был запас, и приправлял душистыми травами. Всё разнообразие заключалось в используемом мясе. Если повезёт в пути с охотой, то

свежая дичь, а в запасах имелось копчёное и вяленое. Сегодня в котелок попал мелкий фазан, которого добыл Кепа с помощью пращи. Оказалось, что васки

мастерски метали камни пращой. Судя по снаряжению и оружию, парни явно готовились вскоре уйти из дома внаём именно застрельщиками.

Икац протянул деревянную лопатку Санче, расположившейся у огня на седле, снятом с Мушкилы.

— Снимешь пробу?

Санча поджала губы:

— Ваша милость.

— Чего? А!…Снимешь пробу, Ваша милость?

Санча взяла в руку лопатку, но продолжала строго смотреть на Икаца:

— К благородному человеку следует обращаться на Вы, Икац. Если, конечно, не хочешь оскорбить…

Подобные поучения Санча выдавала часто, но васки не обижались. Их каталонский был сносен, но коряв для восприятия.

Икац стушевался, а Зумар растягивая слова, словно подбирая, возразил:

— У нас есть родовые земли и есть фуэрос (56). Получается, мы тоже благородные люди и к нам нужно обращаться на Вы?

Гвардейцы забыли про ужин и с интересом уставились на домину. Санча вопросительно изогнула бровь:

— Бесспорно, вы свободные люди, но скажи мне, сколько у твоего рода подданных? — заметив замешательство и сочтя его за непонимание, пояснила: — Сколько

у вас сервов? Арендаторов?

— У нас нет арендаторов, мы обрабатываем свою землю сами! — гордо заявил Зумар.

— Вот именно! — хмыкнула Санча. — Благородному сословию Богом дано владеть землёй и властвовать над людьми. Земля у вас есть, а власти над людьми нет!

(57)

Санча зачерпнула лопаткой варево и сняла пробу, прикрыв глаза от удовольствия, промычала:

— Сорагариа! (58)

Отложив лопатку, Санча сложила ладони перед грудью и начала молитву на латыни:

— Ин номини Патрис, эт Филии, эт Спиритус Санкти. Амен. Бенедиче, Доминэ, нос этаэк Туа дона, куайэ де Туа ларджитайте сумус самптури. Пер Кристум

Доминум нострум. Амен.

— Амэн, — вторили притихшие гвардейцы. От молитв на латинском они млели в религиозном экстазе, а уровень уважения домины взлетал до небес, выбивая из

головы дурные мысли вроде: «а каковы эти алые губы на вкус?» В немалой степени этому способствовало изначальное, более уважительное отношение васков к

женщинам, отличное от соседних народов.

В воспитании гвардейцев пришлось поучаствовать и Мушкиле. Предыдущей ночью жеребец обнаружил, что Кепа заснул на страже. Конечно, чуткий Мушкила

мог подстраховать, но он же не железный, к тому же «камни» сердито заворочались и подтолкнули. Жеребец подкрался тихим шагом к заснувшему на страже

васку и фыркнул в ухо. Кепа бесшумно откатился, нужно отдать ему должное. Быстро разобравшись в чём дело, васк сердито зашипел на коня как можно тише,

не желая будить товарищей. Поскольку «замечание» не дошло до нерадивого гвардейца, Мушкила вынес ему «выговор» коленом в живот, от которого васк

согнулся. В принципе, Мушкила был готов к тому, что васк бросится на него с копьём, но в этот раз Кепа понял всё как надо. Только обижался и косился на него

весь день.

Его косые взгляды заметил Генца, взявший на свою ответственность обиход коня домины. Однако Кепа объяснять Генце ничего не стал, ограничившись коротким

«дерётся ночью».

Что имел в виду Кепа, Генца понял следующей же ночью, когда выпала очередь ему охранять сон товарищей. Не следует считать сон на страже пренебрежением

васков к опасностям. Просто парни были молоды, неопытны и расслаблены, перемещаясь по родным краям, считали себя в некоторой степени дома. За сон на

страже Генца получил несильный пендаль копытом в нижнюю часть спины, но в отличие от Кепы, Генца от неожиданности заорал, поднимая на ноги весь лагерь.

То, что тревога оказалась ложной, выяснили быстро, после чего закономерно встал вопрос к Генце, который перевёл ответственность за переполох на Мушкилу.

Вмешалась Санча:

— Мушкила, это правда? Что Вы сделали?

Мушкила изобразил неакцентированный удар копытом передней ноги.

— А зачем?

Конь с ворчанием улёгся на землю, изображая спящего. По крайней мере, так его пантомиму поняла Санча.

— Спал? Генца, ты спал?

— Ничего я не спал! Просто глаза закрыл, чтобы лучше слышать, темно же! — стал оправдываться васк.

Конь вскочил и смотрел на Генцу. Вместе с ним на него осуждающе смотрели все остальные. Санча проговорила, не отводя глаз от Генцы:

— Вы все правильно сделали, Ваша милость! У спящего на страже должно болеть так, чтобы спать было невозможно! — Санча отправилась на своё место.

Жеребец сделал шаг в сторону Генцы, вытянул шею, свернул губы в подобие трубочки и издал протяжное «тпр-р-ру».

— Чего? Чего ещё! — то ли не понял, то ли возмутился Генца, подозревая в действиях коня насмешку. Ответ прилетел с лежанки домины:

— Мушкила говорит, что ты вруни-и-ишка!

* * *

Три дня дороги под охраной васков немного расслабили Санчу, а вот васки, наоборот, чем дальше от дома, тем становились серьёзнее и собраннее. И не зря.

Каркассон — не приграничная Испанская марка, но близость к неспокойному пограничью и отсутствие сильной графской власти превращали его в опасную

территорию, на которой везде, кроме городов, действовало право сильного.

Приграничье привлекало возможностью найма ватаги наёмников, которые вне контракта являлись сущими разбойниками, если поблизости не оказывалось силы,

способной их укротить. Но и мелкие феодалы представляли немалую опасность. Сюзеренам городов и владельцам обширных территорий мелкий дорожный

разбой был невыгоден, наоборот, дурно влиял на торговлю и размеры собираемых пошлин и податей. Владельцу же небольшого феода разбой мог приносить

весьма значительную долю дохода, чтобы от неё отказываться. Конечно, сюзерен может спросить за бесчинства, творимые на территории вассала, если имеет на

то силы и возможности. А если нет, то и суда нет.

К чему все эти пространные рассуждения? Просто сразу непонятно было, кто перегородил дорогу нашим путешественникам. В дне пути от Лиму, на неширокой

дороге в предгорном лесу дорогу васкам перегородила шеренга из четырёх копейщиков с одиноким всадником. Обольщаться более менее равным силам не

следовало. Вооружены копейщики были куда добротнее васков, на некоторых поблёскивали кольчуги, и все они имели неплохие деревянные щиты. Проще говоря,

тяжёлая пехота против лёгкой. Да и грубые, разбойного вида рожи выдавали опытных воинов. Они смотрелись матёрыми волками на фоне подросших щенков-

васков. Васки побледнели, верно оценив противника, но не дрогнули — тоже выстроились в ряд, закрывая домину.

Мушкила почувствовал себя неуютно позади жидкого строя и поспешил убраться на фланг с возможной траектории полёта дротиков. Встал в сторонку, если кто

не понял.

Все молчали и рассматривали друг друга. Всадник с интересом рассматривал Санчу и улыбался, а Санча приглядывалась к воину на коне, пытаясь понять можно

ли его отнести к кабальеро?

Всадник улыбнулся ещё шире, и тому была причина. В сотне локтей позади строя васков из кустов с шумом вышли ещё четыре копейщика, выглядевших словно

братья первых четырёх.

Зумар набрал воздуха в лёгкие, чтобы выкрикнуть что-то, но Санча приподняла ладонь над бедром в останавливающем жесте.

Санча начала разговор первой. Она всё же решила, что перед ней кабальеро, или просто подумала, что для начала переговоров лучше назвать разбойника

кабальеро, чем кабальеро разбойником?

— Перед Вами Санча де Руссильон! Кто Вы, перегородивший мою дорогу?

— Хм. Это моя дорога, Ваша милость! А также этот лес, эти земли и замок Бланшфор. Моё имя — Этьен. Этьен де Бланшфор!

— И что Вы хотите?

— Всё, что есть, милая Санча, всё, что есть! — глаза благородного разбойника загорелись.

Пока шёл разговор, оба строя копейщиков приблизились на расстояние чуть менее полутора дюжин локтей и остановились, изготовившись.

— Пожалуй, нам следует договориться! — Санча попросила Мушкилу подъехать к кабальеро.

О нет, Санча прекрасно расслышала слова Этьена де Бланшфора! Но взглянув на мертвенно-бледные лица сжавших зубы васков, Санча поняла: необходимо что-

то делать. Санча — не воин, и у неё не было ни капли сомнений, что ей не под силу справится даже с одним. Её единственное оружие — женское коварство и…

Мушкила! Ей нужно было подвести своего коня как можно ближе, а дальше, как ангелы рассудят! Отходя от васков, она бросила Зумару:

— Престату! (59)

— А Вы, Мушкила, делайте, что умеете, как только я сойду.

Подъехав к Этьену, Санча попросила того помочь ей спешиться. Уже поблескивавший маслянистыми глазами, де Бланшфор с готовностью спешился и принял в

объятия неловко застрявшую в стременах девушку. Де Бланшфор ласково обхватил левой рукой за плечи девушки, но это и было его фатальной ошибкой. Как

только пятки Санчи коснулись земли, произошли два почти одновременных события, положивших начала вихрю скоротечного боя на этом пятачке земли.

Санча молниеносно выхватила свой кинжал и воткнула нахалу под левую руку, угодив так удачно, что клинок будто не встретил сопротивления — вошёл по

самую рукоять, невзирая на кольчугу. Этьен даже не охнул, он медленно осел к ногам Санчи, удерживая её за плечи. В его взгляде быстро затухало удивление,

вместе с выдохом из его полуоткрытого рта уходила сама жизнь.

Одновременно с этим Мушкила прыгнул сбоку на строй копейщиков, опрокидывая наземь не ожидавших такой подлости воинов. Сам Мушкила останавливаться

для драки не стал, юркнув в кусты. Он-то знал, что за этим последует, если васки не дурнее амазихов.

Парни не сплоховали. Зумару даже кричать «бей» не пришлось. Как только представилась прекрасная возможность метнуть свои короткие метательные копья,

они это дружно сделали. На тренировках с расстояния дюжины локтей они редко промахивались мимо деревянного колечка, качающегося на верёвочке. А размер

того колечка не толще древка копья. У открывшихся от наезда Мушкилы копейщиков шансов не было. Никто из них не получил лёгкой раны, с которой мог бы

продолжать сражаться.

Васки, перехватив запасные копья, развернулись к врагу за спиной, чтобы отпрянуть на два шага назад. Копейщики, опытные волки, сами бросились в атаку без

команды, как только пошла движуха. Конечно, они не побежали на врага, копейный строй силён слаженностью, но сколько требуется времени, чтобы сделать

дюжину размашистых шагов? Жизни у васков оставалось на три-четыре удара. Что они могли противопоставить закрытому щитами строю копейщиков своими

короткими копьями и тесаками? Им бы отбежать, чтобы пустить в ход пращи, но за спиной спешенная домина! Юные васки ещё не знали, что такое сделка с

совестью, они же клялись оберегать! Простаки! Им проще было погибнуть, чем нарушить клятву.

Кепе порвали ухо, которое не смогло увернуться от копейного жала, в отличие от глаза, куда первоначально был нацелен удар. Генца был вынужден прикрыться

предплечьем, вскрикнул и невольно отступил на полшага назад, открывая Зумара. И в этот момент из кустов, самую чуточку за спинами выстроившихся в ровную

нитку копейщиков, влетел Мушкила. Жеребец корпусом столкнул копейщиков под ноги васков, лишь последнего, успевшего отреагировать и отскочить назад,

сбил грудью сам, перебежал копытами и, остановившись, зряче, довернув голову, добил задним копытом по голове. Руки васков отреагировали сами, мгновенно

добив врагов в неприкрытые шеи и затылки. По несколько ударов. За пережитый испуг.

Зумар окриком заставил парней развернуться ещё раз, чтобы добить стонущих недобитков, пытающихся вытащить из ран копья. Они были неопасны для домины.

Между ними и Санчей уже стоял и угрожающе хрипел Мушкила. Поверх его спины выглядывала любопытная голова Санчи. Битву на дороге она не заметила.

Пока заворожённо смотрела в глаза умирающему от её руки Этьена де Бланшфора, пока посмотрела на зажатый в руках окровавленный клинок, который

высвободился из тела Этьена при его падении также легко, как и вошёл, метнувшийся в атаку Мушкила уже вернулся, ограждая её от дороги. Санча всё

пропустила.

Раненных васки деловито прирезали. Дружно, помогая друг другу и беззлобно. Как скот. Точно так же бесстрастно за их действиями наблюдала Санча. Крови она

и раньше не боялась, а в последнее время вокруг неё крови пролилось немало и этих людей ей было абсолютно не жалко. Наоборот, она ощущала некоторое

удовлетворение оттого, что сама пронзила сердце этого потерявшего честь франка. Жалеть Санча никого больше не собиралась, как никто не жалел её саму. Даже

те, кто помогал ей хотя бы в малости, хотели от неё что-то не сейчас, так в будущем. И только потому, что она наследница графа Руссильона. А чтобы так было и

впредь, нужно соответствовать.

Санча обошла Мушкилу и, оглядев поле боя, упёрла внимательный взгляд на своих гвардейцев. Васки шагнули к ней, как намагниченные, окружив полукругом,

сохраняя почтительную дистанцию, пожирали восторженными глазами. Санча подошла сама и взяла за подбородок Кепу, повернув ему голову, чтобы лучше

рассмотреть рану на голове.

— Порвано ухо, много крови, — сморщила носик Санча, но ободрила, — заживёт!

Повернулась к Генце, прижимавшему раненую руку к груди. Оценив рану, заявила:

— Зумар, собирайте трофеи в кучу, я вижу на телах врагов много полезного для нас. Генцой я займусь сама.

Если до этого боя лояльность васков была под вопросом, в головах парней роились всякие сомнения, то сейчас право Санчи приказывать казалось парням

абсолютно естественным. Отныне четверо васков будут верны ей душой и телом, ибо в их глазах так и должен действовать истинный предводитель. В момент,

когда им самим было страшно, и они готовились достойно принять свой конец, домина бесстрашно выступила вперёд, первая атаковала, обезглавила врага

собственной рукой и обеспечила им победу, внеся сумятицу в строй врага. Приём, конечно, использовался коварный, но Санча — женщина! Строй развалил

Мушкила, ну а жеребец чей? Не сам же он такой умный? А после боя домина первым делом осмотрела раны, чем окончательно завоевала сердца своего

маленького войска. Вопрос командования в их маленьком отряде был закрыт. А то, что их предводитель — женщина… Что поделать, никто не совершенен.

56 — Fuero — право, привилегия. Фуэрос, множественное число– краеугольный камень испанского феодального права. Фуэрос весьма разнообразны.

Существовали фуэросы городов, провинций, отдельных провинций и государственные фуэрос. Может быть, Читателю известно понятие «хартия» — почти то же

самое. Фуэрос играли огромное значение в Испании, позже испанские короли при коронации будут приносить клятву верности фуэрос, что ставило фуэрос выше

монаршей воли. У басков имелись свои фуэрос, которые феодалы Испанской марки были вынуждены им давать, ибо очень уж неуживчивыми могли быть

соседями баски, когда недовольны. Примечательно, что фуэрос басков декларировали их юридическое равенство, на основании которого баски считали себя

благородным сословием. Этот статус официально был закреплён позже, в XV—XVI веках. Фуэрос являлись основой автономии басков.

57 — Похожие споры приведут к возникновению в Испании такого вида дворянства, как «hidalgo de gotera», которые считались благородными только в своей

местности и теряющие свой статус за её пределами. Кстати, переводится неблагозвучно.

58 — Прекрасно (эускара).

59 — Готовься (эускара).

Глава 17

То, что Санча потребовала положить перед собой всю добычу и явно собиралась распорядиться ею по своему усмотрению, возражений у васков не вызвало.

Истинный предводитель не ведает сомнений и не договаривается об оплате — он одаривает. А то, что предводитель должен одаривать щедро, знала прекрасно

сама Санча.

— У нас пленник, — буднично, словно овцу нашёл, заявил Зумар, вытаскивая из-за деревьев связанного человека. Так упаковать за короткое время Зумар не успел

бы. Человек явно был пленником уничтоженного отряда. Его руки были плотно обвязаны спереди, и длинный конец верёвки подсказывал, что его вели за

лошадью. Человек был немолод, его всколоченная борода наполовину поседела. Статью мужчина не поражал, но и щуплым не выглядел. Он выглядел изрядно

побитым. Судя по синякам и рассечениям на лице, его крепко избили пару дней назад.

Зумар швырнул пленника на землю, рядом с расстеленным на земле одеялом одного из васков, которое уже начало пополняться трофеями. С пленника слетел

капюшон, обнажая его всколоченную стрижку. Именно стрижку, вернее, её остатки, которые указывали, что ранее пленник носил тонзуру (60).

— О! Монах! — отметил очевидное Икац.

Санча перевела взгляд с пленника на Зумара и тот, спохватившись, шагнул к пленнику, поднял его за шиворот на колени и спросил на франкском (61) с

непередаваемым горным прононсом (62):

— Ты кто?

— Добрый человек! — ответил на эускара монах-расстрига, который не потерял самообладания или от рождения был дерзок. Он опасливо косился на васков и

одновременно с этим пытался рассмотреть Санчу, избегая при этом прямого взгляда, что в его состоянии было чревато внеочередными побоями. К тому же

монашек явно надеялся на изменения в своей судьбе, но и не исключал, что горцы сейчас его прирежут, как досадную помеху. Но вот что здесь делает с горцами

юная домина? Все его вопросы и надежды легко считывались даже васками, которые, как молодые волчата, стали скалиться, предчувствуя забаву.

Ответ пленника Зумар истолковал как насмешку и пнул его, что-то экспрессивно добавив на эускара.

— Я тебя спрашиваю имя, откуда ты и что здесь делаешь? — перешёл на эускара Зумар.

— Зовут меня Бертран, родом я из Лиму, а здесь я стою на коленях, терплю побои и понять не могу — за что, добрый человек?

Тут пленнику должно было крепко достаться, потому что взбешённый Зумар схватился за копьё. Васк не стал бы убивать пленника без приказа, но вознамерился

отходить умника тупым концом древка. Зумар из всех гвардейцев был самым выдержанным, но пленник своими ответами срывал допрос, заставляя Зумара терять

лицо перед доминой. Зумару пришлось отступить, потому что между ним и пленником втиснулся Мушкила, причём так, что у васка не оставалось сомнений:

жеребец намеренно не подпускает его к пленнику. Зумар с досадой стукнул пяткой копья в землю и отступил. Мушкила же обернулся к пленнику, понюхал его

путы на руках и оглянулся на Санчу.

— Развяжите его, — распорядилась Санча, «услышав» просьбу Мушкилы. Зумар с хмурым выражением лица достал свой тесак, но его опередил Икац,

отвлёкшийся от обыска трупов:

— Тю-тю! Хорошая же верёвка! Сам развяжу!

— Благодарю, Ваша милость! — поднялся с колен Бертран и поклонился. К Санче он обратился уже на каталонском наречии, верно определив происхождение

домины. Зумар исподлобья глядел на Бертрана, явно раздумывая, а не усадить ли пленника обратно, но, взглянув на жеребца, не стал ничего делать.

— Его милость благодари, — покачала головой Санча. — Ты монах?

— В душе, Ваша милость! — в свойственной неопределённой манере ответил Бертран.

Санча нахмурилась, и Бертран всё же получил от Зумара тычок пяткой копья по почкам, отчего вновь рухнул на колени.

— По какому уставу? — продолжила Санча, даже не взглянув на Зумара, и тот с удовлетворением сделал вывод, что сделал всё правильно.

— Не по уставу, — корчась от боли, ответил Бертран, но быстро добавил, стрельнув взглядом на Зумара, — Ваша милость.

Зумар приподнял уголок рта в беззвучной ухмылке, довольный тем, что оказавшийся фальшивым монах всё же поддавался дрессировке.

— Ну и что от тебя было нужно де Бланшфору?

— Того же, что и от Вас, Ваша милость!

Санча изогнула бровь, и Бертран смутился, поспешив объясниться:

— Прошу прощения, Ваша милость! Я имел в виду, что этот де Бланшфор сущий разбойник, хоть и рыцарь!

Санча недоверчиво посмотрела на Бертрана, но не стала больше ни о чём спрашивать, а подошла к небольшой горке трофеев.

На одеяле лежало самое ценное: оружие, кольчуги, шлемы, наручи и тому подобное. Отдельно на уголке маленькой кучкой лежала горстка монет и колец. Всё из

серебра, золота не видно. В отдельную кучу, уже просто на камнях, свалили весь бытовой скарб, который собрали. В третьей куче лежала одежда с покойников.

Трупы васки уже оттащили в кусты и там оставили. Лишь когда взялись за тело рыцаря, Зумар вопросительно взглянул на Санчу, но та равнодушно отвела взгляд,

и рыцаря отнесли к другим, оставив без погребения.

К одеялу подошёл Кепа с тяжёлым свёртком в руке и положил его между оружием и серебром.

— Книгу нашёл, в седельной сумке, — пояснил находку Кепа. Книга им сейчас без надобности, а васки и вовсе читать не умели. Однако книга стоила денег, и

немалых.

— Это моё! — воскликнул Бертран и попытался выхватить свёрток с книгой из общей кучи, но не смог её поднять. Никто бы не смог. На книгу в прямом и

переносном смысле наложил своё копыто Мушкила. Жеребец сердито фыркнул на расстригу, и тот поспешил отступить.

— Это моя книга, — жалобно обратился Бертран к Санче, но та лишь мельком на него взглянула и продолжила рассматривать трофеи, ничего не беря в руки.

— Зумар, распредели оружие и брони. Полагаю, вы без меня лучше разберётесь.

Васки оживились. Кольчуги для них сейчас были самым вожделенной частью добычи, но они же и представляли основную ценность. По обычному уговору они

могли рассчитывать на треть военной добычи, а раздавая оружие Санча практически отдавала им львиную долю. Делёж провели быстро. Враги были

экипированы неплохо и четыре комплекта с кольчугой, наручами и поножами собрались легко, кроме шлемов. Металлических шлемов оказалось всего три, но

вопрос решился быстро. Кепа из-за ранения в ухо в ближайшее время носить шлём всё равно не мог, потому недостачу ему компенсировали хауберком с

кольчужным капюшоном (63) с самого рыцаря. Такое решение Зумара оказалось не только справедливым, но и разумным. Кепа обладал самым низким ростом в

их компании, но наиболее широкими плечами, как раз под стать покойному Этьену. Хауберк ему пришёлся впору, но висел ниже колен, что Кепу никак не

расстраивало.

После столь щедрого дележа добычи Зумар сложил всю серебряную наличность в кошель и протянул его домине. Такой расклад саму Санчу тоже устраивал, она

получила самую востребованную для себя часть трофеев.

Мушкила решил, что пора ему тоже вытребовать свою долю, и снова положил копыто на свёрток с книгой.

Васки дружно захохотали.

— Зачем ему книга? — смахивая слёзы спросил Икац.

— Может, он её съест, — в шутку предположил Генца.

— Пусть ест. Если бы не Мушкила, нас бы самих вот тут сейчас раздевали, — заметил Кепа.

Зумар кивнул, подводя итог консенсуса, и взглянул на Санчу. Санча озвучила решение:

— Книга Ваша, Ваша милость!

— Это моя книга, — шёпотом произнёс Бертран, понимая, что здесь его мнение никто в расчёт принимать не будет.

* * *

Оставаться на месте сражения дольше необходимого не стали. Несмотря на то что считали себя вправе, но право сейчас такое — право сильного. Сегодня ты

сильный и оказался прав, а следующий раз окажешься слабее и вот уже виноват. В злонамеренном, ничем не спровоцированном умерщвлении честного

благородного рыцаря со всей его меснадой. Поэтому уносили ноги на всякий случай.

Бертрана отпустили было, но тот бухнулся на колени и упросил взять с собой, обещая отработать носильщиком. Васки посмотрели на кучу вещей, которую

пожалели выбрасывать, и их взгляды дружно скрестились на вязанке копий (64), нести которые никому не улыбалось. Переглянувшись, васки согласились.

Так что теперь Бертран шёл со всеми, пыхтел, нагруженный как осёл, но не жаловался. Расстрига оказался выносливым. Или очень не хотел оставаться один.

На ночёвку встали заранее, подыскав подходящее место вдали от тропы. Обустроив лагерь, васки снова вздели свои кольчуги, и Зумар вывел их на тренировку.

Для Санчи прояснилась причина, на которой держался авторитет Зумара. Из четверых он был самым старшим и успел в прошлом году сходить в военный поход.

Нанимался в войско Арагона, но воевали не с маврами, а с кастильцами. Вряд ли он стал зрелым и умелым воином, но неопытным парням и этого было

достаточно. Теперь Зумар передавал братьям и дяде всё, что успел подглядеть в ухватках копейщиков. Если Зумар с Кепой и Икацом были братьями, то Генца

приходился им всем дядей, хотя оказался младше Зумара. Зумар с Кепой были единокровными братьями, что удивительно, поскольку высокий и гибкий Зумар

резко контрастировал телосложением с приземистым и широким Кепой. Икац же приходился кузеном Зумару и Кепе.

Зумар сильно опасался, что повышение качества вооружения сыграет с ними злую шутку. Всё же к наличию соответствующего оружия требовалось приложить и

сопутствующие навыки, которых не было.

Пока васки «развлекались», Мушкила подтащил зубами седельную сумку к Санче и стал пихать её руку по направлению к сумке. Санча вытащила свёрток с

книгой, ничуть не сомневаясь в намерениях Мушкилы ознакомиться со своей частью добычи. Раскрыла свёрток и у неё в руках оказалась увесистая книга с

деревянными досками-щёками обложки. Развязав тесёмки застёжки, Санча раскрыла книгу.

— Латынь, — Санча подняла глаза на жеребца, — Это Евангелие.

Ну кто бы сомневался. Все виденные Санчей пергаменные книги содержали части Священного Писания. Только старые кодексы и свитки в библиотеке дяди

Суньера содержали что-то другое, но их в руки было брать страшно — старый папирус крошился.

Мушкила в нетерпении переступил копытами, рассматривая книгу.

— Вам почитать, Ваша милость? — предложила Санча.

Мушкила обрадованно закивал и переместился за спину девушки, чтобы, замерев над её плечом, без помех вглядываться в страницы. Санча уселась поудобнее,

расположила книгу на коленях и принялась читать. На звук её голоса подошли гвардейцы. Васки опершись на копья, прислонили головы к древкам и внимали

звукам незнакомой речи. Латинского они не знали, но звучание узнавали. Всё же пару раз в год им удавалось посещать воскресные службы. Обычно после сбора

урожая. Речь соседних народов с васками была сродственной латинскому, потому нельзя сказать, что гвардейцы совсем ничего не понимали.

В эту благостную картину не вписывался только Бертран, украдкой кидавший в сторону Санчи взгляды, полные страха и отвращения.

Чтение продлилось недолго, солнце склонилось к закату, и Мушкила обеспокоенно оглянулся на садящееся светило. У мусульман было не принято совершать

ритуалы во время восхода и заката, а чтение священного текста таковым, несомненно, является. Его движение заметила Санча и, поняв по-своему, закрыла книгу.

— Скоро стемнеет, а у нас ещё полно забот.

У Мушкилы забот не было, поэтому он пошёл искать зелень посочнее, а заодно обдумать услышанное и увиденное.

Узнавание текста не произошло. Мушкила не различал тех слов, которые читала Санча. Сами слова были понятны, а вот письменность — нет. «Камни» крутились

в голове, и Мушкила чувствовал от них исходящее сомнение и малую толику узнавания, но делиться полноценным знанием они не спешили. Досадно. Мушкила

выплюнул растение, отпугнувшее его горечью.

О существовании Евангелия Мушкила знал ранее, в Коране оно упоминается. Книга начиналась с родословной Иисуса (65), а благодаря марабуту и Афару он знал

о некоторых христианских именах пророков, что сильно выручало сейчас. Ну вот как бы он сопоставил и мог понять, что Авраам — это Ибрагим, а Иисус —

Иса? Родословная Мушкилы насчитывала двадцать семь поколений, что меньше, чем у Иисуса, и такой подход Мушкила мог только приветствовать. Это было

логично и дополняло его знания, но недостаточно. Где описания предков? Как понять породу Иисуса без этого?

* * *

За ужином держали совет. Санча больше не скрывала от гвардейцев цель своего путешествия и предложила сообща подумать, как безопаснее добраться до

Нарбуно. Собственно, существовало два пути. Первый, самый удобный, лежал вдоль долины реки Од. Путь вёл через Лиму, мимо Каркассона и далее по самым

населённым местам вплоть до города Нарбуно. Второй путь вёл по предгорьям, не доходя до Лиму следовало свернуть направо в долину ручья Святого

Поликарпа. Далее придерживаться направления на восход, которое неизбежно выведет к Нарбуно. Главное, не спускаться в долину реки Од.

Недостатки обоих путей вытекали из их преимуществ. Графские и городские земли обещали больше порядка и защиты от разбоя, но они же и притягивали к себе

разнообразный разбойный сброд. Опять же, неизвестно чего ждать от внимания местных властителей. Санча предпочла бы проскочить незаметно, но получится

ли? Путь через предгорья был более предсказуем, если не считать, что могут потребоваться проводники. Однако земли эти не пустуют, что и хорошо, и плохо.

Придётся пройти многочисленные мелкие феоды, подобные феоду де Бланшфора. С другой стороны, мелкие феодалы не держат многочисленных мытарей,

проскочить которых незаметно будет сложно. И куда больше шансов справится своими силами. Это обстоятельство привлекало васков больше всего. Кроме того,

Зумар заверял домину, что проводники не понадобятся, путь в предгорьях они способны найти сами. Совсем заплутать не получиться — все ручьи впадают в реку

Од, а если немного заплутают и пройдут лишнего, то ничего страшного, большого груза у них нет. На это вздохнул Бертран, но смолчал. Его статус в отряде

находился на уровне вьючного осла.

Несмотря на то что васки хорошо проявили себя в стычке с воинами де Бланшфора, Санча сомневалась в их способности противостоять подобным угрозам

впредь с той же результативностью. Опыт, полученный с виконтом Конфлана, ей повторять тоже не хотелось. Такие решения девушке принимать было

непривычно, она вопросительно посмотрела на Мушкилу, который также присутствовал на совете у костра. Васки на это никак не реагировали, считая само

собой разумеющимся наличие любопытной конской морды между ними, а вот Бертрана присутствие Мушкилы определённо смущало. Он старательно отводил

взгляд, но всё равно возвращался к жеребцу.

Мушкила, отловив взгляд Санчи, утвердительно прукнул, тем самым присоединяясь к Зумару.

— Тогда так и решим. Зумар, а мы не пропустим тот ручей?

— Ни в коем разе, Ваша милость. Он не меньше этого, — Зумар махнул рукой на журчащий в темноте ручей, — и будет справа. Этот ручей Саль, впадёт в Од,

далее по правую руку ничего полноводнее не будет до ручья Святого Поликарпа. Не заблудимся.

60 — Тонзура — выбритое место на макушке головы у католических монахов и священников.

61 — Франкский язык — здесь, ранее и далее имеется в виду совсем не французский и не его более древняя версия, а окситанский язык или его диалект.

Каталонский язык весьма близок к окситанскому.

62 — Тот самый гасконский акцент мусье д’Артаньяна!

63 — Хауберк — длинная кольчужная рубаха до колен. Могла иметь длинные рукава, цельный или раздельный капюшон. Спереди и сзади имелся «разрез» для

удобства верховой езды. Распространённый вид брони в то время, но недешёвый. Надёжность зависела от качества изготовления и использованного металла.

64 — На первый взгляд может показаться, что это жмотство высшей степени — можно же снять наконечники с копий, как самую ценную часть. Но на хорошее

копейное древко уходит немало труда и, главное, много времени. Не говоря уже о том, что найти подходящую основу тоже не в любом лесу можно.

65 — Мушкиле попалось Евангелие от Матфея.

Глава 18

Предгорья Пиренеев с окситанской стороны оказались не такими безлюдными, как ожидалось. Каждая долина была занята и кем-то обрабатывалась. Крестьяне,

завидев вооружённый отряд, предпочитали прятаться. Тем, кому это не удавалось, приходилось кланяться и заискивать перед молодыми бандитами. Наличие же

домины верхом на статном жеребце сказывалось благоприятно. Видимо, в глазах людей знатная домина своим присутствием облагораживала шайку вооружённых

бандитов до отряда гвардейцев. Отметив это обстоятельство, Санча старалась держаться во главе. Васки, запомнившие урок де Бланшфора, теперь высылали

вперёд разведку. В роли головного дозора выступали попеременно быстроногие Икац с Генцой. Теряться из виду и уходить далеко вперёд Зумар им запретил.

Бертран тащился с грузом в хвосте, но успевал время от времени отбегать в сторону, чтобы сорвать что-нибудь или выкопать корешок.

Ручей Святого Поликарпа вытекал из сужающейся долины, ограниченной крутыми склонами, поросшими лесом. Это путникам не понравилось, хотя ручей вёл в

нужную сторону — строго на восход. Посовещавшись, решили спуститься пониже к долине Од, но для этого им пришлось переходить вытянувшуюся вдоль

ручья горную гряду. Если не пытаться забираться на невысокие вершины, то местность была вполне проходима. Изрезанный ландшафт оставлял мало

возможностей для разбивки полей, из-за чего признаки жилья людей стали встречаться всё реже.

На следующий день васки дружно признали Санчу лучшим охотником. Санча добыла здорового подсвинка метким броском серебряной монеты. В руки местного

крестьянина.

На третий день обнаружили впереди обширную долину, расширяющуюся по направлению к реке Од, и решили обойти её по предгорьям.

Новое испытание настигло путников с той стороны, откуда не ждали. Лошадей пробил понос. Генца настаивал на днёвке. Собственно, никто и не возражал.

Нашли место у подходящего ручья и занялись привычным делом — обустройством лагеря.

Генца решил, что лошади отравились, и принялся отпаивать их. Мушкила действительно чувствовал слабость и сильно колотящееся сердце, поэтому послушно

пил воду через силу. А с трофейной кобылой Генце так же легко договориться не получилось. Утолив жажду, лошадь никак не хотела совершать над собой

насилие.

Через некоторое время Зумар почувствовал какое-то беспокойство.

— А где монах? — спросил он Кепу, стоявшегу на страже, а точнее, сидевшего на валуне, откуда мог обозревать окрестности.

Кепа пожал плечами:

— За валежником вроде ушёл.

— Давно?

— Почти сразу, как встали, — подтвердил Кепа.

Зумар схватил копьё и вознамерился идти искать Бертрана. Кепа, озадаченный Зумаром, видимо, стал приглядываться шире и заметил на крутом склоне вдоль

ручья карабкающегося человека.

— Зумар! А не наш ли это монах? — позвал Зумара Кепа, указывая ему на человека рукой.

— Чего он? Больше нигде валежника не нашёл?

— По-моему, он удирает, — поделился своим мнением Кепа. — У него котомка за спиной.

— Ах ты!… — выругался Зумар и зычно скомандовал: — Проверьте, что пропало!

Пропажу первой обнаружила Санча.

— Книга!

— А кошель?

— Кошель на месте, — ответила Санча, и Зумар заметно успокоился. Зато неожиданно взбодрился приунывший было Мушкила.

— Йиго-го⁈

— Что это такое? — Генца, как только услышал о сбежавшем Бертране, вместо проверки вещей полез осматривать фураж. Запустил руку в мешок, вытащил

горсть зерна, высыпал обратно, пошарил, вытащил снова, отставил мешок. Взялся за торбы, высыпал их содержимое на свой плащ и теперь то ли спрашивал, то

ли возмущался.

На плаще лежали оставшиеся в торбе зёрна вперемежку с разорванными на мелкие кусочки зелёными листьями. Генца взял зелень в руки и понюхал.

Подошедший Икац тоже взял листочки в руки и уверенно сказал:

— Это наперстянка. Я её для бабушки Мирен собираю иногда, когда у неё сердце болит. Если перебрать, то яд.

— Негодяй! — возмутился Генца.

В это время метавшийся по лагерю Мушкила принял решение и рванул вдоль ручья.

— Мушкила! — заорал Кепа. — Лучше с другой стороны! Там прохода может не быть.

Мушкила принял совет, развернулся и поскакал вдоль ручья в противоположном направлении.

Вслед ему уже кричала Санча:

— Мушкила! Мушкила! — но Мушкила даже не обернулся.

Санча осуждающе посмотрела на Кепу. Тот ответил удивлённо:

— А мы что? Не будем догонять вора?

Зумар распорядился:

— Кепа, вместе с Икацом идите вслед Мушкиле. Найдите и приведите.

— Да он обход искать пошёл. Перелезем за вором гору, там и Мушкила будет, — выразил Кепа своё мнение.

— Я с вами пойду! — заявила Санча.

— Ваша милость… — дружно собрались отговаривать Санчу васки.

— Генцу оставьте с кобылой. Икац с Кепой вперёд, меня не ждите, а Зумар со мной, — определила порядок движения Санча, и васки приняли приказ к

исполнению.

* * *

Вот уж воистину, то понос, то… волки. Мушкила вновь столкнулся с этими хищниками. Ему удачно подвернулась тропа, которая вела в обход горы. Он уже

навострил уши, чтобы искать вора. В этот раз для разнообразия неожиданностью был он сам. Волки и жеребец увидели друг друга одновременно, но это не

помешало стае хищников мгновенно сориентироваться и организовать погоню. Скоро Мушкиле стало не до Бертрана и унесённой им книги. Его догнали.

— А-а-а! — почти по-человечьи заорал от боли Мушкила, которому в ляжку впились волчьи зубы. Он крутанулся, обтирая задним бедром ствол небольшого

деревца, сбивая повисшего волка.

— Йа-а! — жеребец лягнул копытом зверя, как только почувствовал размыкание челюстей волка. По ощущению попал, но хищник не издал ни звука, оставляя

Мушкилу в неведении насчёт эффективности своего удара.

Оставшаяся пара из догнавшей троицы волков заступила дорогу, оттесняя добычу в рощицу, где вертлявая лошадь не сможет активно крутиться, а вот им будет

проще нападать с разных сторон. Однако цель их охоты действовала не по правилам. Вместо того чтобы испугаться и отступить, это «мясо» кинулось на них в

атаку. Волки прыснули в стороны, не желая ставить свои зубы против копыт, а добыча рванула мимо. Волки рванули следом. На короткой дистанции на старте у

них было преимущество в ускорении, они уже предвкушали кровь жертвы.

Волки все делали правильно. Любая цель их охоты действовала бы из желания спастись прежде всего. Мушкила же дрался, чтобы победить. Рванув вперёд между

увернувшихся волков, он прекрасно понимал, что не избежит их атаки и если ничего не предпринимать, то оба волка повиснут на нём, вцепившись зубами. И

ладно, если только в ляжки. Скорее всего, один уцепится в ногу, а второй будет целить в горло. Потому Мушкила им подыграл, но сделал по-своему. Не стал

убегать со всех сил, а немного подвернул, раздавая тем самым роли хищникам: правому рвать ляжку, а левому горло. И встретил правого дуплетом задних копыт,

поворачивая голову навстречу левому, чтобы побольше прикрыть горло, осознанно пропуская волка до шеи. Ожидаемо волк всё же вцепился куда смог, но ему не

удалолсь перехватить горло, а Мушкила, подломив переднюю левую ногу, тут же опрокинулся на него сверху, перекатившись через волка всей своей массой.

Волчара опомнился быстрее, чем жеребец вскочил на ноги, и засеменил на полусогнутых лапах в сторону укрытия между камней. Двигался он достаточно вяло,

видимо, кувырок под конем не обошёлся без последствий, но и Мушкила не стал его добивать. В кустах уже появились отставшие в погоне, а желание вступать в

новый бой улетучилось через рваные дыры в шкуре.

Мушкила рванул по найденной им ранее тропе дальше. Волки продолжали его гнать, но малыми силами нападать не решались — выжидали удобного момента,

когда смогут навалиться всей стаей. Мушкиле стало тоскливо. Страх и безнадёжность снова посетили его. Ему вспомнился Мустафа. Ведь он встретил его в такой

же безнадёжной ситуации. Мушкила как будто снова посмотрел в его мёртвые глаза и зло всхрапнул:

«Нет же, не в такой же. Вот тропа, и я не знаю, что будет за поворотом! Это испытание! В пасть вам ноги! Я не буду молить о помощи, мне нравится мой хвост!»

А за поворотом пространство расширилось и открылся извилистый луг. Сомнительно, чтобы по нему можно было убежать от волков, но Мушкила мог прилично

оторваться, чтобы… дальше продолжить гонку. А сама тропа уходила вправо вверх по косогору, где выше, на небольшой ровной площадке стояло старое ветхое

приземистое здание из камня. Даже отсюда виднелись прорехи в кровле. Нежилое.

Почему Мушкила выбрал это здание он объяснить себе не мог. Добежав до каменной постройки, он остановился у входа. Волки ещё больше отстали,

замедлившись при виде человеческой постройки.

Двухстворчатые толстые двери были приоткрыты. Было тихо. Удивительно, что двери висели на петлях, на которые до сих пор никто не позарился. Ведь железо.

Мушкила осторожно просунул голову в помещение, не имевшее окон, но освещаемое солнцем через прорехи в крыше. Убедившись, что никого, кто мог бы его

выгнать в постройке не оказалось, он смело вошёл и мордой прикрыл створки дверей за собой. Замерев, словно призадумавшись, Мушкила развернулся к дверям

задом и, оперев круп на двери, улёгся на пол, заблокировав своей тушей двери. Жеребец устало закрыл глаза, но тут же открыл, заметив необычное. На

противоположной стене на освещённом лучами солнца пятне висел, скособочившись, старый деревянный крест.

«Храм?»

Из тёмного угла на свет вышел Бертран. Он обнимал на груди котомку, в которой угадывались очертания свёртка с книгой. В широко раскрытых глазах бывшего

монаха плескался ужас.

Мушкила же все остатки сил потратил на борьбу с волками и не имел ни сил, ни желания атаковать. Всё, на что он был сейчас способен, — изображать мнимое

спокойствие и демонстрировать угрозу. Но лёжа. За дверью скреблись и рычали волки. Так что непонятно, какая угроза действовала на Бертрана сильнее.

— Что тебе нужно от меня, конструкт? — спросил слабым голосом Бертран.

«Камни» в голове Мушкилы завертелись в бешеной карусели. «Камни» впервые настойчиво «выли», и это отдавалось болью. В глазах жеребца потемнело. Он

угрожающе захрипел, стараясь не выдать слабость. Бертран такую реакцию понял по-своему.

— Па́тер но́стер, кви эс ин цэ́лис, санктифицэ́тур но́мэн Ту́ум. Адвэ́ниат рэ́гнум Ту́ум. Фи́ат волю́нтас Ту́а…– стал молиться Бертран (66). Страх покинул его,

слова молитвы наполняли его решимостью. — Кво́ниам Ту́ум эст рэ́гнум эт ви́ртус эт гло́риа ин сэ́куля. А́мэн. Изыди!

Молитва подействовала, но не так, как ожидал Бертран. Волки пропали. А через некоторое время сверху прозвучало:

— Они оба тут!

Икац, забравшийся на крышу здания, заглянул в прореху кровли. От звука его голоса Бертран рухнул на колени. Мушкила нашёл в себе силы отодвинуться от

двери и в неё просунулся Кепа.

— Подлый вор! — Кепа отобрал котомку у Бертрана. Не для сохранности имущества, просто Бертран прикрывался ею от сыпавшихся ударов. Вскоре к Кепе

присоединился Икац. Впрочем, васки били Бертрана не смертным боем и недолго. Не увечили, понимали, что вора будут казнить, так к чему лишние муки. Не

по-христиански это. Бертран не молил о пощаде, молча терпел побои. Мужественно.

Санча с Зумаром появились к тому моменту, когда Кепа с Икацом уже подустали лупцевать Бертрана, связали ему руки сзади, а из той же самой веревки, от

которой освободили его несколько дней назад, Икац связал петлю, вдел в неё голову Бертрана, другой конец перебросил через ветхую балку и проверял,

наваливаясь весом, выдержит ли?

Санча метнулась к Мушкиле, а Зумар поспешил помогать братьям.

— Вы с ума сошли? — Санча окрикнула своих гвардейцев, разглядев, чем они занимаются. Девушка протянула руку, указывая на покосившийся крест. — В

храме?

Васки смутились настолько, что даже переглядываться не решились. Настолько им стало стыдно смотреть друг другу в глаза. Но братья есть братья, не

сговариваясь, они схватили тушку Бертрана и поволокли его наружу.

Только теперь Бертран открыл рот:

— Ваша милость, отриньте договор! Не губите свою душу! Бога ради! Всё, обещанное им, ложь! Не губите свою душу!

Васки выволокли вопящего Бертрана. Санча погладила морду Мушкилы между глаз, пообещала ему вернуться и вышла из здания вслед васкам.

Васки споро нашли подходящее деревце и поставили под ним Бертрана, ожидая домину.

— Ты подлый вор и отравитель! — Санча встала в трёх шагах от Бертрана.

— Грешен, Ваша милость, хотя украл не у Вас и отраву положил лошадям, чтобы ослабели, но не померли! Но это ничто по сравнению с Вашим грехом!

Откажитесь от договора с конструктом, пока не поздно! — прошамкал Бертран разбитым ртом.

— Про какой договор ты говоришь и что за конструкт?

— Ваш жеребец — конструкт! Исчадие дьявола, вестник Сатаны! Конструкт обещает вечную жизнь, больше он ничего не может. Не бессмертие, вечную жизнь в

возрождении. Даже если то не ложь, Вы обречёте себя на вечные муки без всякой надежды на спасение! Одумайтесь, Ваша милость!

— Ты меня перед смертью задурить хочешь? — сделала шажок вперёд Санча.

Голос Санчи прозвучал так безжизненно, что Бертран понял, следующие слова будут приказом его повесить. А ещё Бертран понял, что ошибался. Санча не имела

ни малейшего представления о природе своего жеребца!

— Вы с конём так хорошо понимаете друг друга, и я подумал, что вы уже договорились. Таких лошадей не бывает, Вы же понимаете это? Он разумен! Я уверен,

он читает Евангелие, стоя над Вашим плечом! Он лишь притворяется!

— Да, он необычный, — согласилась Санча, — Мушкила разумен, но не потому, что он исчадие ада, а потому что ангел! Мой ангел-хранитель!

Глаза Бертрана, наливающиеся гематомами, снова широко открылись, как и его рот в полнейшем изумлении.

Санча хмыкнула на такую реакцию Бертрана и, внезапно подобрев, спросила:

— Так зачем тебе книга? Ты не взял серебро!

— Я делал списки с книг в монастыре, но я хочу перевести Писание, чтобы оно было доступно простым людям, не ведающим латинского. А ещё я слышал, что

сарацины пишут свои книги на шатби (67), который сами же и делают. Шатби сильно дешевле пергамента. Вот я и направился паломником в королевство Леон,

чтобы достать шатби для новой книги…

От такого признания даже у васков опустились руки.

— А чего сразу не сказал? — спросил Зумар.

— Конструкт копыто наложил. Я его сразу понял. Таких лошадей не бывает!

— Что-то не сходится у меня, — проговорил Зумар. — Ты говоришь, что до смерти лошадей травить не хотел, а сам Мушкилу исчадием ада зовёшь? Но отравить

не хочешь?

— Грех это. Убийство животного — тоже грех. Мушкила не родился конструктом. Конструкт вселяется в живые существа ненадолго. Приносит свою весть или

заключает договор и исчезает. За что же коня губить?

— Как же он весть свою принесёт, если говорить не в состоянии? Не путаешь ли ты всё, монах? — Санча тоже попыталась поймать Бертрана на противоречии.

— То мне самому странно, Ваша милость, но, должно быть, есть способ! Опять же никто несовершенен, кроме Бога. Ошиблась, бестия? Но что от Вас ему надо,

ума не приложу!

— А что надо твоему конструкту?

Бертран с укоризной посмотрел на Санчу, но проглотил «твоего конструкта». Впрочем, укора Санча всё равно не заметила — лицо Бертрана уже превратилось в

один сплошной отёк.

— Боль, страдания и смерть. Вот что ему нужно. И побольше.

«И поменьше праведников», — подумал Бертран, но вслух говорить не стал.

* * *

«Камни» снова наслали Мушкиле видение. Он снова чувствовал себя двуногим. Ему было также плохо, сердце колотилось, глотку стягивал спазм, во рту

ощущалась горечь яда. Он выпил яд. Он не отводил глаз от лежащего на полу кубка. Его голову обнимала молодая женщина и плакала. Её горячие слёзы падали

на его лицо, и она шептала:

«Тата, ноли мори! Ноли мори!» (68)

Конец второй части

66 — «Отче наш» на латинском языке.

67 — Шатби — бумага. Центр производства высококачественной бумаги в аль-Андалус располагался в городе Шатиба (Хатива) неподалёку от Валенсии. По

названию города и называли бумагу. Ещё ранее бумагу, попадавшую в Европу от арабов через Сицилию и аль-Андалус называли «багдатикос» по названию

столицы Арабского халифата — Багдада.

68 — Tata noli mori — папа, не умирай (латин.)