Хроники аргамака - 3: Еретик

Марат Дочкин

Глава 1

Обессиленный Мушкила так и остался лежать у входа. Периодически он впадал в забытье, и тогда его посещали ви́дения «камней». Иногда он просто спал и тогда видел свои обычные лошадиные сны. Что снится лошадям? Кто же его знает. Мушкила всё же необычный конь. Ему снилась сочная трава, тёплая река с прозрачной водой, табун… кобыл. У реки ему привиделся дом. Когда Мушкила, ведомый любопытством, подошёл к нему, из дома вышел Мустафа. Однако друг не был рад ему. Мустафа хмуро на него посмотрел и, положив руку на морду, отвернул её в сторону. «Уходи, тебе не сюда», — сказал Мустафа.

Мушкила проснулся. Ощущая на морде руку двуногого, он открыл глаза и обнаружил рядом мокрое от слёз лицо Санчи. Девушка гладила коня между глаз и что-то шептала. Молилась. Мушкила прикрыл глаза и прислушался. Вот зашёл Икац. Он размял в руке принесённые листья и приложил их к ране Мушкилы на ноге, заменив прежние пожухлые и пропитанные сукровицей и кровью.

Бертран с Зумаром расположились у дальней стены и вели беседу. Ни Кепы, ни Генцы не было слышно. Присутствие кобылы Мушкила тоже не ощущал. Пока рядом волки, кобылу не стали бы держать снаружи. Двуногому же с острым железом летом волков можно не опасаться. Хищники определяли вооружённого двуногого по запаху. Жир, которым смазывали оружие от ржавчины, соприкасаясь с железом, давал характерный прогорклый запах, хорошо знакомый Мушкиле. Волки его тоже хорошо знали.

«Значит Кепа или на охоте, или пошёл к оставленному лагерю», — пояснил для себя обстановку Мушкила и чуть расслабился, принимая ласку Санчи и прислушиваясь к разговору Бертрана с Зумаром.

— Когда Иисус отправлял своих учеников проповедовать, он не велел им брать с собой ни золота, ни серебра, ни меди, ни сумы в дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания (1), — втолковывал Бертран Зумару. — Ученики те стали апостолами. В том числе Пётр, основавший Римскую церковь. Видишь ли ты, как следуют заветам Иисуса последователи его апостолов? Что есть десятина? Златая и серебряная утварь на алтарях? Пышные одежды епископов?

Однако Зумар обладал весьма практичным умом. Он возразил:

— Если не брать десятину и пожертвования, то как же строить церкви и монастыри? Как кормиться священникам? Самим землю обрабатывать? А когда же им окормлять свою паству?

Возражения Зумара только раззадоривали Бертрана. Речь его была не очень внятной из-за распухшего лица и разбитых губ, но ему, похоже, сама возможность проповедовать служила обезболивающим.

— Сказано, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? Или что пить? Или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и Отец наш Небесный знает наши нужды. Ищите прежде Царства Божия и правды Его, и всё это приложится вам. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам заботится о своём: довольно для каждого дня своей заботы (2), — Бертран поднял указательный палец, — Нет у наших священников истинной веры. Маловеры они и не уповают на Господа, потому и не радеют за правду Его!

Мушкила навострил уши. Двуногие всегда сильно переживали по поводу пропитания. Может, потому, что их слишком много? Коню нужна сочная трава и чистая вода, потому изречения Корана у него не вызывали вопросов: «нет на земле ни единого живого существа, которого Аллах не обеспечивал бы пропитанием» (3).

А вот мировоззрению Зумара такая концепция никак не соответствовала. Он жил по принципу: на Бога надейся, а сам не плошай. Зумар не знал, что ответить, но и согласия с Бертраном не высказывал. Расстриге (4) такая реакция была не впервой.

— А есть ли храм в вашем селении?

Зумар отрицательно помотал головой.

— А сколько раз ты ходил в храм? — продолжал задавать наводящие вопросы Бертран.

— Ну, раз в год точно ходим. Когда на ярмарку выбираемся. А то и чаще.

— Вот скажи мне, Зумар, а разве тебе нужен храм, чтобы помолиться Богу?

— Ну так молитвы в намоленном храме лучше доходят, наверное? — неуверенно предположил Зумар.

— Так вы что, в храме у Бога хорошего урожая просите?

Зумар смутился. Он чувствовал подвох в этом вопросе, потому не рискнул ответить утвердительно. Однако Бертран и сам понял.

— Пф-ф! Язычники… О спасении души нужно молиться, Зумар! Покаяние нести за грехи. Эх!.. Ладно. Много ли ты людей знаешь, кому Бог на молитвы в храме ответил?

Зумар удивлённо уставился на Бертрана, пытаясь разглядеть в щёлках заплывших глаз издёвку.

— А отчего так? — продолжал слегка глумиться Бертран, — место же намоленное?

Бертран вовремя заметил перемену настроения Зумара:

— Ты не сердись, Зумар! Я же что хочу сказать? Нет разницы, где ты к Богу обращаешься. Богу все эти храмы, алтари и прочее без разницы. Они у язычников есть и что? Лишь одно имеет значение — душа твоя и Отец Небесный. Ничто эту связь разорвать не может, только ты сам.

Зумар нехотя кивнул, но при этом пристально смотрел на Бертрана. Дураком Зумар не был и видел, куда клонит Бертран, но тот не спешил делать вывод.

— А ещё сказано: никто не может служить двум господам — ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне (5) (6). Тысяча лет прошла, Зумар. За это время можно было уже решить, кому служить: Богу или маммоне?

К разговору уже с интересом прислушивались Санча и Икац.

— Ваша милость, — обратился Бертран к Санче, — ответьте, может ли вассал иметь двух сюзеренов?

Санча подняла удивлённый взгляд на Бертрана — не ожидала от него такого вопроса. Задумалась.

— Вряд ли. От оммажа (7) зависит, но если оммаж с фуа (8), то это будет нарушением клятвы.

— Вот! — поднял указательный палец вверх Бертран, довольный ответом Санчи.

Тут в разговор вмешался Икац. До этого момента он старался избегать Бертрана после его «помилования», но бывший монах никак не проявлял обиду на васков за жестокое обращение.

— Тебя послушать, так богатство — грех!

— Богатство не грех, грех — жадность! — не задержался с ответом Бертран. — Где ты видел богатого, но не жадного?

— Видел! — с вызовом ответил Икац и стрельнул глазами в сторону Санчи. Зумар согласно кивнул. Бертран посмотрел на Санчу и улыбнулся, но на его отёкшем лица улыбка была похожа на ухмылку. Возражать или ещё каким образом становится между васками и Санчей, Бертран не стал:

— В Евангелии сказано, что удобнее верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в Царство Божье! (9)

— Что за верблюд такой? — спросил Икац.

— Лошадь такая сарацинская, только больше, — ответил Зумар.

— А я думал Мушкила — сарацинский конь. Верблюд больше Мушкилы?

Мушкила фыркнул не выдержав. Все засмеялись. Когда смешки прошли, Бертран тихо сказал:

— Богатство всё равно заставит служить себе. Единственный способ избежать оного — не иметь богатства вовсе!

Бертран посчитал, что посеянных сомнений достаточно, и не стал продолжать смущать умы васков. К тому же растрескавшиеся губы болели.

Двуногие затихли, размышляя каждый о своём, а Мушкилу вопросы богатства не волновали. Он потянул морду к сумке с книгой и пихнул её в сторону Санчи. Санча отказываться не стала, лишь пересела в более освещённое место.

В этот раз Санча зачитывала часть текста на латинском, а потом старалась переводить для васков. Васкам такой подход нравился, но скорость чтения замедлилась — васки задавали вопросы, что стало приводить к спорам, поскольку трактовка Санчи и Бертрана иногда расходилась. Но Мушкила не возражал, ему было интересно, словно он снова попал на подворье марабута. От диспутов над значением священных текстов Мушкила получал двойное удовольствие. Во-первых, утолял своё любопытство. Письменное слово вызывало у него интерес, который уступал только азарту охоты на волков. Во-вторых, нечто подобное он ощущал от «камней». Они словно начинали крутиться более упорядоченно. Временами казалось, что вот-вот и Мушкила что-то поймёт грандиозное, но этот момент никак не наставал.

Впрочем, кое-что важное всё же произошло. Мушкила стал различать буквенные знаки в книге. Часть знаков он считывал и раньше, а позже до него дошло само или через «камни», в этом Мушкила и сам сомневался, что остальные знаки ему тоже известны, но начертаны искажённо (10).

* * *

На следующий день к заброшенному строению подошли Кепа и Генца. Кобыла, которую они привели, была в порядке. Со слов Генцы, а он был самым знающим лошадником из всех четверых. А вот состояние Мушкилы, особенно на фоне кобылы, огорчало Санчу. Из-за этого восстановивший было репутацию Бертран снова почувствовал на себе неприязненные взгляды васков.

Мушкила был слаб и больше лежал, чем стоял, что для лошади не характерно. И даже Генца не мог сказать из-за чего. То ли отравление и последующая скачка повлияли, то ли рваная рана от волчьих зубов на ноге сказалась.

Единственным, кто мог посочувствовать Бертрану, оказался сам Мушкила. В погоне за «своим китабом» он и сам был готов на многое. Выбрав момент, когда Санча отдыхала, а самому коню было скучно, он принёс книгу Бертрану.

У Бертрана затряслись руки. Видимо, он решил, что Мушкила возвращает ему книгу, но ситуацию прояснила Санча, внимательно следившая за больным Мушкилой и его перемещениями:

— Его милость хочет, чтобы ты почитал.

— А, конечно, — Бертран подхватил книгу, скрыв проявление разочарования.

Произношение Бертрана было ужасным, что вызывало раздражённый гул «камней» Мушкилы. Впрочем, удивляться тут нечему: нельзя сравнивать уровень учителей бывшего монаха и комтессы (11). Зато род занятий в качестве переписчика и личные наработки над переводом Евангелия делали из Бертрана отличного переводчика. Васки снова подтянулись послушать, кроме Кепы. Кепа предпочёл охоту духовной пище, а Генцу Зумар выгнал сторожить на улицу. Впрочем, тот сначала занял пост у дверей, а потом перебрался на крышу. На крыше Генца мог следить за окрестностями и слушать разговор через прореху в кровле.

Обсуждение Евангелия вернулось к прежнему вопросу богатства.

— А если богатство само пришло в руки? — спросил Икац.

— Это как само? — удивился Бертран.

— Э-э, — затруднился с примером Икац.

— По наследству, — тихо вставил Зумар.

— А какая разница? — также притворно продолжал удивляться Бертран. — Ты будешь служить своему богатству, гневаться, гневить других, желать пожрать чужое добро, родственники твои будут желать пожрать твоё. Будешь грешить, охраняя своё имущество, вместо спасения души!

— И что же? Отказаться от наследства? — Икац обвёл всех присутствующих взглядом, словно призывая в свидетели: «видали дурака?»

— Иисус сказал: «продай имение и раздай нищим», но можно и просто отказаться. Однако беспричинная милостыня на крупицу уменьшает зло в этом мире.

После этих слов оживилась Санча:

— Где это сказано? Про уменьшение зла?

— Явно не сказано, — согласился Бертран, — но сказано: «когда творишь милостыню, пусть твоя левая рука не знает, что делает твоя правая, чтобы милостыня твоя была втайне…»

Санча красноречиво молчала, уставившись на Бертрана, и тот продолжил объяснять:

— Ценна та милостыня, за которую ты сам, — здесь Бертран запнулся, осознав, что нарушил этикет общения, но никто не возмутился, — никоим образом не получаешь никакой выгоды, ни благодарности, ни уважения. Что это значит? Отчего так?

Бертран обвёл собеседников вопросительным взглядом.

— Сам же прочитал — Господом воздастся. Для спасения души, значит! — Зумару стало неприятно, что Бертран отошёл в толковании Евангелия от текста, и сам в том признался.

— Верно, — согласился Бертран, но с таким видом, будто не согласен, — но ещё для того, чтобы бороться со Злом. Чтобы уравновесить творимое беспричинное зло, требуется много беспричинных благих дел. Что-то плохо у нас с этим получается, да?

Все задумались. Мушкила при всём желание возразить не мог и не стал бы. В Коране про милостыню сказано практически то же самое, что в Евангелии. Санча была уверена, что таких отсылок в Евангелии не было, и вывод Бертран сделал от себя. У неё был другой вопрос, более насущный.

— Получается, чтобы спасти душу, нужно отринуть всё, что делали твои предки? Пустить прахом все их труды?

— Не прахом, а на благие дела. Вспомните, Ваша милость, что сказано: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир Я пришёл принести, но меч, ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. (12). Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто не берёт креста своего и не следует за Мною, тот недостоин Меня» (13).

Санча с широко раскрытыми глазами смотрела на Бертрана, а тот смело глядел в её глаза. Зумар напрягся.

В этот момент в дверях появился возбуждённый Кепа:

— Нашёл логово!

Возникшее напряжение моментально разрядилось. Засуетились все, даже Мушкила. Санча положила ладонь ему на морду:

— Лежите, Ваша милость. Вам следует отдыхать, гвардейцы разберутся.

Как ни хотелось Зумару идти самому, но его понимание долга оказалось сильнее. Чтобы накрыть логово волков, нужно было как можно больше людей, но брать с собой домину было опрометчиво. Мушкила тоже не в форме. Значит, было необходимо оставить охрану.

— Кепа, бери Генцу и Икаца! — Зумар взглянул на Бертрана, но тот отрицательно помотал головой. — Я остаюсь с доминой. Не задерживайтесь и не увлекайтесь погоней. Сейчас у них должны быть щенки, если действовать быстро, то волкам придётся драться. Проредите их, сколько получиться и сразу возвращайтесь.

Зумар понимал, что для полноценной облавы людей не хватит. Васки, мигом снарядившись, растворились между скал. Зумар вышел на стражу, Санча отвлеклась с Мушкилой, и Бертран с облегчением закрыл книгу. Бертран не был бесстрашным, свою смелость он черпал в вере. Общение с юной доминой, способной распорядиться его жизнью крохотным движением мизинца Бертрана нервировало. Так близко к «сильным» этого мира он ещё не приближался.

Однако для Санчи разговор был ещё не закончен:

— А что будет с моими людьми ты подумал?

— А что будет, Ваша милость? Найдут другого сюзерена.

— Не все и не сразу. Но всё равно, что изменится? Многим станет хуже, кто-то лишится жизни и имущества, но кому станет лучше?

— Вам, Ваша милость, только Вам. Этот мир скверен и полон зла.

— Я так не могу!

— И об этом сказано: трудно такое человеку, почти невозможно. Но Богу всё возможно, — вздохнул Бертран и добавил, — Кесарю кесарево.

— То про подати сказано, — буркнула недовольно Санча.

— Ой ли…

Некоторое время они помолчали, погруженные в свои думы.

— Что ты нёс про конструктов, монах? Никогда не слышала подобных басен.

— Э-э, Ваша милость, про то Церковь ведает… Появляются они в лихое время или в спокойное, предшествующее потрясениям… Только вот… прощения прошу, Ваша милость. Вспоминал я тут намедни всё, что знаю, и пришёл к выводу, что ошибся я. Конструкт бездушен, нужды в еде и питье не имеет, ран и боли не чует и не боится ничего. А ещё не гневается и вообще чувств не проявляет. Мушкила не подходит под то описание…

— Дядюшка мне ничего не рассказывал про конструктов…

— А дядюшка Ваш кто?

— Епископ Эльнский.

— О! Может знать, но эта тайна не всем по чину. Я по случайности узнал — сунул нос, куда не положено.

— Хорошо, а то разорался: Мушкила — Сатана! — со смехом Санча погладила морду коня.

— Но и ангелом Мушкила быть не может! — не сдавался Бертран.

— Опять! Кто же тогда Мушкила, по-твоему?

— Знать бы! Я думаю, что Мушкила возрождённая душа!

Санча гневно сверкнула глазами — ругать неисправимого Бертрана было бесполезно.

— Конструкты обещают в награду вечную жизнь в перерождении. Ни золото, ни здоровье, ни неуязвимости! Только это! А значит, обычные души перерождаются в беспамятстве!

— Это ересь! Душа не может вернуться из Чистилища! — зашипела Санча.

— А души в Чистилище и не попадают! Нет никакого Чистилища! Есть Ад и он здесь! — Бертран развёл руками, как бы показывая: вот же он, разве не видно?

Сжав челюсти, Санча разглядывала Бертрана, словно в первый раз увидела. Бертран чуял, что разговор может привести к неблагоприятным для него последствиям, но такой уж был у него характер.

— А давайте у него самого спросим? — кивнул Бертран на Мушкилу. Оба развернулись на Мушкилу.

— Как же нам получить ответ, Ваша милость? — с трепетом спросила у Мушкилы Санча.

Мушкила с трудом поднялся на ноги, доковылял до котелка, в котором Икац оставил деревянную лопатку для перемешивания варева. Подгрёб воздух копытом, краешком задев ручку. Лопатка подскочила, крутанувшись вокруг опоры на край котелка, и широким концом угодила в подставленную пасть коня. Движением языка Мушкила перехватил лопатку поудобнее и, выбрав покрытый высохшей пылью участок земляного пола, стал чертить знаки.

Буквы латинского письма давались Мушкиле не в пример легче, чем арабские письмена. Знаки Мушкилы отличались от букв Евангелия упрощённым начертанием.

Бертран и Санча заинтересованно подошли к коню с разных сторон. Для Санчи, видевшей древние папирусные кодексы в епископской библиотеке, не составила труда разобрать буквы в грубом чертеже Мушкилы.

— Анима (14), — прошептала Санча.После её подсказки знаки стали очевидны и для Бертрана. Они взглянули друг другу в глаза, но уже без былой неприязни. Как люди, прикоснувшиеся к великой сокровенной Тайне.

1 — Зачало 35 Евангелия от Матфея.

2 — Зачало 19 Евангелия от Матфея.

3 — Сура Худ, аят 6. А вот ещё одно изречение: «Мы предоставили на земле пропитание вам и тем, кого вы не кормите» (Сура Аль-Хиджр аят 20).

4 — Расстрига — в нашем случае монах, самовольно вышедший из духовного звания или лишённый сана постановлением церковных властей.

5 — Маммона — здесь в значении богатство, материальные блага. Изначально заимствованное слово из арамейского, означавшее «ценность, взятая в залог». По-современному ипотека )))

6 — Зачало 18 Евангелия от Матфея.

7 — Оммаж — вассальная клятва с двусторонними обязательствами. Как правило, вассал получает от сюзерена лен (землю) или что-то материальное. Может передаваться по наследству, но всякий раз требует подтверждения. Без сомнений, коллизии случались, но в XI веке вопросы вассальной присяги были проще и строже.

8 — Фуа — клятва личной верности. Может быть персональной, то есть не распространяться на наследников.

9 — Зачало 79 Евангелия от Матфея.

10 — Мушкила познакомился с каролингским шрифтом.

11 — На французском граф звучит как комт (comte). Комтесса — графиня. На русском чаще встречается транскрипция конт и контесса.

12 — Зачало 38 Евангелия от Матфея.

13 — Зачало 39 Евангелия от Матфея.

14 — Anima — душа (латин.)

Глава 2

Вернулись с охоты шумные васки. Кепа сгрузил у стены две свежесодранные волчьи шкуры и отчитался:

— Двоих взяли. Волчицы с волчатами ушли через заросли. Летние шкуры так себе, но для обмена с крестьянами на еду сойдёт.

Кепа хотел что-то добавить озорное, глядя на Мушкилу, но не стал. Вместо этого добавил:

— Теперь силки можно ставить — не тронут.

— Сколько мы тут просидим? — спросил Зумар. Санча перевела взгляд на Генцу. Генца пожал плечами:

— Мушкила хромает и слаб. Пока рана не затянется, непонятно охромеет ли? Ему трава нужна, на зерне опять животом маяться будет.

— Надо накосить, — Санча бросила взгляд на Зумара. Одно дело — охота, а другое крестьянские заботы, не входящие в обязанности гвардейцев.

— Сделаем, — подтвердил Зумар. Косить траву тесаками даже для больной лошади васкам не хотелось, но добыть пропитание для боевого товарища — другое дело. Васки уже относились к Мушкиле как к важному члену отряда. Жеребец уже показал себя в качестве эффективного кавалерийского прикрытия.

— Нужно разведать окрестности и выяснить у местных, как далеко ещё до Нарбуно, — продолжала нарезать задачи домина.

— Это могу я подсказать, — подал голос Бертран. — За тем отрогом на восходе должна уже быть долина реки Ла Берр. Ну или за следующим. Два, может, три дня пути до Нарбуно.

— Если без Мушкилы, — заметил Генца. — Мушкила по горам не дойдёт.

— Как думаешь, сколько нужно подождать? — спросила Санча Генцу.

— Думаю, пару недель нужно, — неуверенно ответил Генца.

— Слишком долго, — вздохнула Санча. Она опасалась, что если к войне подключится виконт Гильом, то отцу долго не удержаться.

К решению так и не пришли. Очевидное решение напрашивалось само, но Санча о нём пока и думать не хотела. Мушкила был её оберегом, и соваться в мир одной без «прикрытия свыше» было страшно. Впрочем, теперь было ясно, что насчёт Мушкилы она ошибалась.

А если Бертран опять ошибается? Мушкила, конечно, подтвердил его догадку, но сказать, кто он не смог. Значит, память ему о прошлой жизни не вернулась. Или не захотел отвечать?

Так много с ней произошло за неполный месяц, а, кажется, будто целая жизнь прошла. После выпавших на её долю испытаний Санча уже не та весёлая благовоспитанная девочка. Неужели остаться одной — это новое испытание для неё? Справиться ли она? Ах, как было проще жить, когда она была уверена в своём ангеле-хранителе!

* * *

В Нарбуно Мушкила совсем не рвался. В больших городах он уже бывал, коню там делать нечего. Его оставят за стенами или в городской конюшне. Для Мушкилы это равнозначно попаданию в тюрьму. К тому же помочь в городе Санче он будет не в состоянии. Да и нужна ли помощь Санче в Нарбуно? Она изначально туда следовала, а значит, там ей будет безопасно. Сравнительно, конечно. Как и всё в этом мире. Пожалуй, груз ответственности за двуногого жеребёнка, который взвалил на себя Мушкила, тоже можно с себя сложить. Его сейчас больше интересовал Бертран, который удивительным образом раскрыл Мушкиле его сущность. Ведь до того разговора Мушкила и сам понятия не имел о природе своих «камней». Лишь чуял в этом божественное вмешательство, а потому сильно интересовался Богом и Писанием.

И вот на прямой вопрос «камни» дали прямой ответ. Получается, что Мушкила и не конь вовсе, а двуногий? В нём душа двуногого? Поверить в это было сложно. Двуногим он себя не чувствовал. Были, конечно, странности, но кто сейчас без них?

Мушкила не отрицал очевидное. Все же полученные знания не могли прийти на пустом месте. Но «камни» он воспринимал как незваного гостя в своём теле, никак не соотнося с ними самого себя. И потом, если бы Мушкила был двуногим, то его бы интересовали двуногие кобылы, так? А ничего подобного!

БАМ!

«Давненько камушки не раскалывались!» — успел подумать Мушкила, прежде чем его накрыла волна эротических видений. Мушкила плевался бы, если умел. Всё бы ничего, но «камни» передавали ему и чувственные ощущения, которые Мушкила начал ощущать как свои.

Усилием воли Мушкила отгородился от видений и отрезал чужеродные для себя ощущения. Коню стала понятнее, почему так много уделялось внимания соблазнам в священных текстах. У двуногих гон был круглый год! Любое животное во время гона отличалось агрессивным поведением, неадекватным самому же себе в другое время. Это многое объясняло в поведении двуногих.

Кроме жадности. «Наверное, это от ума,» — подумал Мушкила. — «Волки тоже могут резать отару без необходимости. Столько им не съесть. Это же тоже проявление жадности? Но на большее у волков фантазии не хватает. А двуногие из-за своей аль-джабр (15) могут не только вообразить, но считать и пользоваться гораздо большим, чем могут сами увидеть или пощупать».

При этом некоторые двуногие были тупее волка, но многие были весьма умны. Двуногие любили придумывать несуществующие понятия и умели про них рассуждать, и от этих рассуждений у Мушкилы уши в трубочку сворачивались. Хорошо, что иногда выручали «камни». Похоже, эта душа двуногого была тоже весьма неглупой.

* * *

К вечеру Кепа добыл зайца. Двуногие оживились, хотя ужин обещал быть скромным. Много ли мяса в тушке зайца для шестерых человек? Однако Икац продемонстрировал своё мастерство кашевара. К запечённому на углях зайцу добавился котелок с кашей, заправленной требухой. Не изысканное кушанье, но сытное и вкусно посоленное. Икац не пожалел запаса соли.

Как повелось, после молитвы первой сняла пробу Санча, а после мужчины накинулись на еду. Для полноты счастья не хватало только лепёшек.

Бертран от предложенного Икацем куска мяса отказался. На вопросительный взгляд Санчи, Бертран ответил:

— Я тут подумал, Ваша милость, что если души могут перерождаться в животных, то…

Санча, к этому времени уже прожевавшая кусок, застыла. Внезапно она закрыла рукой рот и стрелой вылетела на улицу. С улицы послышались звуки экстренно опорожняемого желудка.

Зумар схватил Бертрана за шиворот и приставил к горлу тесак.

— Что ты сделал? — ровным голосом спросил Зумар. Контраст спокойствия и холод клинка на горле создали такой эффект, что Бертрану тоже захотелось блевать.

Бертран поспешил с оправданиями, он ни капли не сомневался, что юный убийца сейчас начнёт отрезать от него полоски плоти. Видимо, он был недостаточно убедителен, но Бертрана спасла быстро вернувшаяся Санча:

— Оставь его, Зумар.

Санча посмотрела на Мушкилу, вернула взгляд на Бертрана и тихо произнесла:

— Будь ты проклят, еретик! Мне теперь до конца жизни не есть мяса!

— Рыбу можно, — попробовал оправдаться Бертран, — наверное…

Мушкила прукнул. Ему вспомнились строки из Корана: «Все живые существа на земле и птицы, летающие на двух крыльях, являются подобными вам сообществами. Мы ничего не упустили в Писании» (16).

А про рыбу ничего…

К ночи пошёл дождь. Бертран с готовностью читал бы Евангелие даже при свете костра, но костёр в строении не разводили, а специального очага в нём не имелось.

Санча легла спать полуголодной. Она поковырялась в каше, избегая кусков заячьего ливера, но мысли её были не о еде. В Нарбуно ей следует явиться в приличном виде. Без прислуги будет сложно, но она решила самостоятельно постирать своё платье. На время сушки походит по очереди в лобе под эсклавином, а потом в шензе под эсклавином. Волосы отмоет тёплой водой с золой. Икац тёплой воды сможет приготовить, сколько потребуется. А вот как же быть с Мушкилой?

* * *

Если Санчу беспокоило, как скажется на её репутации собственноручная стирка, то волновалась она совершенно напрасно. Васки — такой народ, у которого гордость на уровне идальго легко сочеталась с простотой жизненного уклада. Васку не зазорно было заниматься бытовыми заботами самостоятельно, как и владельцу земли обрабатывать свою землю. Пахать чужую землю васка не заставишь, это невместно, а урона чести в обработке своей земли нет. Потому желание Санчи постирать платье и помыться было воспринято как подтверждение её высокого происхождения. Сами васки не ощущали себя грязными, а домине пыль на одежде непривычна. Заметно, что и отсутствие слуг домину напрягает. Одно слово — высокородная.

Тем не менее понятия о социальной иерархии васкам были знакомы. Зумар определил Бертрану самое низкое положение, а потому косить траву пришлось ему, как и собирать дрова, приносить воду. Единственно, подогретую воду к огороженному натянутыми одеялами и попонами закутку он носил самолично, ревностно следя, чтобы никто не приближался к укрытию домины.

Ещё Зумар вредничал, не давая Бертрану усесться читать Евангелие Мушкиле. Бертрану удалось выпросить у коня свою книгу назад, но с условием, что она будет прочтена полностью. Оттого желание читать книгу у Бертрана выросло многократно, но Зумару тоже нравились такие посиделки, как и остальным васкам. Потому Зумар всегда находил Бертрану работу, если тот устраивался почитать книгу наедине с конём.

Через некоторое время это обстоятельство дошло до Бертрана, и он смиренно прекратил попытки форсировать вычитку Евангелия. Наоборот, при удобном случае словом или просто взглядом испрашивал у Зумара разрешение. Конечно, Мушкила мог бы воспротивиться таким действиям Зумара. Если Зумар и не считал положение коня выше своего, то считаться с ним был вынужден. Однако Мушкиле самому были интересны обсуждения, которые возникали у васков с Бертраном. Причём некоторые вопросы васки стремились обсудить без присутствия Санчи. После обеда Зумар, Генца и Икац окружили Бертрана, воспользовавшись тем, что Санча отошла в свой дальний угол.

— Объясни нам, Бертран, что значит разводиться? — задал вопрос Генца.

— А если не с женой, то как? Тоже грех прелюбодеяния? — тут же добавил Икац.

— Да погоди ты! Кто такие скопцы? — остановил всех Зумар.

Половой вопрос юношей остро интересовал, но проявлять своё любопытство при домине они стеснялись. Бертран же не позволил себе ни тени ухмылки. Ясное дело, первым он стал отвечать на вопрос Зумара.

— Скопцы появляются по причине членовредительства умышленного или случайного. Если повредить детородный орган особым образом, то сказывают, что пропадает не только возможность соития, но и желание.

Васки дружно опустили взгляды на низ живота.

— Отрезать, что ли? — переспросил Генца.

— Брехня! Видел я такое в прошлом году! — заявил Зумар. — Копьём отрезало. Помрёшь враз, кровища уходит с такой раны, будто жилу вскрывает!

— Бубенцы надо резать, а не ствол, — поучительно заявил Бертран. — В них мужская сила.

— А-а-а…

— Ну случайно ладно, а умышленно зачем? — не ослабевал интерес у Зумара.

— Сказано же:…«для Царствия Небесного. Кто может вместить, да вместит» (17).

— Непонятно! — почесал затылок Зумар.

— По мне так ясно сказано: «оставит человек мать и отца и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью…Что Бог сочетал, того человек не разлучает» (18). Одной плотью, Икац. Как ты собираешься с двумя разными жёнами (19) одной плотью быть? То грех прелюбодеяния! А развод — это греховное ухищрение! Но лучше жён вообще не иметь. Кому дано, и кто вместит, тот спасётся!

Парни мрачно переглядывались, а Бертрана снова понесло:

— Что итогом соития является?

— Дитё! — хмыкнул Икац.

— Не всякий раз, — с улыбкой вставил Генца, но шутка понимания не встретила, и его улыбка быстро увяла.

— Верно, дитё! Сосуд для новой души! Возможно, перерождённой, — Бертран многозначительно посмотрел на Мушкилу. — Новая темница для души! Наша плоть греховна по сути своей, ибо её назначение — совращать нас от Царствия Небесного. Нельзя спастись без веры. Вера даст силы преодолеть, отринуть мирские грехи, приковывающие нас в Аду. Ибо мир и есть Ад!

— Это ересь, Зумар, — неожиданно заявила Санча. Васки так увлеклись разговором, что она подошла незамеченной. Однако слышала Санча только последнюю реплику Бертрана. Васки, ощутившие себя пойманными на непотребном, сильно смутились. Зумар побледнел, а Икац с Генцой покраснели.

— Это ересь, а наш Бертран еретик, — повторила Санча.

— Хм. Теперь понятно, отчего рыцарь держал его связанным, — задумчиво протянул Зумар.

Генца с Икацом облегчённо выдохнули. Угроза необходимости целибата (20) миновала. На этом фоне обвинение Бертрана в ереси прозвучало не столь значительно, как должно было быть.

У двери Мушкила стал издавать звуки, которые скорее услышишь от осла, чем от благородного коня. Васки бросали на него возмущённые взгляды и стали расходиться, делая вид, что вспомнили о незавершённых делах. Никто не сомневался в значении этих звуков. Конь ржал. Над ними.

15 — аль джабр — математика (араб.). От этого слова происходит термин алгебра.

16 — Сура Аль-Анам (Скот), аят 38.

17 — Зачало 78 Евангелия от Матфея.

18 — там же, Зачало 78.

19 — Жена в данном случае означает женщину.

20 — Целибат — обет безбрачия — добровольный отказ от вступления в брак и половых отношений.

Глава 3

Мушкила отирался у импровизированной занавески и фыркал, стараясь обратить на себя внимания. Он своего добился — Санча высунула голову наружу и вопросительно посмотрела на коня. Мушкила снова фыркнул. Короткий мыслительный процесс привёл девушку к мысли, что коню что-то нужно. Поскольку для бытовых надобностей у него был Генца, то потребность коня явно духовная. Видимо, Мушкиле хотелось «поговорить».

— Вы что-то хотите сказать, Ваша милость, или у вас вопрос?

Мушкила прукнул.

— Вопрос? — конь снова прукнул. — О чём же? М-м… О ереси Бертрана?

Мушкила обрадованно затряс головой. Санча понимала его как не один двуногий до этого.

— Бертран считает, что…

Мушкила замотал головой, показывая, что его интересует другое. Девушка заметила, замолчала и призадумалась.

— Вас интересует ересь, но не то, что говорил Бертран? Вас интересует, что такое ересь?

Мушкила снова обрадованно всхрапнул и прукнул. Образованная Санча решила выдать всё, что знала.

— Слово это греческое «эйросис». Предполагает иное толкование учения. Когда кто-то толкует веру в противоречии с догматами веры Святой Церкви, то это и есть ересь. Дядюшка говорил, что теологические споры дело хорошее, пока не заходят слишком далеко, уводя с истинного пути. Бертран зашёл далеко.

Протяжное «тпр-р-р» из пасти Мушкилы можно было истолковать как сильное сомнение. Санча, накинув плащ-эсклавин, вышла к нему.

— То, что Бертран оказался прав по поводу Вашей сущности, не делает его правым во всех остальных вопросах!

Общение с Бертраном и так поколебало восприятие мира примерной католички Санчи, и ей был неприятен факт, что Мушкила, похоже, занял сторону еретика Бертрана.

— К дьяволу еретика! — разозлилась Санча. — Мне нужен Ваш совет, Ваша милость! Двор архиепископа куда больше резиденции виконта Конфлана, и Вам не удастся так легко гонять его слуг, а моё влияние будет крайне незначительным. К тому же я не знаю, насколько мои гвардейцы умеют держать языки на привязи. Особенно после монастырского вина. Архиепископ Далмаций ставленник Папы, а в Риме считают, что мы здесь не особо крепки в вере. Да, со слов дядюшки, но ему можно доверять в этом вопросе. Как же нам быть?

На одном дыхании девушка вывалила всё, что мучило её последние дни. С одной стороны, ей стало легче, а с другой — стыдно. Её всегда учили, что членам графской семьи не подобает проявлять слабость на людях. А раз Мушкила не ангел, то перекладывать на него свой груз было именно проявлением слабости.

Мушкила отвернул голову, но Санча быстро сообразила, что конь ищет подходящий участок земляного пола. Санча быстрым шагом сходила к скарбу Икаца и выудила из него лопатку для перемешивания, ставшей письменной принадлежностью Мушкилы. Ухватив пастью лопатку, Мушкила начал вычерчивать знаки. Круговые движения ему давались плохо, поэтому вместо кружков он ставил точки, из-за чего его каракули считывать было непросто.

— Пробатио роборис…(21)

Чуть подумав, Мушкила добавил ещё два знака с точками.

— Зло…а-а, соло…

Санча приблизилась к коню, оперев висок о его шею, так, чтобы её не было видно васкам. Слёзы текли из глаз, она тихо плакала, стараясь, чтобы этого не заметили васки. Её детство опрокинули вместе с повозкой разбойники, а отрочество прошло сейчас. Сказка с приключениями кончилась. Впереди взрослая жизнь со взрослыми трудностями и беспощадной ответственностью за ошибки. И никого рядом, на кого можно безоглядно положиться. Графская доля.

Мушкила стоял и похрапывал, успокаивая Санчу, а заодно маскируя исходящие от неё звуки. Он и сам раздумывал о будущем Санчи и пришёл к выводу, что в Нарбуно ей лучше отправляться без него. В городе от него пользы немного, а гвардейцы смогут защитить свою домину от разбойников в дороге. От более же крупных двуногих хищников ни гвардейцы, ни Мушкила не помогут, но угрозы для жизни от них не было. Крупные хищники двуногих стремились включить Санчу в свою стаю. Ну так ей всё равно придётся куда-то прибиться. Кроме того, в последнее время Мушкила стал задумываться о том, что имя ему дали не просто так. Он действительно ощущал, что притягивает несчастья для окружающих его двуногих. Так, может, Санче будет лучше дальше без него поблизости? В любом случае Мушкила, как жеребец, считал свою задачу по спасению жеребёнка выполненной. Другое дело, что «камни» продолжали беспокоиться, но это Мушкилу не удивляло. Если «камни» — душа двуногого, то у двуногих должна оставаться привычка заботиться о своих жеребятах даже после взросления. Очень уж долго двуногие растят своих жеребят.

А ещё «камни» сильно интересовались Евангелием. Мушкила впервые почувствовал отдельный интерес «камней», осознавая, что этот интерес не его самого. А у Мушкилы появился интерес разобраться с «камнями». До встречи с Бертраном он относился к ним как к данности. Теперь же он вдруг понял, что это часть испытания и его следует пройти. Вот только кому оно предназначено: Мушкиле или возрождённой душе, зажатой в «камнях»? И ещё… надо ли ему, чтобы они раскрылись полностью?

* * *

— Ваша милость, — Икац неуверенно потёр кулаком нос, — тут как бы… если Кепа дичь будет приносить, то ладно, а если в пути, то припасов еды на день-два осталось.

Санча медленно кивнула, дав понять, что приняла к сведению, и Икац, немного помявшись, отступил от домины. Кепа нашёл поблизости людское жильё, но лето в разгаре — для мены были только бараны, а мясо Кепа исправно поставлял. Немного, но стабильно. То зайца, то куропатку, то фазана. Охоту Кепа любил, и как только выяснилось, что они встали лагерем надолго, то первым делом избавился от конкурентов — волков. А потом расставил нехитрые силки, что и давало дичь на стол гвардейцам. Домина стала отказываться от мяса, что несказанно печалило Кепу и сильно усложняло Икацу работу по приготовлению пищи. Спасала крупа, но мешочек с запасом стал умещаться в две ладони, о чём и не преминул предупредить Икац.

— Зумар, — позвала Санча. В отряде уже выстроилась иерархия, и если мнение Зумара принималось во внимание, то остальным была отведена роль исполнителей.

Некоторое время в закутке домины гудел приглушённый басок Зумара, изредка прерываемый короткими вопросами домины. Затем Зумар вышел наружу и привёл с собой Бертрана.

— Нам пора выступать в Нарбуно, — начала Санча, но допустила небольшую паузу, которой поспешил воспользоваться Бертран.

— Ваша милость, как Вы уже поняли, мне не рады в Нарбуно…

— Мушкиле тоже не будут рады…

— Ох, Ваша милость! — сообразил Бертран. — Мне такого коня не прокормить!

— Тут ты прав, конь особый. И доверить его некому — уведут и продадут!

— Ваша милость, — продолжал отнекиваться Бертран, — у меня же его также отнимут!

— Тебе нужно позаботиться о нём, пока не выздоровеет. Потом Мушкила о себе сам сумеет позаботиться, — Санча взглянула на коня. Мушкила утвердительно прукнул. — И потом нрав Мушкилы ты и сам понял. Поубивает он охотников до чужого добра, и грех перейдёт и на тебя, если не уследишь.

Бертран вскинулся горячо возразить против такой ответственности, но Санча припечатала:

— Книга останется с Мушкилой! Тебе нужно продержаться здесь несколько недель. Как только смогу, пришлю Генцу за Мушкилой.

— Сбежит, — заметил Зумар, возвышающийся по правую руку от домины.

Санча приблизила лицо к Бертрану, пристально взглянув ему в глаза:

— Выполнишь, и я клянусь, что когда вернусь в Перпиньян, дам тебе защиту и помогу тебе с твоим делом!

Бертран вздохнул, не смея отвести взгляд от серых глаз домины.

— Хорошо. Я присмотрю за Вашим конём, Ваша милость.

Санча ещё на несколько мгновений зафиксировала взгляд на еретике и, поверив, перевела взгляд на Зумара:

— Завтра с утра выступаем.

Зумар кивнул и, пихнув в плечо Бертрана, потащил его наружу.

Санча обернулась к Мушкиле:

— Ваша милость, как только добуду деньги, сразу пришлю Генцу или кого-то из гвардейцев. Есть у меня задумка, как это провернуть без векселя! И спуску этому еретику не давайте!

* * *

В этот последний вечер Бертран переводил им о предательстве Иуды. Скрипела кожа сжимаемых в ладонях рукоятей тесаков. До этого путешествия слышать Писание доводилось им со слов священника в редких проповедях и притчах. Что-то они знали, но сейчас слушали Евангелие, как впервые. На неискушённые не отягощенные образованием души жизнеописание Иисуса оказывало мощное эмоциональное воздействие.

Первым не выдержал Кепа. Вскочив на ноги, он выкрикнул:

— Как же так? Зачем? Почему Иуда предал?

— Как-то непонятно, — поддержал Зумар точку зрения Кепы. — Тридцать серебряников — это сколько? Тридцать дирхамов или больше? Что за серебряник такой?

— Какая разница! Хоть бы и золотой! — перебил Генца. — Разве после всех чудес, увиденных собственными глазами, можно было сомневаться в Мессии? Какой смысл предавать одному из ближайших учеников? Что за бред⁈

— Может, он изначально был подсылом? — неожиданно предположил Икац.

Довольный Бертран только кивал словам васков. Когда каждый высказался, он вопросительно посмотрел на Санчу. Гвардейцы вслед ему тоже перевели взгляды на свою домину. Санча удивилась такому интересу, но высказала своё мнение:

— Я моложе всех присутствующих, но даже я знаю, насколько подлы бывают люди. Такова человеческая порода. Больше десятка человек в ближнем окружении — предательство неизбежно рано или поздно. К тому же Искариот был казначеем Иисуса (22).

Санча пожала плечами. Для неё всё было логично. Любой граф имел желание через пару лет подвесить своего казначея на дыбу, подогреть ему пятки на жаровне и допросить, куда подевались его графские деньги?

— Может, дальше сказано? — предположил Зумар.

— Нет, — отвергла его предположение Санча. — О причинах предательства ни в Евангелии от Матфея, ни в других не сказано. Если не считать таковым, что в Иуду вселился сам Сатана.

— А есть ещё другие Евангелия? — удивился Зумар.

Санча и Бертран одновременно кивнули, подтверждая.

— От других апостолов, — пояснила Санча.

— Ну держал человек казну и что? Казну доверяют верным и честным! — выразил своё несогласие Генца.

Санча тихо хмыкнула, на что обратил внимание Бертран:

— Вот, Генца, домина с тобой не согласна, а Её милость видела казначеев побольше нас вместе взятых. Может ты и прав, но помнишь, что я говорил о богатстве? Богатство найдёт способ заставить служить себе. Это яд даже для самых честных и верных.

— Ну ладно, — продолжал упираться Генца, — пусть Иуда оказался нечист на руку, но его предательство бессмысленно! Неужели тридцать серебряных монет такая несусветная сумма, которую он не смог бы собрать, служа Христу? Глупость же!

— Так при Иисусе он их тратить не мог. Ученики следовали за ним неотступно и в роскоши не жили, — Икац в этот вечер удивлял хладнокровной рассудительностью.

Васки молчали, уставившись в землю под ногами. Размышляли.

— А повесился зачем тогда? — нашёл новую нестыковку Генца.

— Думаю, всё пошло не так, как он измыслил, — обронил Икац. Санча бросила на него заинтересованный взгляд. Кашевар открылся с новой стороны.

Наконец, Зумар обратил внимание, что сам Бертран как бы и не участвует в споре.

— А ты сам что думаешь? — спросил Зумар Бертрана напрямую.

— О том я и сам размышлял много… Не давал мне покоя поцелуй Иуды (23), — Бертран обвёл всех взглядом, проверяя, понимают ли собеседники его мысль. Возмущение васков поступком Иуды показывало, что им невдомёк причины такого действия предателя.

— Мог ли предающий таким образом указать на Иисуса?

— Да зачем вообще было на него указывать? Будто после его проповедей его не знал никто? — Генца в сердцах сломал голыми руками приготовленную для костра толстую ветку, которую и ногой сломать было бы непросто.

— Вот именно! — Бертран словно светился, беседа доставляла ему большое удовольствие. — И всё же?

— Гнусный предатель мог. Отчего нет? — предположил Зумар.

— А Иуда после предательства повесился, значит, совесть у него была. Гнусный предатель только бы посмеялся. Думаю, Икац прав, Иуда хотел добиться своим предательством другого. Помните, как женщина омыла Иисусу голову драгоценным миром, а Иисус сказал ученикам, что это она приготовила его тело к погребению? Только после этого Иуда пошёл к первосвященникам, ибо понял, что слова Иисуса о смерти означают то, что означают.

— То есть смерти Иисусу Иуда не хотел, а наоборот? — высказал догадку Кепа.

— Зачем тогда предавать его первосвященникам? — возразил Генца.

— А чтобы столкнуть их лбами, — предположил Икац. — А в победе Иисуса с Божьей помощью он, видимо, не сомневался.

Бертран посмотрел на Санчу, и та согласно медленно смежила веки, показывая, что заметила рассудительность Икаца.

— Я тоже пришёл к такому выводу, Икац, — ответил Бертран. — Иисуса называли Царём Иудейским (24) и обвиняли в том же! Иудея в те времена была под властью Рима. Может такое быть, что ученики и прочие ожидали от Мессии восстановления Израильского царства? Мог он? Мог. Мог ли повергнуть римские легионы? Верую, что мог. А ведь тогда Иуда кем бы стал? Царским казначеем! Возможно было ему так думать? Потому и целовал Иисуса как царя своего, а не как предатель жертву!

— Так вот почему Иисус знал о предателе, но ничего не предпринимал! Но, если честно, я не понимаю, что плохого могло случиться, стань Иисус царём? — спросил Зумар.

Бертран сокрушённо помотал головой:

— То путь человеческий, путь соблазна, отводящий от Царства Божия и возвращающего в Царство земное, то есть в Ад! Вот мусульманский пророк пошёл по пути земного Мессии воевать царство Божье на земле. И что получилось? Нет у сарацинов больше единства, и наследников пророка у власти тоже нет. Ложный путь.

А вот тут настала очередь удивляться Мушкиле. То, что Бертран еретик Мушкилу ничуть не волновало. Какая разница, христианин или еретик? Но вот такая постановка вопроса о роли пророка… Оказывается, не только у мусульман были претензии к христианам по поводу искажения божественного Послания и предназначения пророка. А ведь мусульмане считали Коран исправленной и улучшенной версией Послания, тем не менее признавая Инджил и Таурат (25) истинными.

Темнело. Генца всё это время не просто так ломал ветки — готовил лучины. Теперь поджёг и стал подсвечивать Бертрану:

— Давай дальше читай! А то уйдём и не узнаем, что дальше.

А дальше васки плакали, как дети. Сцена суда над Иисусом и его последующей казни произвела глубокое впечатление на юношей. В общих чертах они эту историю знали, но Бертран своим мастерским переводом придал сцене жизненных красок. Бертран и Санча умилялись реакции юных васков. Им-то этот сюжет был знаком прекрасно и уже не давал ярких впечатлений. Пожалуй, единственный из присутствующих, на кого трагическая развязка не оказала эмоционального влияния, оказался Мушкила. Жеребец видел и более ужасные картины. Как хищники раздирают и пожирают ещё живую жертву, как двуногие режут и разделывают барана, как двуногие тысячами убивают друг друга. Но одно дело Мушкила, а другое дело «камни» в его голове. Эта возрождённая душа, похоже, тоже сильно переживала. Череп Мушкилы напоминал осиное гнездо с разозлёнными обитателями. Так сильно и быстро крутились «камни», что это вызывало у Мушкилы весьма болезненные ощущение и головокружение. В такие моменты обычно происходило что-то необычное. «Камни» разрушались и отдавали знания или воспоминания. Мутные видения и вправду посетили Мушкилу, но в них было всё смешано: двуногие и кони. Жеребец ничего не понял. Видения схлынули, оставив недоумевающего Мушкилу: «Причём тут кони?»

* * *

Отряд уходил по извилистой тропе. Санча ехала верхом на кобыле и часто оборачивалась. На сердце у неё было неспокойно. Не нравилось ей это слово, которое начертал Мушкила: соло. Похоже на прощание. Обернувшись в последний раз Санча уже не увидела постройки, возле которой остались Мушкила и Бертран.

Зумар понял состояние домины и чуть приотстав, чтобы поравняться со всадницей, спросил:

— Может, следовало всё же взять с него клятву или как там у монахов… обет?

Санча лишь мазнула Зумара взглядом и отрицательно качнуло головой, её мысли всё ещё витали там, у заброшенного монастыря.

— Этот еретик не верит в клятвы, — пояснила свои действия домина.

— Он умён, — согласился Зумар, — но можно ли ему доверять? Лошадей же он потравил и книгу… похитил!

— Вот поэтому я пообещала ему то, от чего ему трудно отказаться. Без помощи купить шатби он не сможет. Не сам же он пойдёт добывать шатби у мавров?

«Если с Мушкилой что-то случиться, я сама найду этого еретика и в котле сварю», — вспышка злобы прогнала плаксивое настроение. Больше Санча не оглядывалась.

21 — проверка силы или испытание на прочность (латин.)

22 — В Зачале 45 Евангелия от Иоанна упоминается «у Иуды был ящик, то некоторые подумали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что-нибудь нищим».

23 — Поцелуем Иуда обозначил Иисуса, когда привёл «множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных».

'Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его.

И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви́! И поцеловал Его'.

Зачало 108 Евангелия от Матфея.

24 — Пусть читателя не вводит в заблуждение различные «звания» Иисуса: Царь Иудейский, Христос, Спаситель, Мессия. На иврите это всё «машиах», что буквально означает «помазанник». Отсюда растут корни королевских и царских «инаугураций». Иносказательно у иудеев означает ещё «духовный лидер» и «царь». Христос — помазанник на древнегреческом. То есть Иисуса на самом деле называли Машиахом (Помазанником), и это вкупе означает и Царь Иудейский, и Христос, и Мессия, и Спаситель. В этой связи возникает вопрос, что конкретно спросил Пилат у Иисуса: «ты Царь Иудейский?» (зач.111 Евангелие от Матфея). И что было написано на табличке по-гречески и по-римски, которую поставил Пилат на кресте? (зач.60 Евангелия от Иоанна).

25 — Инджил и Таурат — под такими названиями упоминаются в Коране Евангелие и Тора.

Глава 4

Человек и конь ещё некоторое время стояли, после того как ушедшие скрылись из виду. Наконец, Бертран прервал молчание:

— Может всё же сам пастись будешь?

Жеребец лишь покосился в сторону Бертрана, который в этом взгляде усмотрел что-то знакомое и решил уточнить?

— А в прошлой жизни твоя душа была человеком благородного сословия?

Мушкила прислушался к себе и утвердительно прукнул.

— Ага. Тогда, Ваша милость, раз уж вышли наружу, не соизволите ли отобедать? — Бертран с поклоном развёл руками, указывая на полянку около постройки, поросшую ещё зелёной травой, которую не успело высушить жаркое летнее солнце. Здесь в горах с зеленью было получше, чем на жарких равнинах.

Жеребец развернулся к Бертрану и также, как Санча накануне, приблизил правый глаз к лицу Бертрана. Бертран чуть отклонил назад спину, но отшагивать не стал. Мушкила направился в постройку. Бертран проследовал за ним, ожидая, что конь хочет ему о чём-то сообщить. И оказался прав — Мушкила ухватился за свою лопатку, которая теперь стала полноценно его. Икац выстругал себе другую, а эту оставил коню, сунув вертикально в выемку между камнями фундамента алтаря так, чтобы коню удобно было её брать пастью. Бертран подготовил ему площадку для письма, ногой разровняв пыль.

Прочитать каракули Мушкилы с первого раза у Бертрана не получилось. Мушкила стал подозревать, что знакомый Бертрану словарный запас латинского языка ограничен лексиконом Евангелия. Особенно тупил бывший монах над словом «шатби». Мушкила уже решил простимулировать мыслительный процесс двуногого ударом передней голенью по копчику, но прежде, чем он успел реализовать задуманное, до Бертрана дошло:

— А-а! Шатби! «Мы идём искать шатби». А кто это мы?

Похоже, Бертран просто дурачился, потому что, распознав по хрипу и раздувающимся ноздрям гнев жеребца, выпрямился и сменил выражение лица:

— Послушай, Мушкила! Существует множество причин не делать этого. Во-первых, я обещал домине присмотреть за тобой. А домина обещала мне дать шатби и всё необходимое для книги — это второе.

Мушкила фыркнул, и в этом фырканье Бертран чётко различил сомнение, а может, и насмешку. Тем не менее Бертран продолжил изложение причин:

— Когда домина пришлёт за тобой и не обнаружит нас, то это будет означать, что я не выполнил свою часть уговора, а значит, и домина не выполнит свою. Не говоря уже о том, что после этого мне лучше не попадаться в руки молодчиков Её милости, — последнее Бертран скорее пробормотал, чем проговорил. — И наконец, как ты, хромой, идти собрался?

В ответ на это Мушкила пробежался вокруг Бертрана, насколько позволяли стены помещения, и в его движениях не было и намёка на хромоту.

«Ну и плут!» — удивился Бертран.

Мушкила действительно больше изображал болезнь, преувеличенно хромая, но никто этого не заметил. Не сказать, что заживающая рана его не беспокоила, но и двигаться сильно не мешала. Как только он сам понял, что Бертран в Нарбуно не собирался изначально и будет избегать этого в дальнейшем, то жеребец стал притворяться, оттягивая момент, когда им всем нужно будет выходить в дорогу.

Если раньше Мушкила не понимал, как стаи двуногих связаны и взаимодействуют, то теперь его знания о двуногих весомо расширились. Он не усложнял отношения двуногих, как это делали они сами, ограничиваясь простыми мотивами стайных хищников. Он многое упускал из внимания, но зато не обманывался. Не обманывался Мушкила и насчёт своей наблюдательности, осознавая, что большая часть знаний о поведении двуногих пришла от «камней». Понимания Мушкилы было достаточно, чтобы осознать, что их приключения с Санчей, когда требовались его звериное чутьё и быстрые ноги, подошли к концу. Впереди ждали более сложные интриги среди двуногих, в которых в виду очевидного обстоятельства Мушкиле делать нечего, а вот Санча уже показала, что умеет находить помощь и сторонников. Можно было дойти с Санчей до Нарбуно для полного спокойствия за неё, но там их пути уже точно бы разошлись — жить простой конской жизнью Мушкила более не хотел. Как не хотел упускать из виду Бертрана, который, как считал жеребец, способен помочь ещё больше приоткрыть тайны «камней».

Добыть «шатби» казалось Мушкиле сто́ящей целью. Что немаловажно, такое мнение разделяли и «камни». Это Мушкила ощущал вполне отчётливо. Что такое «шатби» Мушкила знал, видел у марабута. «Шатби» можно было купить у купцов в Аль Андалус, нужно лишь деньги. Но Санча смогла заставить служить Бертрана своим интересам, наобещав помощь в будущем. Разве Бертран не понимал, сколько препятствий на пути Санчи, и сколько времени это может занять, даже если сбудутся её желания? Если не понимал, то «красноречивому» Мушкиле Бертрана не убедить, поэтому он начертал лишь две буквы и после этого, положив лопатку на прежнее место в выемку между камней, напоказ не глядя на Бертрана, удалился наружу. Пастись. Он всё же немного прихрамывал, но был уверен, что это пройдёт. Тем более что бывшего монаха на себе возить не собирался.

— Си (26), — разобрал знаки Бертран и глубоко задумался.

Бертран понимал, что хотел этим сказать Мушкила. Слишком много «если» на пути высокородной Санчи, но ведь и от него требуется немного: всего лишь несколько недель присмотреть за конём. Или нет? А если… Снова «если». Однако негоже нарушать данное слово.

Следующие два дня Бертран предпринимал бесплодные попытки вовлечь коня в теологический диспут. Он читал вслух Евангелие, делился своими умозаключениями и задавал коню вопросы, но Мушкилы или не отвечал, изображая животное, или отвечал односложно, но так и не взял в пасть лопатку, как хотелось Бертрану. Бертран посчитал, что Мушкила на него обиделся. А Мушкила просто решил подождать. Ему не были интересны вопросы Бертрана. Ну какая разница Мушкиле, считал ли себя Иисус Сыном Божьим? Бертран считал, что нет, и доказывал выдержками Евангелия, Мушкила тоже считал, что так быть не должно — в Коране об этом явно написано. О чём разговаривать? Мушкила ждал, когда Бертран созреет для действий, а ему самому всё же требовалось время для заживления раны.

Мушкила действовал бы по-другому, если бы знал, насколько сам нужен Бертрану. Мушкила для Бертрана был примером сродни Библейскому чуду, ясным подтверждением идей метемопсихоза (27), которые он слышал от своего наставника и учителя. Если до встречи с Мушкилой Бертран был сомневающимся католиком, то, получив столь ясное знамение, превратился стойкого еретика, ищущего новые ответы на прежние вопросы. Старые ответы, которые давала Церковь, его больше не устраивали.

Как часто бывает, когда мы строим слишком много планов и начинаем ошибочно считать, что от нас и наших обещаний что-то зависит, жизнь преподносит урок. Кому урок, а кому просто выворачивает колени ступнями назад. Пока Мушкила и Бертран думали над тем, что же делать дальше, колесо судьбы провернулось, предоставив новый выбор. Собственно, никакого выбора могло и не быть, доверь Мушкила свою судьбу Бертрану. Но так жеребец поступить не мог. Ну не мог Мушкила довериться двуногому, у которого следы побоев с лица не сходили, так часто его били. А вот ответного удара Бертрана он не видел ни одного. Оттого после ухода васков окружающую местность Мушкила взял под контроль, совмещая пути обхода с «зелёными» остановками. Уже опытному в военном деле боевому коню не составило труда определить возможные пути подхода врага и, соответственно, пути их с Бертраном спасения. К их укрытию имелось три пути: на закат, по которому пришёл сам Мушкила, на полдень, по которому пришёл через гору Бертран, и на восход, по которому ушли васки и Санча. На стороне заката находилось ближайшее поселение двуногих, которое разведал Кепа. Неприятностей оттуда жеребец ожидал больше всего и оказался прав, заблаговременно рассмотрев цепочку двигающихся двуногих.

Жеребец влетел в здание и стал подталкивать Бертрана на выход, но бестолковый двуногий никак не хотел понять, что от него требуется. Тогда Мушкила зубами поднял суму с книгой, в которой Бертран хранил возвращённое сокровище, и с силой швырнул её в грудь двуногому. Бертран был вынужден ловить ценную для него вещь и не устоял на ногах, плюхнувшись на зад. Но рассиживаться жеребец ему всё равно не дал, подталкивая голенями передних ног к выходу. На выходе Мушкила схватил растерянного Бертрана зубами за капюшон и потащил за постройку в гору, с которой сюда спустился Бертран несколько дней назад. Уходить другим путём времени уже не было, их заметили бы на лугу, а у Мушкилы не было уверенности, что с другой стороны не подходит ещё один отряд двуногих. Двуногие в загонной охоте такие затейники…

Через гору Мушкила перебраться не смог бы, но он и не собирался. Его мысль была затаиться в кустарниковой рощице выше по склону. Если их не заметят, то выследить по следам почти невозможно, каменистый грунт и многочисленные следы, оставленные васками, маскировали их следы. Чтобы вытропить их, нужно обладать волчьим нюхом.

Бертран, наконец, рассмотрел «гостей» и стал вести себя адекватно, то есть двигаться тихо, прятаться, молчать и поглядывать на коня. Мушкила из кустов на возвышенности заметил второй отряд двуногих. Как и предполагалось, их зажали с двух сторон. Двуногих было немного — десятка полтора. Но воинов, судя по вооружению, было не больше половины. Впрочем, даже окажись здесь васки, им хватило бы.

«Волки! В пасть вам ноги! Это плохо», — Мушкила заметил трёх собак. Их обнаружение стало вопросом времени. Мушкила обернулся к Бертрану и движением мордой приказал ему уходить через гору. Монах тупым не был, просто, что называется, не от мира сего. Бертран жест Мушкилы понял и даже поднялся и сделал шаг, но остановился:

— А ты?

Жеребец фыркнул. Бертран понятливо кивнул, но уходить не решился. Жеребец подтолкнул его головой.

— Встретимся в старом лагере? — с надеждой шёпотом спросил Бертран, и жеребец кивнул. Ободрённый ответом Бертран, стараясь укрываться кустами, полез по довольно крутому склону в гору.

С собаками Мушкила дело имел. Зимой в Урхеле. Они любили приходить в графскую конюшню зимой — греться. И вели себя с графскими лошадьми довольно дружелюбно. Хорошо, что тогда никто из них сразу не полез в его стойло. Собак у графа Урхеля стало бы меньше. Жестокие уроки Омара научили его притворяться, в результате той зимой ни одна собака не пострадала. Собаки всё же не волки, есть у них слабое место. Даже незнакомого коня они или проигнорируют, или будут загонять к хозяевам, покусывая за ноги. Преимущественно задние. Им так кажется безопаснее. Мушкила развернулся крупом к постройке и стал ждать, изображая простую пасущуюся лошадь.

Двуногие, не обнаружив никого в строении, не могли не заметить следы недавнего пребывания и быстро организовали поиски, пустив собак по следу. Псы с подвыванием, сигнализирующем о том, что они взяли след и добыча близко, рванули в гору, скрывшись с глаз своих двуногих в кустарнике. Двуногие побежали следом, вынужденно сгрудившись и отставая от собак.

Пёсий вожак был умным, из-за этого его гибель была бесславной. Он прошмыгнул мимо стоящего задом коня, лишь гавкнув для острастки. Его целью был след человека. Пытался прошмыгнуть. Мушкила подловил его, опустив переднее копыто ему чуть выше основания хвоста. Душераздирающий визг животного, которому перебили позвоночник, заставил на короткое время остановиться двуногих, а других собак, слегка отставших от своего вожака, броситься на коня. Дуплет задних копыт был не настолько удачным: одной собаке копыто пришлось в голову, а второй в правую лапу. Обе они кувырком слетели на исходные, вывалившись из кустарника к основанию склона.

Терять время Мушкила не стал, с грацией пьяного горного козла устремившись по склону в сторону, обходя преследователей. Жеребец спустился со склона в другом удобном месте и споро побежал по тому же пути, по которому преследовал Бертрана. Собак из погони он исключил, фору времени для Бертрана выиграл, даже если двуногие решат его преследовать, заметив его карабкающуюся тушку на камнях. Мушкила удалялся с видом победителя, то есть с задранным хвостом.

* * *

К старому лагерю беглецы вышли практически одновременно и останавливаться не стали, желая убраться от местных как можно дальше. Бертран не сомневался, что это было ополчение с воинами местного феодала. Крестьян, конечно, местный рыцарь собирать бы не стал, но под его рукой могло быть немало подневольного или полуподневольного народа, а ещё свободные арендаторы, которых как раз могли поставить «под копьё» по договору.

— Получается, что всё складывается по-твоему, — Бертран, однако, не грустил. Желание каждый раз отхватывать тумаков у него тоже не было. — Нам тут житья не будет, и дождаться человека от домины мы не сможем. Значит, своего обещания я выполнить не смогу, а раз так, то займёмся делом. Хотя привлекать алчных людей ты всё равно будешь, хромай — не хромай. Получается у нас с тобой общая миссия? А? Брат Мушкила?

Жеребец всхрапнул, недовольно скосив глаз на Бертрана.

— Ну а как? — Бертран понял недовольство жеребца своей фамильярностью. — Делаем общее богоугодное дело, будто монахи. А у монахов принято обращаться друг к другу именно так. К тому же это Её милости вольно так к коню на Вы, а мне, простолюдину, за такое можно получить чем-нибудь тяжёлым и хорошо, если не острым. А вот если я коня братом буду называть, так то приемлемое чудачество и скрываться не надо, а?

Мушкила вынужден был с этим согласиться.

— Опять же, — продолжал новоявленный брат Бертран, — надо как-то объяснить наличие такого коня у простолюдина, как я! Я буду говорить правду: конь получил рану на службе домине Санче и передан мне, чтобы я о нём, то есть тебе, калеке, заботился. Если ты, брат Мушкила, сможешь также ловко притворяться хромым, то, надеюсь, желающих разжиться за наш счёт боевым конём поубавиться, а?

Бертран оглядел жеребца целиком. Арабское седло осталось в заброшенном монастыре. Санча хотела было забрать привычное седло с собой, но кобыле оно не подошло, и Генца не советовал менять седло, чтобы не повредить спину кобыле в дороге. Получается, заплатили всё же местному рыцарю за постой.

— Вьючное седло бы не помешало… — на возмущение коня Бертран быстро объяснился, — не сердись, брат Мушкила. Сам видишь, возить на тебе мне особо-то и нечего, но так в глаза меньше бросаться будешь и вопросов меньше. Это ты раньше привык с воинами путешествовать, а я…

Как только беглецы почувствовали отсутствие погони, скорость движения сразу значительно упала. Мушкила делал остановки у островков понравившейся сочной зелени, а Бертран его не торопил. Он и сам никуда не спешил, словно прогуливался и никогда не возражал против остановок. Бертран и сам был не прочь «попастись», но найти съедобное ему было тяжелее. Последний кусок от головки сыра достался налётчикам. Этот сыр выменял Кепа у местных. Возможно, местные пришли за своим сыром. Так Бертран и пошутил, развалившись на тёплом камне в тени куста, который методично обдирал Мушкила.

На шутки двуногих Мушкила обычно никак не реагировал, даже если понимал. Он для себя ещё не решил окончательно относить двуногих к волкам или нет. То ли «камни» на него влияли, то ли сам Мушкила от общения с двуногими набрался дурных привычек, но он перестал относить некоторых двуногих к врагам, и таких становилось всё больше.

Голодный Бертран пробовал на вкус разные травинки, семена и разглагольствовал на тему, какие он видит возможности получения шатби. Во-первых, это купить или заказать шатби купцам из Барселоны или Нарбуно. Нарбуно отпадал, но и в целом этот вариант был самым дорогим, в том числе из-за аппетита купцов, хотя и самым безопасным. Денег всё равно нет, он приемлем для Санчи, но не для нищего Бертрана.

Во-вторых, отправиться в Кастилию или Леон и там попробовать договориться с купцами. У кастильцев обширные связи с маврами, они не только с ними торгуют, но ещё воюют и грабят.

Наконец, в-третьих, отправиться к маврам самому. Не в самую пасть, но в вассальные королю Альфонсо города. Толедо, например. Вассалы христианского короля его, по крайней мере, не будут хватать силой и обращать в рабство, чего Бертран сильно страшился. Смерти и смертных мук он так не боялся, как рабства.

Прочие пути, как то отправиться морем и прочие глупости Бертран отметал сразу. У него купить шатби денег нет, а тут ещё место на корабле, да ещё и с конём.

В итоге Бертран склонялся к решению отправиться самостоятельно под видом паломничества к мощам святого Иакова, но доходить до Сантьяго де Компостела (28) в его планы не входило. Памплона, затем Бургос, а далее по обстоятельствам. Ко всему прочему, существовала возможность прибиться к другим паломникам, а совершать паломничество в одиночку — верный способ найти неприятности.

— Остаётся уповать на высшие силы. Ума не приложу, где взять деньги, — сокрушался Бертран.

Мушкила подошёл к Бертрану и сунул морду к его суме.

— Что? А! Сейчас-сейчас… — засуетился обрадованный Бертран, сообразивший, что Мушкила ищет свою лопатку для письма. Её Бертран первым делом вырезал на ходу из подходящей ветки взамен утраченной при бегстве. Ещё какое-то время ушло на поиск подходящей поверхности на земле. Мушкила начертал знаки и отступил, предоставив возможность Бертрану полюбоваться его творением.

«XAUREUS»

— Что это? — силился понять Бертран. — ка…эксе…кса…

Мушкила шумно вздохнул и добавил длинную вертикальную черту, по его разумению призванной отделить первый знак от остальных. Получилось весьма приблизительно, но Бертрану хватило.

— Десять? Да?

Жеребец кивнул.

— Ауреус…ауреус… Золото? Золотой денарий? Десять золотых денариев? Что это значит? У тебя есть такие деньги? Где? А! Ты знаешь, где взять?

Мушкила согласно прукнул, выронив лопатку.

— Где?

Мушкила приосанился, высоко поднял голову, выпятил нижнюю губу, но всё это не произвело нужного впечатления на Бертрана. Он не понимал, тогда конь указал мордой на лежащую лопатку, и Бертран с готовностью поднял её, чтобы протянуть коню. Однако Мушкила брать в пасть лопатку не стал, отвернув морду, с возмущением кося глазом.

— Воды нет, — к заскокам благородных Бертран относился как к дождю. Тщательно обтерев лопатку о свою одежду, он предложил её снова. В этот раз Мушкила написал на повторно выровненной сухой пыльной поверхности земли:

«PRETIUM EQUI» (29)

26 — Si — если (латин.).

27 — Метемпсихоз (древнегреч.) — переселение душ — термин, обозначающий философское учение о переселение души после смерти тела. Идея древняя, встречается ещё у Пифагора. Возможно, учитель Бертрана был манихейцем. О манихействе кратко написать не смогу — «погуглите» сами.

28 — Иаков Заведеев — один из двенадцати апостолов. Его гробница находится в городе Сантьяго-де-Компостела на северо-западе Испании. Паломничество к мощам апостола Иакова — один из самых известных европейских паломнических маршрутов. К описываемым событиям на месте гробницы лет десять строится новый собор по приказу Альфонсо VI Храброго.

29 — pretium equi — цена коня (латин.)

Глава 5

Генца не стал приводить себя в порядок после долгой дороги. Домина не любила промедления в важных вопросах, а что может быть для ближника важнее личного дела самого сюзерена. К тому же Генца хотел показать своё рвение во всей красе. До пренебрежения собственными телесными потребностями. Намеренно даже лицо не омыл. Тем более что результат поездки был не тот, что ожидала от него Её милость.

В зале с доминой находился известный Генце итальянский кондотьер. Бог весть как его сюда занесло, но васки его невзлюбили. Ревновали за внимание домины. Кондотьер состоял на службе у архиепископа, и Санчу он интересовал в качестве военачальника с опытом. А самого итальянца, похоже, интересовала сама домина. Мешать разговору Генца не стал, но и уходить не собирался. Остался маячить в дверях и дожидаться, когда домина его заметит. К удовольствию юноши, это произошло быстро. Санча заметила Генцу и свернула разговор с наёмником, отпустив того кивком головы, и подозвала Генцу подойти ближе.

— Ты привёл его? — сразу же в лоб спросила Санча.

— Нет, Ваша милость, — со вздохом ответил Генца, — но я его почти нашёл.

— Выпей вина и рассказывай! — приказала Санча и села на скамейку у стены. Генца подошёл к столику в углу помещения, где стоял кувшин с вином и кубками. Налил себе вина в серебряный кубок и в пять длинных глотков осушил его. Вино было сильно разбавленным, но после дороги под жарким солнцем самое то для кратковременного придания сил. Мог ли Генца в начале лета подумать, что будет пить вино из серебряного кубка? Четверо васков были довольны жребием, который выдала судьба на их долю. Войти сходу в ближний круг графской наследницы стоило любого риска. Васки были молоды, пока ещё непритязательны, не испорчены благами цивилизации и готовы зубами выгрызать себе место под солнцем. Поручения Санчи они выполняли с энтузиазмом и безо всяких сомнений, проявляя при этом природную смекалку, раскрывая сами для себя неожиданные, спящие до сего дня качества. При дворах архиепископа и виконта Нарбуно их за глаза называли не иначе как проходимцами. Юноши игнорировали препятствия, если не могли игнорировать, то обходили, не могли обойти — брали силой. Остановить васка могла только смерть. У воинов дерзость «мальчишек» вызывала уважение и улыбки, а изнеженные придворные пасовали перед молодыми наглыми хищниками.

Генца вернулся к Санче:

— Начну по порядку, Ваша милость. Заброшенный монастырь нашёл легко, но там никого не оказалось и давно. Даже паутина на входе появилась. Никаких следов не нашёл, потому пошёл искать местных. Выяснилось, что тамошний рыцарь решил проверить, что за люди появились на границах его владений, но поймать никого не смог. Жаловался, что потерял трёх охотничьих собак. Зуб даю — дело рук Мушкилы! То есть копыт, конечно же.

На этом Генца ухмыльнулся, но Санча лишь понимающе кивнула и без тени улыбки смотрела на васка, настороженно ожидая продолжения.

Генца не стал рассказывать, что разговор с местными не задался с самого начала, рыцарь заперся в своём укреплении, разговаривая с Генцей через стену, а приданные Генце десяток вооружённых наёмников побесчинствовали в округе, «расспрашивая» местных о монахе и хромом коне.

— Я рассудил так, Ваша милость, что Мушкиле в горах с больной ногой будет трудно и монашек наш такой человек, которому прокормиться проще среди людей. Стал я искать в ближайших поселениях и нашёл их след в Лиму. Люди хорошо запомнили монашка с хромым конём, просящего подаяние у церкви. Как ожидалось, их видели и в Каркассоне. Я решил было, что Бертран повёл Мушкилу в Нарбуно по долине Од, но в Требе про них никто ничего не слышал и не видел. Объехал все селения в дне пути — как сквозь землю провалились! Пришлось возвращаться в Каркассон, к последнему месту, где я потерял след. Я тогда подумал, что ошибся, и в Лиму Бертран появился по пути из Каркассона, но всё же решил потерять ещё два дня, но проверить дорогу в Тулузу. С дорогами мне хорошо помог Пейре, он эти места хорошо знает, — Генца замолвил словечко за командира отряда наёмников, с которым сдружился за время своего путешествия.

Санча еле заметно кивнула, показав, что приняла к сведению.

— Тут мне повезло — угадал. Нашлись наши беглецы на пути в Тулузу. Только вот… — Генца замялся и посмурнел, что было заметно даже на покрытом дорожной пылью лице. Глубоко вздохнув, выдал то, к чему вёл рассказ: — В Тулузе Бертран продал Мушкилу. И продал дёшево.

Броня спокойствия Санчи была пробита — во внешнем уголке правого глаза набухла слезинка. Когда Генца сразу сообщил, что не привёл Мушкилу, то Санча ожидала от него объявления неприятного. Но продажа… Это оскорбление для благородного и… предательство. И часть вины за это предательство лежала на ней.

— Ты нашёл того, кто купил… Мушкилу?

Генца показал свои белые зубы:

— Конечно, Ваша милость! Только Мушкила сбежал через два дня!

Санча сокрушённо покачала головой, а потом вдруг застыла.

— Погоди, Генца. За сколько ты говорил, Бертран продал Мушкилу?

— Не говорил, Ваша милость, но мне сказали, что за пять золотых!

— Пять золотых за хромого коня? — удивилась Санча, уже что-то подозревая.

— Ага! Потому что Мушкила не хромал!

Генца широко развёл руки, как бы показывая: как вам фокус?

— Дальше я искать не стал. Если они разделились, то монаха так не найти, а чтобы найти Мушкилу нужно гораздо больше людей.

Санча кивнула, вздохнула и взмахом руки отпустила Генцу.

Выделить больше людей Санча не могла. На это не было ни денег, ни свободных людей, ни времени.

— Простите меня, Ваша милость! — прошептали её губы.

* * *

Как же негодовал Мушкила и так же радовался танцующему горячему коню и удачной сделке новый хозяин. Гнев раздувал ноздри жеребца и поднимал хвост. Его продали.

Мушкила ожидал неприятных ощущений от выхода на невольничий рынок, и ему казалось к этому он был морально готов. Почему невольничий? Ну кому как. Но пять динаров!!! Боевой конь стоил двадцать, а то пятьдесят золотых! Самый низ рынка по бросовой цене — десять золотых. Равных Мушкиле во всей округе нет, а этот тупой травоядный отступник проторговался и продал его за пять золотых! Никчёмный писака, неспособный даже продать раба!

«Так! А это откуда?» — поймал себя Мушкила на том, что не знает слова «писака». Вкус растворившегося камня подсказал ему, что его возмущение разделяли «камни», подбрасывая ругательства.

Мушкила стал сомневаться, а не ошибся ли он, связавшись с Бертраном. У того даже милостыню просить толком не получалось. Бертран откровенно голодал в пути, питаясь не каждый день. Даже Мушкила в сумме собрал больше подаяний, чем Бертран. В Каркассоне им заинтересовался некий кабальеро, которому Бертран рассказал заготовленную краткую историю Мушкилы и тот впечатлился, подав ему серебряную монету на «прокорм коня». В тот же день другой рыцарь, не поверив в благонадёжность монаха, просто передал ему фуражный мешок с зерном, сняв его со своей вьючной лошади. Красивый калека у вояк вызывал определённые чувства, и сожаление проникало в их сердца, закалённые мучениями других живых существ. Справедливости ради надо отметить, что основной причиной неудач Бертрана при сборе подаяний был сам Мушкила. Бертрану подавали только, если не видели его коня.

Из-за голода Бертран и согласился на аферу с продажей коня. Монах даже теологическое обоснование под это продумал. Мол, деньги — порождение Дьявола, и обмануть какого-нибудь приспешника маммоны не грех. Главное, чтобы никому из живых существ не причинить дополнительных страданий. У богатых монет много, потеряют немного — не страшно, голод им не грозит, а Бертрану очень даже. И шатби нужно на что-то покупать, не воровать же! Если дать достаточно времени, под гнётом обстоятельств даже честный человек сможет договориться со своей совестью, а Бертран праведником не был.

Видимо, не просто так Бертрану всегда доставались тумаки в стае двуногих. Мушкила тоже представлял, как при встрече отлупит «брата» Бертрана.

Если тот окажется в условленном месте. Мысль о том, что тупицей может оказаться он сам, остудила гнев жеребца.

Сбежать Мушкиле труда не составило: снять щеколду, выбить накладной засов с ворот и гуляй. Возможно, для нового хозяина, высокомерного в своём неведении, это выглядело так, будто нового коня из конюшни свели другие двуногие. Ох и достанется же пьяному конюху, проспавшего мертвецким сном побег жеребца!

Бертран подтвердил свою «травоядность» — дожидался его в трёх днях пути в деревушке по пути в Памплону на границе будущего королевства Наварра и так и не попробовал тех кар, которые придумывал в конюшне Мушкила, выжидая ему временную фору. Мушкила не отдавил Бертрану ступни копытами при встрече, но и простить не мог. Потому, ступая сзади, время от времени поддавал ему коленом по заду. Не сильно, но стабильно.

На пятый раз Бертран остановился и повернулся к коню:

— Да понял я, понял! Ты, должно быть, возмущаешься своей ценой? Думаешь, я продешевил?

Мушкила покрутил недовольно губами, но согласно прукнул.

— Легко тебе так рассуждать, коли ты в прошлой жизни простолюдином не был, да и сейчас среди конского племени в лучших числишься! А если бы недовольной торговлей или ценой благородный покупатель спросил бы меня откуда у меня боевой конь, который мне явно не по чину? И где доказательства? Свидетели? А не кликнуть ли стражу и не отвести на суд? На котором судья за мзду в горстку серебра назначит меня виновным, присудит к штрафу, битью палками и конфискации коня, а? А покупатель возьмёт и выкупит коня, оплатив мой штраф и всё! Вместо пяти золотых пятьдесят ударов плетью! Лучше уж так, без лишних соблазнов.

Мушкила вспомнил постоянно улыбающегося Афара и до сих пор горячо ненавистного Омара, и ему пришлось признать правоту Бертрана. Но ступивший на скользкий путь поскользнётся ещё не раз…

В стране васков (30) дорога пошла буквально в гору. В переносном смысле гору пошли и дела Бертрана. В селениях васков Бертрана охотно брали на постой, сытно кормили, снабжали едой в дорогу и не забывали про коня. Принимали Бертрана тем радушнее, чем меньше селение и дальше находилось от городов и селений с церквями. Расплачивался Бертран чтением Евангелия. Особенно ценилось васками, что Бертран после каждого зачала или отрывка давал перевод и разъяснение. Эускара Бертран владел слабо, но васки не были дремучими деревенщинами, как считалось окружающими народами. Возможно, торговый и паломнический путь сказывался, но всегда находился тот, кто хорошо знал окситан (31) и в другой раз переводил тем сородичам, которые никакого языка, кроме родного, не знали.

Не каждый приходской священник на достойном уровне владел латинским языком, хорошо, если умел читать. А уж трактовка Писания такого священника могла быть полнейшей отсебятиной или пересказом ранее слышанного от людей поумнее, что было уже неплохо. И если каталонский язык или окситан произошли от вульгарного латинского, то васкам приходилось сложнее, их язык был абсолютно аутентичен. Простой народ подобен немому: он не слепой, но говорить может только «руками», потому его мало кто слышит. Чтобы немого услышали, ему приходится брать в руки дубину.

Приободрённый таким приёмом Бертран начал проповедовать, добавляя от своих еретических взглядов, а поскольку он мог развеять заблуждения васков, приводя вместе с переводом строки Евангелия в доказательство, то его слова воспринимались васками как истина. Они сами своим священникам не сильно доверяли и было за что.

Пожалуй, Бертран мог конкурировать за внимание васков с жонгларами (32). К тому же он ничего не просил, потому васки шептались между собой, называя Бертрана «божьим человеком» и сами давали ему всё необходимое, а в лихих местах посылали сопровождающих, которые зачастую передавали его «с рук на руки» соседней общине. У Бертрана появились необходимые в дороге вещи, а на спине Мушкилы деревянное вьючное седло (33).

История про Мушкилу тоже стала частью представления, вследствие чего жеребцу тоже перепадало. В дорожных запасах появилось даже зерно для жеребца, а по вечерам у него образовывалась небольшая очередь из желающих угостить его детей. Взрослые мужчины тоже любопытствовали. Если взрослые понимали, что за зверь боевой конь, то дерзкие мальчишки дистанцию не соблюдали, уважения не проявляли и изъявляли желание прокатиться.

— Брат Мушкила, с тобой моя честь потерпела урон, но я смирил свою гордыню. Смирись и ты — не зверствуй! — уговаривал Бертран жеребца.

Сначала Мушкила отнекивался, но потом его посетила блестящая идея. С тех пор как они снова повернули в Пиренеи, жеребец не мог купаться — вода в горных ручьях и речках очень холодная, а чтобы там не говорили про конское здоровье, но оно не крепче, чем у двуногих. Он ввёл плату за аттракцион — Бертран озвучивал, что его конь очень любит купаться в тёплой воде, поэтому желающие покататься должны будут потом его отмыть и вычесать. При этом Мушкила сильно не утруждался, прихрамывая, давал кружок и подходил к следующему.

Его кинули на третий день: покатались и разбежались. С того дня Мушкила не соглашался никого катать, пока не видел в достаточном количестве заготовленную воду в котлах с разведённым огнём под ними.

Основной паломнический путь вёл вдоль Пиренеев и далее вдоль морского побережья, поэтому когда путники повернули в сторону Памплоны, не избалованные паломниками (34) васки стали ещё радушнее, но и движение сильно замедлилось. В иные дни путникам не удавалось провести в дороге даже полдня. Соседняя община могла располагаться в прямой видимости, если забраться повыше, и в каждой Бертрана настойчиво просили задержаться у них с ночёвкой. Бертран не отказывал, не хотел терять расположение васков. Добившись своего, васки становились ещё радушнее и щедрее. К тому же такой способ передвижения практически исключал знакомство с другой воинственной стороной васков, слывших теми ещё разбойниками.

В итоге пятидневный путь занял две недели, но результат того стоил. Бертран утратил болезненную худобу, откормился, да и Мушкила округлил бока, и его лоснящаяся чёрная шерсть привлекала внимание лошадиных знатоков. Если бы такой красавчик ещё и не хромал… Впрочем, это не мешало сметливым селянам подводить к нему своих мелких кобылок там, где они имелись.

Памплону васки называли по-своему — Ируньей, что неудивительно. В этой местности васки селились издревле. Очевидно, что у них имелось собственное название. Но странности города на этом не заканчивались. Памплоной называли старинный ромейский город, от которого мало что осталось, но который дал имя королевству (35). Памплона, которую увидели Бертран с Мушкилой, состояла из трёх городков, и каждый был окружён стенами. Эти городки стояли так близко, что со стен можно было перестреливаться с помощью луков, если бы они были у местной стражи. Впрочем, один из городков был крупнее. Возможно, даже больше, чем оба оставшихся вместе взятых. Самый крупный городок назывался Наваррерия, а два других Сан-Сернин и Сан-Николас. В Наваррерии жили в основном васки, а ещё евреи. В двух других состав жителей был разнообразнее. В них поселялись все пришлые франки и мосарабы. В обороне от мавров и франков стены Памплоны помогали мало. Много раз они бывали разрушены как маврами, так и франками. Стены предназначались для обороны от соседей — двух других городков Памплоны. Периодически между городами возникали конфликты, иногда перерастающие в военные действия.

Нашим путникам показалось естественным остановиться в Наваррерии у васков, тем более что имелись рекомендации. Однако отношение городских васков, мягко говоря, несколько отличалось.

30 — Преобладающим населением королевства Наварра являлись васки (баски).

31 — Окситан как можно догадаться язык, распространённый на юге Франции, в Окситании. В описываемые времена юг Франции культурно был развитее севера. Название языку, скорее всего, дала одна особенность: «да» на окситан звучит как «ок». Название провинции Лангедок точно этим обусловлено: langue d’oc — «язык ок».

32 — Жонглары — бродячие артисты. Слово происходит от латинского joculator — шутник, забавник.

33 — Вьючное седло напоминает козлы, к ножкам которых прикреплены опорные дощечки. Дощечки опираются на спину лошади, подпруга как у обычного седла. Сидеть на таком седле невозможно, но удобно крепить вьюки и прочую поклажу.

34 — Здесь имеет место самонадеянное допущение автора. Первоначальный путь паломничества проходил по северу Испании из-за угрозы, существовавшей от мавров. Путь через Памплону точно станет основным в следующем веке. Христианские короли Наварры, Леона и Кастилии вкладывались в инфраструктуру паломнического пути — «туризм» приносил деньги в казну, но когда и как это сказалось на маршруте, автору неизвестно.

35 — В описываемые времена королевство всё ещё называлась королевством Памплона. Официальное название Наварра появится через сорок с лишним лет.

Глава 6

Городские во все времена отличались менталитетом от сельских жителей. Уже на воротах с Бертрана потребовали плату за вход в город с конём. Оставлять Мушкилу за стенами Бертран не решился — пришлось платить. А потом пришлось платить за постой, за пищу, за прокорм коня.

А вот проповеди Бертрана городских васков не интересовали. У памплонцев имелось кафедра епископа под боком, а в Наваррерии имелся свой собор. Для местных жителей Бертран был обычным паломником, который должен приносить доход. Бертрану выделили гостевое место в доме, а Мушкилу определили в маленький загон под навесом во дворе. Городок состоял из прямоугольных кварталов, по периметру которых сплошными стенами стояли здания, а внутри располагались дворы.

На следующий день после прибытия Бертран обошёл весь город, а к полудню вернулся со светящимися глазами и принёс с собой тонкую кипу шатби, купленную у торговцев шёлком в еврейском квартале. Бывшему монаху не терпелось приступить к работе. Он купил необходимы ингредиенты для чернил и клея, связку гусиных перьев, шило и нитки.

Через день он зашёл в загон к коню и, прислонившись спиной к стене, бессильно сполз на землю. На вопросительное фырканье Мушкилы Бертран поднял на него наполненные слезами глаза:

— Я заблуждался, брат Мушкила! Боже, как я заблуждался! На этом нельзя писать книгу, — Бертран закрыл лицо руками и беззвучно заплакал.

Когда Бертран немного успокоился, Мушкила толкнул его мордой в плечо.

— Да чего там показывать… — понял коня Бертран, но всё же встал и пошёл за результатом своего труда.

— Вот, смотри! Поверхность рыхлая, чернила нужно подбирать, иначе расползаются буквицы. Ну то ладно, хотя мучение то ещё густыми чернилами писать. А с инициалом (36) что делать? На него уйма чернил нужна. Если по чуть-чуть, то полдня уходит, пока сохнут чернила. И всё равно пропитывается, и с другой стороны чернила проступают! Смотри сюда! На сгибе видишь трещинки? Всего-то пару раз согнул и прошил! Переплести невозможно — карты (37) разорвутся и начнут вылетать пока в кодекс (38) собирать буду.

Мушкила смотрел на поделку Бертрана и задумчиво жевал губы. Шатби не был похож на материал, из которого был сделан китаб марабута. Рыхлые листы с неровными краями даже цветом отличались. Мушкила демонстративно сунулся в суму к Бертрану, и тот сразу понял, что жеребец просит лопатку. Только вот в загоне не было ни клочка земли, подходящей для конской письменности. Бертран предложил новый способ, положив недоделанную тетрадь себе на колени, и прикрыл её хрупкие листы расправленной тканью плаща:

— Пиши тут, брат Мушкила, на коленях, по буквам, а я буду называть, какую букву понял.

Жеребец прукнул и приступил к выведению своих каракулей. Бертран повторял вслед буквы, временами ошибаясь, но трудно было его винить в ошибках. Жеребец вычерчивал буквы местами весьма своеобразно. В итоге Бертран попытался произнести, что получилось:

— Малусквалитасмерциум (39)… Что это значит? — Бертран посмотрел на коня, а тот мелко кивнул, подтверждая, что двуногий понял всё верно. — Малу…малус… плохой… ага… ква…ква…что такое квалитас? Так же? Мер… мерциум… рынок, нет… товар?

Как раз тот случай, когда у Бертрана не хватало знаний латинских слов, поскольку его словарный запас ограничивался только теми текстами, которые он переписывал.

— Ты хочешь сказать, что это плохой товар? — наконец понял смысл послания Бертран.

Мушкила прукнул. Бертран помрачнел и вымолвил на своём корявом латинском:

— «Каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме её вещей серебряных и вещей золотых, и одежд, и вы нарядите ими и сыновей ваших, и дочерей ваших, и оберёте египтян». (40).

Бертран решительно встал и двинулся на выход со двора на улицу. Мушкила увязался за ним. Бертран зашёл в квартал к евреям, а жеребцу пришлось остаться за воротами. Через непродолжительное время поднялся шум и гвалт, в результате которого плюющегося Бертрана выпихнули за ворота, а вслед ему вышли крепкие парни с дубинками, намеревающихся проучить строптивого покупателя. Дорогу им заступил Мушкила, но это не произвело должного впечатление. Один из молодцев обошёл коня и замахнулся на Бертрана. Ударить Бертрана у него не получилось, потому что Мушкила несильно пихнул его передней левой в область таза. Несильно, чтобы не сломать кости, но достаточно, чтобы сбить двуного с ног. Двое других вышибал возмутились, и жеребцу прилетело толстой палкой по спине. На этом миролюбивый настрой Мушкилы сказал: ' Я пошёл, дальше сам', и молодцам прилетело дуплетом от задних копыт.

— Ырхгм! — скомандовал жеребец Бертрану, и подрастерявший к этому моменту боевой пыл Бертран тут же подчинился, трусцой удаляясь прочь от еврейского квартала.

— Плохо, что ты их прибил! Теперь могут быть неприятности! — не оборачиваясь, бросил Бертран. — Надо уходить.

Бертран завернул к воротам квартала, в котором они остановились. Оставлять приобретённое благодаря васкам имущество, Бертрану не хотелось, а собираться было недолго — устроить вьючное седло с привязанным вьюком и вперёд… Или вбок… Неважно. Прочь из города!

Бертран с Мушкилой споро покинули ставшей негостеприимной Наверрерию, но далеко уходить не стали, справедливо решив, что если за ними будет погоня, то лучше укрыться в соседнем городке. Вряд ли евреи смогут свободно разгуливать в соседнем Сан-Сернин — жители городков друг друга хорошо знали и терпеть не могли.

— Прости меня Господи, ибо грешен! — шептал Бертран, изображающий ведущего на поводу коня, хотя повода не было в помине. Мушкила не соглашался даже в целях маскировки. Прошептав «Отче наш», Бертран уже обратился к Мушкиле:

— Стыдно мне, брат Мушкила! Оплошал я! Тот иудей сказал, что другого шатби не возит. Им для записей достаточно, а хороший шатби у них не берёт никто. Хороший шатби покупают только монастыри, а они у евреев не покупают. Лукавый демон! Сразу не сказал!

Немного успокоившись, Бертран продолжил:

— Ещё раз убеждаюсь, что деньги — изобретение Дьявола! А деньги, полученные нечестивым путём, преумножают беды. Наваждение какое-то! Ведь пошёл же ругаться с обманувшим меня купцом! Гнев обуял меня словно колдовство! Изыди, нечистый!

Мушкила пофыркал. Его эта ситуация позабавила.

— И ничего смешного в этом нет! — верно истолковав фырканье коня, возмутился Бертран. — Впрочем, скоро эта скверна закончится. Осталось немного, а полюбившиеся мне васки закончились. По эту сторону Пиренеев к паломникам относятся, как к овцам!

— Угхм?

— Стригут, брат Мушкила, стригут, только не шерсть, а золото и серебро!

Бертран пощупал спрятанные в поясе оставшиеся монеты, вздохнул и поделился с Мушкилой опытом выживания:

— Припасы лучше покупать за городом, в городе будет втридорога. Ночевать не будем, во второй половине дня выйдем из города. Если нас ищут, то уже выехали в вдогонку по дорогам и к тому времени должны будут вернуться. Нам, главное, навстречу не попасться. Отсюда до Логроньо два дня пути, если не задерживаться, но к ночи в незнакомое место лучше не приходить — переночуем две ночи в дороге. Хозяин дома сказывал, что здесь монастыри встречаются по пути. Дойдём до Логроньо — там река Эбро, большая и не холодная, искупаешься. Ты же это любишь, да?

Сан-Сернин — город небольшой, сильно меньше Наваррерии За стенами Сан-Сернина временами стихийно организовывался рынок, на котором продавали скот и птицу. Рынок привлекает покупателей, а значит, привлекает и прочих торговцев. Когда Бертран с Мушкилой вышли за стены города, рынок уже выдохся, оставались только те торговцы, которые не успели распродать весь свой товар, и надеялись на запоздавших покупателей.

— О, уважаемый, какой прекрасный конь! — к Бертрану прицепился один из торговцев, торгующих живностью.

«Работорговец!» — презрительно подумал Мушкила, оценивающе глядя на низенького двуногого, словно примеряясь, в какое место того пнуть.

— Он хромой, — сразу отрезал Бертран.

— Это я вижу, но какая стать! Продаёшь?

— Нет! — чего-то испугался Бертран.

— Двадцать дирхемов! — не отставал торговец. В Памплоне деньги из Аль Андалус ходили наравне с прочими. Монеты местных королей чеканились такие же, с тем же содержанием серебра и даже с надписями на арабском (41).

«Меньше двух золотых!» — возмутился Мушкила, и только он определился с местом нанесения удара, как Бертран неожиданно выдал:

— Четыре золотых!

— Ках! — подавился торговец. — Он же калека! Откуда такая цена!

— Калека, — согласился Бертран, сам от себя не ожидавший такого ответа. — Но он молод, статен и силён! Это боевой конь! А ещё он красив!

«Ага! Как меретрикс!» (42) — возмущался Мушкила, но всё ещё сдерживал удар. Сам же научил этого проходимца! Жеребец неодобрительно скосил глаз на Бертрана.

Бертран смекнул, для чего жеребец приглянулся торговцу. Раньше ему в голову не приходило, что Мушкила даже хромой может представлять ценность, как производитель.

— Двадцать четыре дирхама! Последняя цена! — после короткого раздумья предложил торговец.

Бертран, повертев головой, двинулся дальше:

— Пойдём, Мушкила!

Мушкила, выпятив нижнюю губу, храпнул на торговца и зашагал вслед.

— Погоди! — не выдержал торговец.

Последующая яростная торговля ещё дважды прерывалась попытками Бертрана уйти. В итоге Бертран дожал торговца на трёх золотых — тридцати шести дирхемах (43). Золота тот не имел и расплачивался серебром, что Бертрана очень даже устраивало.

Бертран приобнял коня на прощание, но на самом деле, чтобы шепнуть:

— У моста через Эбро в Логроньо. Дай мне два дня.

Бертран снял вьюк, достал из него уздечку с поводом и попытался накинуть на жеребца, но тот не давался.

— Не вредничай, — попросил Бертран и Мушкила сдался.

— Не вздумай его бить или обижать словом. Он всё понимает и может убить. Это боевой конь, — предупредил Бертран торговца.

— Не беспокойся, — улыбался торговец, принимая повод, — ему у меня будет хорошо. У меня лучшие кобылки в округе.

* * *

У торговца лошадьми Мушкила задержался на день больше оговорённого с Бертраном. Опыт отлавливания сетями и сидения на цепи у жеребца уже был, и повторять его он не рвался, справедливо опасаясь, что торговец лошадьми умеет обращаться с непокорными животными. Потому Мушкила изображал недоверчивость, но не буйствовал. К тому же у торговца имелся приличный табун кобылок, низкорослых, но то не проблема жеребца. Мушкила отдался воле инстинктов — организм жеребца потребовал, и Бертрана следовало проучить. Исчезновения монаха-еретика Мушкила больше не опасался. Он уже уяснил, что Бертран при всех его странностях весьма непутёвый двуногий, и без помощи Мушкилы ему не справиться.

Но и Бертран, похоже, понимал, почему жеребец прикипел к нему, проявляя интерес к Евангелию. Бертран считал, что возрождённая душа ищет спасения, оттого жаждет постичь смысл, заложенный в Писании. Отказать в этом Бертран не мог и не хотел. Наоборот, охотно обсуждал текст Евангелия с Мушкилой, если их общение можно было назвать обсуждением. Еретик был идеальным кандидатом, отвергающим догмы католической веры, ищущим свои ответы на прежние вопросы и не относящийся предосудительно к разумной лошади. Он и сам первоначально отнёс Мушкилу к адскому племени, чего уж говорить о простых католиках и тем более католических священниках. Оба нуждались друг в друге. Разве что не до конца это понимали.

На пути в Логроньо Мушкила чуть снова не попался. Местность ему была незнакомой, а спросить дорогу жеребец по естественной причине не мог, потому следовал вдоль проторённой дороги в надежде, что не ошибётся с развилками и она приведёт туда, куда надо. К тому же он знал, что Логроньо стоит на реке, которую местные двуногие называли Эбро, а реку Мушкила почувствует издалека.

Ловцов Мушкила заметил издалека. Они и не скрывались. Необычным было то, что двуногие шли пешком. Точнее, бежали. Трусцой. Но намерения их считывались. Сначала Мушкила отнёсся к ним пренебрежительно. Догнать его они не могли. Загоняли в ловушку? На широкой долине это сделать сложно, но Мушкила усилил бдительность. Возможно, впереди его ждало естественное препятствие, на которое рассчитывали загонщики. Удивительно, но двуногие не отставали. Мушкила отрывался от них, оставляя вне поля видимости, но двуногие упорно бежали по его следам. На второй день, после третьей бесплодной попытки оторваться от преследователей до Мушкилы дошло, что если двуногие не потеряют его след, то сбежать ему от них не удастся. Внезапно оказалось, что тренированные двуногие превосходили его по выносливости. Уходить к незнакомым горам Мушкила не решился. Он уже прилично устал, ему хотелось спокойно попастись, но двуногие такой возможности ему не давали, постоянно появляясь поблизости.

Осознав опасность, Мушкила перестал воспринимать двуногих пренебрежительно и не на шутку разозлился. Перейдя небольшую рощицу, он заложил петлю и вышел по кустам к своему следу, поджидая загонщиков. Он уже заметил, что двуногие при приближении рассыпались веером, а когда Мушкила убегал, то снова стягивались к его следу в группу.

На дороге появились двуногие, размеренно бежавшие группой в две линии друг за другом. Их было восемь, и они не выглядели воинами. Оружия, кроме длинных ножей на поясе, у них не было. Некоторые несли на себе мотки верёвки через плечо.

Мушкила пропустил ловцов, выбрался «тихим шагом» на дорогу и бросился на двуногих со спины. Его заметили, копыта взявшего разбег жеребца слишком громко стучали по утрамбованному дорожному грунту. Прежде чем двуногие прыснули в разные стороны, Мушкила стоптал двоих и не задерживаясь устремился по дороге в прежнем направлении. Ему не понравилось, как двуногие схватились за мотки верёвки, и поспешил разорвать дистанцию. Отбежав на безопасное расстояние, Мушкила остановился, чтобы оценить степень воздействия своей атаки на двуногих. Те обменивались гортанными криками и помогали раненным. Мушкила специально не стал убивать ловцов. У двуногих развита взаимовыручка, вряд ли они бросят своих тяжелораненых.

Двуногие приняли компромиссное решение — четверо продолжили преследование. А у Мушкилы случился приход. Приход нового знания. Один из камешков в его голове растворился, открыв, что далеко на восходе существуют умельцы, забрасывающие верёвочные петли на расстоянии. Вот чем были эти мотки верёвки!

Двуногие ловцы соблюдали осторожность и в местах, где Мушкила мог спрятаться, заранее брали свои верёвки на руки, осматриваясь по сторонам и страхуя друг друга. Однако через полдня им пришлось отказаться от дальнейшего преследования. Дорога вошла в кустарниковые заросли, в которых ничего со своими верёвками злобному жеребцу сделать не могли. Они вовремя заметили Мушкилу и отступили на открытое пространство, но на этом их успехи закончились. Мушкила отошёл пастись, приглядывая за двуногими. Здесь, в зарослях, у него было подавляющее преимущество. Двуногие это поняли, постояли некоторое время невдалеке от зарослей и, в конце концов, ушли обратно.

Мушкила пошёл своей дорогой, но перед этим устроив ещё одну засаду, чтобы убедиться, что двуногие точно отказались от своей затеи. Никого не дождавшись, Мушкила пошёл на запах реки.

36 — Инициал (initialis — начальный, латин.) — заглавная буква, которая выделяется размером и оформлением.

37 — Харты (charta) — так назывались листы папируса или пергамента в те времена. Один из вариантов названия бумаги charta cuttunea (хлопковая бумага). Ещё вариант papier de coton (фр.), но papier — это искажённое от papyrus (папирус). Само слово бумага (paper, papier) в романских языках происходит от искажённого папирус.

38 — Кодекс уже упоминался. У древних римлян это было складушка вроде гармошки, а позднее сшитые посередине несколько листов, наподобие журнала или тетради. Отсюда небольшие книги первоначально назывались кодексами, а большие — фолиантами из-за страниц больших форматов (folium — лист, латин.).

39 — Плохое качество товара (латин.)

40 — Ветхий Завет 3:22 — так Яхве поучал евреев жить.

41 — В XI веке при изготовлении испанских денег брали за образец либо франкский денье, либо андалузские дирхемы и динары. Например, на первых золотых монетах (манкузо) был нанесён узор, имитирующий арабские надписи, но не имеющие смысла. Уже в следующем веке на золотых кастильской чеканки (мараведи) легенда писалась на правильном арабском языке.

42 — Meretrix — элитная проститутка, куртизанка (латин.)

43 — В Халифате курс в те времена был 1 к 10, но на Пиренейском полуострове всё ещё оставались серебряные невыработанные римлянами рудники и серебро водилось в отличие от золота, что влияло на курс. Позднее курс серебра к золоту подобрался к 17.

Глава 7

— Благословите, Ваше Высокопреосвященство! — Санча склонилась перед архиепископом Далмацием, целуя дорогой перстень с самоцветом на его руке.

— Дитя! Наслышан, что Вы проявили изрядно изворотливости и даже добились некоторых успехов. Будь на Вашем месте юноша, я бы сказал, что графу де Руссильон повезло с наследником! Однако девушке Вашего сословия и состояния не следует создавать военные компании (44), — архиепископ Далмаций с укором смотрел на Санчу.

— Ваше Высокопреосвященство, дитя из Дома де Руссильон была отправлена в сопровождении усиленного конруа под Вашу защиту, но… не доехала. Перед Вами уже не она! Не то дитя! Жизнь преподнесла жестокий урок, который мне пришлось усвоить: если не вершить свою судьбу самостоятельно, то вокруг полно желающих сделать это вместо. Овца вверяет свою судьбу в руки того, кто её пасёт, и чем это для неё заканчивается? Бог присудил родиться мне женщиной, но несмотря на это, законная наследница Дома Руссильон именно я! Мой долг перед Домом совершенно ясен, и я ему следую!

Санча сверкнула серыми глазами. Юная Санча во время своей пафосной речи отнюдь не выглядела смешно или нелепо. Её лицо за время трудного путешествия покрылось загаром, который совершенно неуместен для благородной девушки, зато подтверждал, что это лицо многое видело, чего не следовало видеть. Черты лица Санчи утратили детскую округлость. Подростковая угловатость, обострившиеся скулы и колючие серые глаза на загорелой коже оставляли двойственное впечатление. Этот диссонанс магически действовал и на наёмников, и на купцов. Первые чувствовали то, что уважали — внутреннюю силу и уверенное право повелевать, а вторые — молодого хищника, слабого пока, но заставляющего задуматься: рискнуть поставить или нет?

Санча встречалась с архиепископом Далмацием не в первый раз. В первый раз она была беглянкой, но не просила ничего, кроме признания. Архиепископ и подумать тогда не мог, какой переполох эта девчонка устроит в Нарбуно. Каким-то образом она смогла подтвердить векселя и получить кредиты у крупнейших купцов Нарбуно. Но полученные средства девчонка на себя не тратила. Рассказывают, что она обходится всего тремя платьями и не носит украшений, кроме богатого серебряного пояса и мавританского кинжала на нём. С собой в Нарбуно Санча привела четырёх диких басков (45), которые словно псы следуют за ней неотступно и ревностно охраняют от любой, даже мнимой опасности. При этом послушно исполняющие немые приказы своей домины, отдаваемые взглядом или мановением руки. Санча принялась формировать наёмный отряд, что в её положение было весьма непросто. Образ Санчи не вписывался в представления наёмников о нанимателе. На лёгкие деньги слеталась всякая шваль, которую у Санчи хватило ума забраковать. На самом деле компетенции Санчи хватило лишь на то, чтобы определить уровень снаряжения, и, к её счастью, этого оказалось достаточно — польстившиеся отбросы были вооружены чуть ли не дубинами.

Зато у простого городского люда Санча быстро снискала неожиданную популярность. Народная любовь непредсказуема. История Санчи вихрем облетела городские колодцы (46), а оттуда проникла в каждый дом. С каждой новым слухом-сплетней интерес народа только подогревался. Красота и юность домины, окружённой такими же юными воинами, вызывала интерес у молодёжи. Масла в огонь подливали рассказы её гвардейцев о сражениях с вдвое превосходящими по численности противниками. Справное вооружение воинов, показывающее, что на службе домине им живётся небедно, впечатляла практичный ум мужчин постарше. Скромность самой домины поражала домохозяек. Наконец, отсутствие украшений, загорелое лицо и манера ездить верхом по-мужски убедила простой люд в том, что Санча не иначе как легендарная женщина-воительница. Были и те, кто осуждал такое поведение, но практически не было человека в Нарбуно, кто не знал или ничего не слышал о Санче де Руссильон, избежавшей разбойников, покушавшихся на её жизнь и честь, в одиночку прошедшую Пиренеи, победившая в схватке шайку разбойников, которые после такого признали её своей предводительницей. Последнее было местной выдумкой, родившейся абсолютно самостоятельно, но народу требовалось объяснение, как случилось, что баски присягнули службой к девушке, потому нашли его сами.

Сейчас Санча пришла просить о помощи в подготовке её военной компании. Ясное дело, даже при поддержке архиепископа только на словах её дела пойдут легче, но Санче желалось более весомой помощи. Только она не знала цены.

Архиепископ страдал от той же… трудности.

— Хорошо, Ваша милость, давайте начистоту. Церковь не может приветствовать войну между христианами. Как иерарх Святой Церкви я не могу Вас поддержать, хотя и всем сердцем сочувствую Вам. А как частное лицо я в затруднении. Не знаю, что такого Вы обещали купцам, ссудившим Вам деньги… Хотя чего это я? Конечно же, лихву и торговые привилегии! Вопрос только в том, как Вы убедили, что сможете вернуть долги? К тому же… даже будь Вы мужчиной, то всё равно оставались бы вопросы. А Вы не мужчина, и в силу возраста Вам самой требуется опекун. Потому у Вас нет права на заключение какого-либо договора от лица графа де Руссильон… Или в этом и заключалась задумка старого Гизлаберта (47)? — архиепископ испытующе уставился на лицо Санчи, стараясь отловить её реакцию.

Каким бы ты умным не был, а опыт иногда решает. Санче подобный вопрос уже задавали купцы, и она была к нему готова.

— Ваше Высокопреосвященство, когда всех моих доблестных рыцарей, вызвавшихся меня защищать, перебили разбойники, меня спас мой конь — единственный, кто делал для меня что-то бескорыстно. Все люди, которые впоследствии повстречались на моём пути, чего-то хотели от меня за свою помощь. Были те, кто готов был оказать помощь взамен благ в будущем. Они были готовы рискнуть и поставить на мой успех. Некоторые из них до сих пор со мной, чтобы их вложения не пропали втуне, — Санча горько ухмыльнулась. — Такие долги я возвращу с троицей.

Лицо Санчи приобрело жёсткое выражение.

— Но встречались и те, кто хотел получить свою выгоду незамедлительно. Для таких я была жертвенным ягнёнком, не более. Мне даже не пришлось просить пощады, мой ангел-хранитель избавил меня от такого. Мне приходилось безоглядно бежать, прятаться, прыгать в пропасть, притворяться, обманывать, но ещё приходилось сражаться, и Бог даровал мне победу. Я познала вкус крови врага. Эти долги я тоже отдам сполна и буду изобретательна! Кто на что покушался, тот того и лишится! А что касается моих прав… Законный наследник Дома де Руссильон появится только из моего чрева, и этого никому никак не изменить!

«Дерзкая девчонка!» — оказался неприятно удивлён архиепископ. Будучи под его покровительством и в его власти, девчонка смела угрожать ему! Не прямо, но умному достаточно. Архиепископ не боялся воинственных благородных, считая их дуболомами. К тому же его сан ограждал его от подобных нападок. Угрожать они могли сколько угодно, но на деле Святой Престол такого не спустит не кому. И они это знали. Другое дело, что Далмаций знал за собой грешок — он часто пасовал перед чересчур решительными и агрессивными противниками. Ему самому не хватало порой подобной безоглядной решительности, иначе он не оказался бы послан, а по сути выслан, из Рима в эту глушь. Впрочем, насчёт глуши он несправедлив, не всё так плохо, как могло быть. Скорее всего, он попал сюда, поскольку был неиллюзорный шанс хлебнуть не из того бокала, пока шло противостояние с узурпатором (48). Сейчас Далмаций был почти доволен своим положением. Пусть Нарбонская Галлия (49) не Сицилия, оттягивающая на себя основную торговлю с Востоком, но тоже весьма хлебное место. Недаром Сердани отвалил Престолу сто тысяч золотыми монетами за кафедру архиепископа Нарбуно для своего брата (50).

Мысли по поводу, как извлечь выгоду из ситуации, сложившейся вокруг Санчи, у него были. Собственно, почти ничего не изменилось, Далмаций намеревался, как и раньше, заработать на браке Санчи де Руссильон, только теперь, учитывая обстоятельства, он может обручить её без согласования с отцом. Прекрасный план, в котором он не учёл главного — строптивости Санчи. На помолвку она соглашалась, при условии, что жених поможет ей значительной военной силой и сам выступит в поход. А вот на брак, то есть венчание, нет. Более того, после своего заявления Санча съехала из дворца архиепископа и снимала дом на соседней улочке. Это была как раз такая ситуация, какие не любил Далмаций. Никакое соотношение сил, значение сложившихся обстоятельств и угроз на оппонента не производили впечатление. Санча была готова оказать вооружённое и весьма кровавое сопротивление. Пусть наёмники и держались настороженно в отношении Санчи, но её популярность росла не только у простого люда, но и среди басков. За короткое время отряд её гвардейцев разросся до десяти человек и продолжал расти. Гвардейцы Санчи сами вербовали басков и делали это в таверне, принадлежавшей самому архиепископу. Если так дальше пойдёт, то Санча начнёт сама вести переговоры о брачном союзе, чего допускать никак нельзя.

— Если у Вас не появится братик, Ваша милость, — Далмаций указал на слабое место в заявлении Санчи.

— Мой отец стар, но может способен ещё зачать ребёнка, а вот как насчёт моей матери? — Санча покачала головой. — Для законного наследника необходим законный брак, а развод целиком в руках Церкви. Если Вы поспособствуете разводу моих родителей, то как отнесутся к этому заинтересованные кабальерос?

Намёк на возможное мошенничество со стороны архиепископа в брачной сделке выглядел как удар наотмашь, но Далмаций уже начал получать от трудностей с Санчей извращённое удовольствие. Это был вызов его уму, скучавшему по кардинальским интригам.

— У мирян существуют и другие способы разрешения таких вопросов…

Санча поджала губы в тонкую линию:

— Я не буду сидеть сложа руки.

— Это просто упражнение для ума, Ваша милость, не более того — вытянул руки в примиряющем жесте архиепископ.

— Так что же Вы от меня хотите, Ваша милость? — прищурился Далмаций, переходя к торгу.

— Призыва помочь мне на воскресной проповеди — самое меньшее. А ещё вооружённой силы или денег на неё.

Архиепископ укоризненно покачал головой.

— Как Вы будете расплачиваться? Руссильон не такое уж богатое графство.

— Я помню добро и щедра со своими друзьями… В разумных пределах. Конечно, потребуется время, — Санча почувствовала, что вступила на зыбкую почву, потому атаковала в другом месте. — Наслышана, что Вы ищете мне жениха? Могу я полюбопытствовать о кандидатах?

«Наслышана она! Откуда?» — удивился архиепископ — «Впрочем, современная молодёжь на скаку кошельки режет, а здесь немудрено и догадаться! Ах вот оно что! Девочка намекает, что может сорвать мне сделку и получение выгоды. Браво! Лучший способ расплатиться — это заплатить чужими деньгами, а поскольку ниоткуда деньги не появляются, то лучшее — забрать, а потом вернуть уже заработанное. Откуда столько цинизма в столь юные годы? Ну что же, поиграем!»

— Как Вы смотрите на брак с виконтом Нарбуно (51)?

Пф-ф! Виконт Эмери был лежащим на поверхности кандидатом, но отец держал его на самой дальней запасной полке. Начать с того, что Руссильон — независимое графство, а виконтство вассально графу Тулузы. Как в будущем решить такую коллизию, Гийлабер не представлял, а приносить оммаж Тулузе не собирался. Кроме того, виконтство Нарбуно только звучит гордо, а на самом деле основной актив виконтства — город Нарбуно, который большей частью входит архиепископский лен. Предыдущие виконты смогли отжать себе часть города, но то была северная часть, не имеющая порта. Таким образом, виконтство не тот приз, который стоит независимости. Что называется, мезальянс (52).

Виконт, юноша приблизительно тех же лет, что и Санча, не дождавшись визита вежливости, прибежал сам, как только Санча съехала из дворца архиепископа. Мальчишка не нашёл ничего лучше, чем укорять девушку в неуважении, за что получил довольно резкий ответ: «Мне, Ваша милость, уже доводилось обжигаться на благородстве и гостеприимстве виконтов. Более я свою свободу и честь не доверю никому без веских на то оснований». Несмотря на грубость, Эмери не оставил надежд на визит очаровательной гостьи, но на пир, который хотел устроить Эмери в честь гостьи, Санча отказалось идти без сопровождения архиепископа, а с Далмацием семья виконта была в неприязненных отношениях — эхо противостояния Далмация и Пьера Беранже за кафедру архиепископа. Формально Санча была гостьей архиепископа и находилась под его защитой, что не отменяло необходимости нанести визит вежливости, но девушке полагалось делать это в сопровождении.

Санча ответила уклончиво:

— Виконт Эмери не тот, человек, которого бы одобрил мой отец.

Далмаций понимающе кивнул. Строптивость девушки заставила архиепископа искать подход, и, кажется, он нащупал ключик. Санча внимала доводам разума. Особенно если сама участвовала в выборе или выработке решения. Нужно было только грамотно подвести её к нужному решению, не подавая сразу готовое. Далмаций не просто так начал с виконта Эмери. Мальчишка начал увиваться вокруг Санчи и архиепископ по реакции девушки пытался понять её отношение. Не стоило сбрасывать со счёта юный возраст обоих, которому присуще любовное томление. Удовлетворённый ответом, архиепископ продолжил:

— Хорошей партией был бы граф Каркассона Бернар Атон, но он отпадает. Уже женат, — притворно вздохнул архиепископ. Под рукой Бернара Атона, а точнее, его матери Эрменгарды, и так собралось много окружающих земель и усиливать его архиепископу не хотелось, но ему требовалось показать Санче, что он на стороне её интересов. — Роже де Фуа, я с Вашего позволения, отвергаю, как близкого родственника. Как муж он для Вас стар, как воин тоже не подходит.

Санча медленно склонила голову соглашаясь.

— Незначительных кабальерос перечислять не буду. Либо бедны, либо не могут поддержать вооружённой рукой, либо не хотят воевать. Впрочем, виконт Эмери тоже не хочет воевать. Вернее, его мать и советники. Настолько не хотят, что мои люди заметили распространяющиеся из дворца виконта неприличные слухи…

Далмаций с самого начала не делал попыток выяснить, девственна ли Санча, чем немало расположил к себе недоверчивую Санчу. Причиной тому была не тактичность архиепископа, просто этот вопрос не имел существенного веса в той политической игре, которая развернулась вокруг потенциального брака Санчи. К тому же сам архиепископ был практически уверен, что ответ отрицательный, и исходил из этого. Ну не верил битый жизнью опытный церковный иерарх, что Санча смогла пронести свою девичью честь нетронутой через все те испытания, которые выпали на её долю. Он и сейчас использовал эту тему, чтобы подчеркнуть наличие сопротивления, которое без него Санче не преодолеть. А ещё старался отвратить Санчу от прямых переговоров.

— Можем подождать ещё, пока вести о Вас распространяться дальше, и властители дальних земель пришлют гонцов для переговоров.

Архиепископ умышленно не упомянул, что граф Сердани прислал свою «заявку», но поскольку это было всего лишь письмо, то архиепископу несложно было оставить его втайне. Усиления Сердани Далмаций также не желал.

— У меня нет столько времени, Ваше Высокопреосвященство, — вздохнула Санча, — потому я и пришла просить Вас о помощи. Ситуация выглядит таковой, что рассчитывать на помощь жениха кажется слишком наивным и неосуществимым.

— Как и надежды на то, что под своим личным знаменем Вы сможете собрать сколь либо значительные силы, — архиепископ поспешил вернуть мысли Санчи в нужное ему русло. — Без рыцарской конницы Вам с Ампурьяс не совладать.

Самообладание Санчи дало лёгкую трещину, её глаза забегали.

— А вот если у вас появится рыцарская конница, то я как частное лицо уже гораздо увереннее смогу ссудить Вам деньги и, более того, — хитро прищурился Далмаций, — уступлю Вам контракт своего итальянского кондотьера (53).

Далмацию непросто далось противостояние с семьёй виконта Нарбуно, и у него были собственные вооружённые силы, которым командовал опытный человек, выписанный из Италии. Санча уже самостоятельно вышла на него и пыталась втихую перекупить, о чём было известно Далмацию. Архиепископ впервые намекнул девушке о своей осведомлённости.

— Что Вы хотите за помощь, Ваше Высокопреосвященство?

Далмаций уже голову сломал по этому вопросу. Ничего материального с Санчи он получить не мог. Даже земли в залог по ссуде. Санча была пока ещё неправомочна распоряжаться землями графства. Вот если бы старый граф сдох, наконец… Потому Санча могла пообещать всё что угодно, и чем больше бы она пообещала, тем труднее будет с неё получить это в будущем.

— Ну что Вы, милое дитя! Я здесь, чтобы окормлять паству и содействовать, насколько возможно, миру среди христиан. Ничего, кроме возврата долга, я от Вас желать не могу, — притворно вздохнул Далмаций. — Разве что, услуга за услугу.

Далмаций и сам простолюдином не был, потому деньги и честь разделял. Но Санчу он этим не пробил.

— Вы хотите открытый вексель (54), святой отец?

Далмаций покачал головой, деланно сокрушаясь дерзости молодёжи:

— Подобное за подобное: Руссильон выставит по моей просьбе не менее сотни рыцарей (55) даже если это будет не в интересах графства.

Санча внимательно посмотрела в глаза архиепископу и тихо произнесла:

— Я согласна.

Девушка понимала, что Далмаций возьмёт плату с обеих сторон, но она ошибалась. Как можно подозревать в подобном святого отца⁈ Конечно же, Далмаций собирался взять плату с трёх сторон. За возможность в будущем приведения к вассальной присяге приграничного графства ему заплатит ещё и граф Тулузы. В отличие от Санчи, в определении требования к нарбунскому виконту Далмаций сложностей не испытывал — виконту придётся вернуть северную часть Нарбуно (56). Если, конечно, захочет жениться на Санче. А он захочет, в этом архиепископ был уверен.

44 — Военная компания — имеется в виду наёмный военный отряд для сражений. Большие постоянные отряды наёмников — редкость даже в более неспокойные времена, поэтому для компаний собирались из различных банд. Исходно слово означает «знамя, хоругвь». Бандетьерами назывались итальянские наёмники, а их отряды — бандами. Учитывая склонность наёмников к грабежам и прочим военным преступлениям за словом закрепилось криминальное значение.

45 — Напомню, что на французской стороне Пиренеев наших васков называют басками.

46 — Колодцы в средневековых городах выполняли множество различных функций. Обмен новостями и сплетнями — самый очевидный. К примеру, если бы вы оказались в средневековом городе и искали платной любви, то вам следовало бы идти вечером к колодцу.

47 — Гизлаберт — другое произношение имени отца Санчи Гийлабера.

48 — Имеется в виду дядя и регент действующего малолетнего виконта де Нарбонн, Пьер Беранже. После смерти предыдущего архиепископа в 1079 году Пьер Беранже самовольно объявил себя архиепископом без одобрения Папы Римского. Папа прислал своего назначенца (Далмация), но борьба (за доходы) продолжалась до 1086 года. После Пьер Беранже ушёл в монастырь, скончался в 1090 году.

49 — Нарбонская Галлия — римская провинция на территории современных Лангедока и Прованса. Далмаций прибыл из Рима и по привычке пользуется римскими наименованиями. Провинция граничила с Италией, потому из-за близости римляне в письменных источниках часто называли её «Нашей провинцией» (Provincia Nostra) или просто «Провинцией». Отсюда и название Прованса.

50 — Исторический факт — граф Сердани купил пост архиепископа Нарбонны для своего родственника Госфреда (Гифреда) за сто тысяч золотых. Сомнительно, что это была исключительно политическая сделка. Несомненно, доход архиепископство давало сопоставимый, пусть и не за один год.

51 — Эмери I, виконт Нарбонны. Дата рождения неизвестна, но в РИ женился в 1085–1087 годах на вдове Рамона Беренгера (Голова-как-пакля), берселонского графа, убиенного на охоте в лесу. Брак явно политический. Однако при наличии у соседа наследной дочери автор может предположить, что в Нарбонне не стали бы торопиться с таким браком и в 1088 году Эмери мог оставаться холостяком.

52 — Мезальянс — от французского mésalliance, что означает «неравный брак».

53 — Кондотьер в буквальном переводе с итальянского означает «контрактник», но не в смысле рядового бойца, а в значении генерального подрядчика. Это военачальник, заключающий договор с заказчиком и далее от своего лица нанимающий других наёмников. У кондотьера может быть и свой отряд. Термин получил широкое хождение позже, времена расцвета итальянских наёмников ещё впереди.

54 — Формально открытый вексель подразумевает свободную передачу прав требования по нему, но Санча в данном случае имеет в виду неопределённость — обещать выполнить любое требование.

55 — Сотня рыцарей — это армия от пяти сотен до двух тысяч. Рыцари в одиночку не воюют. Отряд при рыцаре в зависимости от его состоятельности может включать от двух до тридцати человек.

56 — В 1066 году Беренгер (а может его сын Бернар, отец Эмери) заключил мировое соглашение с Госфредом де Сердань, архиепископом Нарбонна, завершившее давнюю тяжбу. Согласно его условиям, виконты получали северную часть города Нарбонн. Эту утрату пытается вернуть архиепископ Далмаций.

Глава 8

Бертран нашёлся у брода на поляне с раскидистым дубом. Место, излюбленное проходящими мимо паломниками для дневного отдыха. Место приметное и популярное не только у людей — под дубом паслись местные мелкие чёрные свиньи, выискивающие жёлуди. Этот дуб был особого вида, имеющего особенно сладкие жёлуди. А может, свиньи выискивали не жёлуди, потому как для падения желудей было рановато.

Бертран сидел в окружении паломников. Двуногие о чём-то спорили, так что увлечённый Бертран не заметил подошедшего Мушкилу, несмотря на то, что местность была открытая.

— … «Не медли приносить Мне начатки от гумна твоего и от точила твоего; отдавай Мне первенца из сынов твоих; то же делай с волом твоим и с овцою твоею» (57), — изрекал по памяти Бертран строки Ветхого Завета. — Что это, как не человеческое жертвоприношение?

— Это ты хватанул, брат Бертран! Первенцев дозволялось выкупать агнцем! И о том написано!

Бертран согласно кивнул:

— Но мы же не режем агнцев в церкви на алтаре, да? И вообще не делаем кровавых жертвоприношений?

— То заповедано, — согласились паломники.

— Так значит, в Ветхом Завете упоминается какой-то другой бог, не наш Господь?

— Какой ещё другой бог, брат Бертран! Ты совсем в язычество впал? Бог один и он един!

— А мне сдаётся, что Моисею являлся другой бог, ложный! Не мог наш Господь требовать такого!

Двуногие загалдели, как растревоженные дикие пчёлы.

— Мушкила! Я уже начал думать, что потерялся.

Бертран, наконец, разглядел подошедшего жеребца и поспешил сделать вид, что ему нужно срочно увести коня — реакция этой группы паломников на его идеи была несколько агрессивной. Ему, конечно, не впервой страдать за веру телом, но если была возможность избежать, то следовало ей пользоваться. Бертран повёл коня к мосту через реку, напротив городка. Собственно, этот мост был главным источником дохода. Не для города, для его сеньора. Охрана моста насчитывал десяток воинов звероватого вида. Не каждому благородному удавалось пройти бесплатно, что уж говорить о простом народе.

Впрочем, многие не гнушались переходить вброд — Эбро не сказать чтобы широкая и глубокая река. Трудности с переправой доставляла только тем, кто шёл с грузом. Пусть Бертран и не умел плавать, но, схватив гриву коня, полез в воду без сомнений.

Логроньо — маленький городок на переправе, потому небольшой рынок имелся. Цены Бертрану не нравились совершенно, но «вновь приобретённый конь» требовал обновы. Самое меньшее нужна попона — Мушкила любил комфорт и обладал вредным характером, который показывал всем, кто доставлял ему неудобства. Нужен фураж и вьючное седло, чтобы всё это везти.

Потратившись Бертран вновь вздохнул и покосился на коня.

— Деньги нужны будут ещё. Паломничество — очень дорогая штука, оказывается. К тому же в Бургосе нам нужно будет прибиться к торговому каравану. Подозреваю, это тоже будет стоить денег. Боюсь, в Толедо я тебя продать уже не смогу. Или смогу? Ты был в Толедо, брат Мушкила?

Мушкила неопределённо фыркнул.

— Как думаешь, где нам безопаснее будет это провернуть — в Бургосе или Нахере (58)?

— Угрхм?

— Бургос, говорят, покрупнее город, а в Нахере двор короля Памплоны или, как сейчас говорят, Наварры. Лошадников среди знати всяко больше.

— Хр-хр!

— Да я так, мысли вслух. Конечно же, откуда тебе знать!… Сегодня остановимся в монастыре. Не нравится мне этот город! Назавтра будем уже в Нахере.

Бертран вдруг остановился и повернулся к жеребцу:

— А зачем я тебе всё это покупал, если завтра тебя всё равно продавать?

* * *

То ли опыт продаж сказался, то ли Бертран оборзел, но он смог продать жеребца разодетому в шёлк знатному кабальеро. На статус указывали меч на поясе и шпоры из металла, похожего на серебро. Мушкила внутренне содрогнулся от вида этих шпор. От покупателя веяло неприятностями, и Мушкила решил дать заднюю. Только вот его никто не понимал и не слушал, а его поведение было расценено как понимание того, что происходит, и подсказало покупателю о его высоких умственных способностях. Это только раззадорило интерес покупателя и позволило Бертрану удержать высокую цену. Кабальеро даже прервал своего слугу, ведущего торг (59), распорядившись купить за ту цену, которую запросил монах.

Что-то такое почувствовал и Бертран, потому, отдавая коня, посоветовал:

— Ваша милость, уверен, что такой кабальеро, как Вы, знает как обращаться с боевым конём. Я лишь хотел предупредить о характере Негро, — Бертран в этот раз продавал Мушкилу под вымышленным именем, по странному совпадению совпавшим с кличкой, которую тот уже носил ранее. — Негро невозможно принудить к чему-либо силой, он становится чрезвычайно опасен, но он очень умён и с ним можно договориться. Мы с ним так и жили. Как видите, возить меня он отказывается напрочь — недостоин!

Бертран подобострастно улыбнулся, согнув спину. Прогиб с шуткой кабальеро оценил, ухмыльнулся и благосклонно кивнул, принимая совет.

План аферы сорвался сразу. Из последующего обмена репликами между слугой и кабальеро выяснилось, что назавтра они направляются в Бургос и Мушкилу намерены забрать с собой. Аферисты переглянулись. До Бургоса дорога занимала три дневных перехода. Но главное, существовал риск потерять друг друга на незнакомой местности.

Мушкила, глядя в глаза Бертрану, топнул ногой. Бертран в ответ вопросительно вскинул брови и ткнул указательным пальцем в землю. Мушкила кивнул, и его увели.

По характеру Бертран был фаталистом, потому он не волновался чересчур в сложившейся ситуации, но и подозревать его в наивности не следовало. Если ему предстояло провести пару-тройку дней в столичном городе, то первым делом, которым он озаботился, было выйти за город и прикопать свои деньги в укромном месте. Оставив несколько серебряных монет на пропитание, Бертран задумался.

Конечно же, ждать коня поблизости рынка — дурное дело. Бертрану пришлось найти приметное место на дороге в Бургос, на которое он будет приходить каждое утро. Так и произошло — Мушкила появился на третье утро. Бертран проел и пропил всё, что оставлял себе.

Выкопав казну и мучаясь похмельем, Бертран понуро пошёл следом за Мушкилой, уже знавшим дорогу на Бургос. Но если кто из них подумал, что последствия сделки с кабальеро на этом закончились, тот ошибался.

То ли наши аферисты неправильно поняли разговор, то ли кабальеро имел своё представление о дороге в Бургос, но та дорога, по которой Мушкила повёл Бертрана за собой в Бургос, вела совсем не в Бургос.

Ошибка выяснилась лишь вечером, когда пара зашла в предгорья по узкой долине до монастыря, в который Бертран попросился переночевать. При расспросах про дальнейшую дорогу в Бургос и выяснилось, что путники отклонились на полдень и им придётся возвращаться. Недаром Бертран удивлялся пустынной дороге. Вдобавок к этому Бертран сбил ногу и поутру, после короткого совещания с конём, было принято решение задержаться здесь на пару дней.

Монастырь Святого Эмильяна владел землёй в округе, обширными виноградниками и неплохой по тем временам библиотекой, занимавшей аж целый шкаф. Бертран попал в ту среду, для которой словно и был рождён. Книги, умные собеседники и вино — что ещё нужно монаху? Бертран пропал на два дня, напрочь забыв про Мушкилу. Монахи пускали его за ограду на ночь вместе с остальным скотом — Мушкила и сам опасался местных волков, а днём жеребец был предоставлен самому себе. Местные иберийские волки предпочитали ночную охоту в отличие от африканских. В вечерних сумерках и на рассвете шансы встретить волков возрастали.

Ниже по долине располагалась деревушка арендаторов, получившая название по монастырю — Сан-Эмильян, потому все плоские участки, годные для земледелия, были освоены под пашню, а ровные склоны под виноградники. Для пастбищ оставались неудобья. Скудные пастбища и волчий вой по ночам портили настроение Мушкилы.

Всё же был какой-то изъян в Бертране, не позволяющий ему оставаться монахом. Вечером второго дня в монастыре разразился грандиозный скандал. Чуткий слух Мушкилы уловил громкие крики за стенами монастыря. Он уже вернулся с пастбища, чтобы на ночь укрыться от хищников в убежище для скота. Через некоторое время за ворота через калитку выволокли Бертрана и бросили в пыль, осыпая того ругательствами. Бертран был взъерошен и помят, возможно, бит, поскольку с трудом поднялся на ноги и стоял нетвёрдо. Вслед ему полетели его пожитки, на него плюнули и закрыли перед ним массивную калитку.

Бертран со вздохом поднял с земли свою суму и плащ с одеялом, оглянулся в поисках коня и, найдя взглядом Мушкилу, направился к нему.

Причины нетвёрдого стояния Бертрана на ногах Мушкила определил ещё до того, как тот раскрыл рот. Бертран был пьян.

— Пойдём, брат Мушкила, здесь нам более не рады. Переночуем в деревне.

Выпитое вино и нанесённая обида не позволили Бертрану смолчать, всю дорогу до деревни он жаловался коню на несправедливость.

Всё шло прекрасно до сегодняшнего вечера. Бертран познакомился с переписчиком Эстебаном, подобно ему одержимым переводом Писания на кастильское наречие. Только его задача была ещё сложнее — своей письменности у кастильцев не было. Единомышленники ушли в творческий запой на два дня. Эстебан забросил свои монастырские обязанности, благо это никто не заметил — сказался род деятельности переписчика. А Бертран забыл про Мушкилу и шатби.

В винном угаре переписчики так увлеклись, что стали писать глоссы (60) прямо на полях книги. Бертран даже вспомнить не мог, кто первый начал, но, возможно, Эстебан и раньше этим грешил (61). Так или иначе, но именно в этот вечер такие художества попались на глаза настоятелю. Очевидно, настоятель разгневался, заметив предыдущие заметки Эстебана, поскольку книгу, на которой они делали совместные заметки, из кельи Эстебана не выносили в течение последних двух дней.

Настоятель ворвался в келью Эстебана и застал обоих на месте преступления с раскрытой книгой, испачканными в чернилах руками и гусиным пером в руках Бертрана.

Бертран жаловался Мушкиле на новообретённого друга Эстебана, которые предпочёл свалить свой грех на Бертрана.

— Может так оно и лучше, раз меня просто выгнали. Настоятель хоть и гневливый человек, но не жестокий и не алчный. Такая редкость в наше время!

Мушкила шёл позади и потешался над Бертраном. Он был рад, что они, наконец, смогут продолжить путь. Местная кустовая растительность ему уже стояла поперёк горла. Удивительно, что Бертран, считая мир порождением дьявола, вино никак не упоминал.

«Надо будет напомнить ему про вино. Его действие на двуногих должно его заставить задуматься», — решил для себя Мушкила. Бертран, словно услышал мысли коня, остановился, обернулся и сказал:

— Буду писать свою книгу, брат Мушкила, вина в рот не возьму!…Ик!

* * *

Мушкила шагал за Бертраном по дороге в Бургос, привычно прихрамывая. Хромота стала настолько привычной, что Мушкила изображал её не задумываясь. Притворство ему давалось легко. Как-то само пришло после избавления от Омара. С тех пор как Бертран сообщил о его возрождённой душе, Мушкила стал часто задумываться о том, какие интересы и привычки его, а какие от «камней» — этой самой души?

Мушкила не считал себя единым целым с душой. Он полагал, что возрождённая душа к нему без спросу подселилась. Она отдельно, он отдельно. Он даже опасался, а не загонит ли она его самого в «камешки»? Но в последнее время «камни» себя никак не проявляли. Или он свыкся с ними так, что почти не чувствовал их. Никаких болезненных ощущений, как раньше.

Что вообще он знал о ней? Мушкила мог судить только по тем редким видениям, которые накрывали его. Что за личность скрывалась в «камнях»? Душа знала арабский (62), но лучше знала латинский. Или это Мушкила поумнел и стал легче воспринимать знания, исходящие от «камней»? Непонятно.

Вопроса о том, за какие грехи душа угодила в коня, Мушкила себе не задавал. Он не считал себя ниже двуногих, и для него подобное не являлось понижением. Это представлялось ему обычным недоразумением — двуногие часто путают тёплое с мягким.

Мушкила с жеребячества опасался длинных палок двуногих, которые они называли копьями. Видимо, душа хорошо разбиралась в том, что может двуногий сотворить с помощью копья.

Видел ли отравленный Мушкила в том видении в заброшенном монастыре последние часы возрождённой души? Самоубийство — грех, что у мусульман, что у христиан. Неужели такое наказание за самоубийство? Неужели все кони — самоубийцы в прошлых жизнях?

Мушкила весело игокнул и отбросил эту мысль, как бредовую. Шум привлёк внимание Бертрана, но Мушкила помотал ему головой.

Свой душевный порыв по спасению Санчи Мушкила также относил насчёт возрождённой души. Мушкила помнил о видениях с жеребя… детьми, девочками и не сомневался, что принял тогда желание души за своё. Детёныши двуногих растут долго, и они привязываются к ним. Инстинкты двуногих велят им защищать детёнышей.

Интерес к Евангелию «камни» тоже испытывали, хотя проявилось это не сразу. Особенно сильно стало заметно, когда Бертран обсуждал суд над Иисусом.

«В пасть мне ноги, есть ли что-то, что я делаю сам по своей воле⁈» — возмутился Мушкила. Он с подозрением покосился на спину впереди идущего Бертрана. Является ли помощь этому двуногому его собственным желанием или опять он идёт «на поводу» грешной души?

«Кто ты? Зачем ты здесь?» — воззвал Мушкила, чутко прислушиваясь к «камням».

Тишина.

— Это платная дорога!

* * *

Примечание от автора

Драгоценный мой Читатель!

Если обстоятельства сложились таким неблагоприятным образом (кому как), что Вы прочитали цикл «Хроники аргамака» на пиратском ресурсе, то я не буду призывать Вас, сами знаете к чему.

С другой стороны, Вы заплатили своим вниманием пиратам, и будет справедливо, если Вам понравился цикл, отплатить его автору тем же. Найдите мои книги на Автор.Тудэй и Литнете, а также просмотрите шортсы на Рутюбе (канал «Марат Дочкин») и поставьте лайки. Если будет что сказать, то оставьте комментарии.

В таком случае я буду «риза» (63), то есть когда Вы будете переходить через геенну по радужному мосту, ширина которого зависит от добрых дел и грехов человека, в толпе свидетелей из сонма писателей, чьи труды Вы прочитали на пиратских сайтах, я промолчу.

* * *

57 — Ветхий Завет, Исход, 22:29.

58 — Был такой город и сейчас есть. Про правильное ударение меня не спрашивайте.

59 — Естественно, высокородный, а тем более гранд, не стал бы опускаться до торговли с простолюдином, как и брать или отдавать деньги. Для этого у него имелся специально обученный и доверенный человек (слуга).

60 — Глосса — иноязычное или непонятное слово в тексте книги с толкованием, помещённым либо над самим словом, либо под ним, либо рядом на полях. Первыми стали применять греки, потому и слово древнегреческое. Нам больше известно слово «глоссарий» — глоссы, собранные в одном месте.

61 — Одной из первых документальная испанская письменность зафиксирована в «Эмиллианских глоссах», содержащие переводы изолированных слов и фраз в форму, больше похожую на испанский романский, чем на латинский язык. Записи добавлены между строк и на поля манускрипта, который был ранее написан на латыни. Как можно догадаться, название Эмиллианских глоссов происходит от названия монастыря, в котором они были произведены — Сан-Мильян-де-Сусо.

62 — В этом месте автору захотелось поумничать: душа не знала арабский, душа знала арамейский, на базе которого возникла арабская письменность.

63 — Риза — согласный (татар.), но это непростое слово. Татары на смертном одре просят прощения и дают его с помощью этого слова.

Глава 9

Дорогу перегородила троица криво ухмыляющихся двуногих. Бертран с Мушкилой заметили издалека четвёрку всадников, направляющихся навстречу, но приняли за очередной разъезд, охраняющий дорогу и паломников. Теперь всадники спешились, оставив одного с лошадьми на обочине, а остальные перегородили путь, поджидая Бертрана.

— Платные мосты видел, а платную дорогу в первый раз! — заозирался Бертран, понимая, что влип. Раньше он просто бы отдал разбойникам всё что есть, а обычно у него больше пары монет и не было ничего, но теперь в поясе он нёс золотые монеты! Бедняка могли и не ограбить, а если бы и ограбили, то, наградив тумаком, отпустили бы. Но обладателя золотой казны могли лишить жизни как свидетеля, чтобы избегнуть розысков и мести. — Пойду другой дорогой.

— Дорога назад тоже платная! — продолжали глумиться разбойники. — Плати здесь, монах.

Плохо дело. Его приняли за монаха, но даже это не спасало.

— Пф, пф, пф, пф! — посчитал Бертрану в спину Мушкила. Но Бертран его не понял, потому отлетел в сторону, вспахав левой стороной лица землю обочины. Двое разбойников были вооружены короткими мечами наподобие ромейских, а третий держал в руках палицу. Ни то ни другое не представляло для Мушкилы опасности. Даже нож был опаснее короткого меча. Мушкила мог нанести удар копытом на дистанции, которая для двуногого с коротким мечом была предельной. Удар на такой дистанции был бы ошибкой двуногого — Мушкила успел бы убраться, а на второй удар он времени не предоставил бы. Сейчас же разбойники не считали Бертрана опасной добычей, потому были расслаблены и держали клинки в ножнах.

Мушкила атаковал, разбойники среагировали, стараясь убраться с его дороги, но одного он всё же стоптал. Двуногий лишь успел уцепиться за шею и гриву, чтобы не попасть под копыта, но тем самым лишь помог Мушкиле. Конь отнёс его чуть дальше, чтобы его сотоварищи не успевали атаковать со спины, и укусил разбойника за лицо, отчего руки того сами разжались. Переступив по его телу, Мушкила рванулся ко второму мечнику, но тот забежал за спину двуногому с палицей и кинулся к лошадям. Вторым пришлось убивать разбойника с палицей. Тот даже не попал утяжелителем по коню, мазнув рукояткой по шее.

Тем временем бежавший мечник вскочил на коня, а разбойник, стороживший лошадей, не растерялся и, выхватив дротик, закреплённый на седле, швырнул во взбесившегося жеребца.

Мушкила не слеповатый двуногий, его конское зрение позволяло держать всех четверых в поле зрения, потому движение метающего дротик он засёк заблаговременно. В тот момент, когда дротик сорвался с руки двуногого, Мушкила прянул в сторону. Дротик лишь скользнул по левому плечу и ткнулся в жёсткую древесину вьючного седла. Глубины проникновения наконечника в сухую древесину оказалось недостаточно, чтобы удержать дротик. Он просто вывалился под ноги коню, пружинисто подскочил и воткнулся в землю перед лицом поднимающегося Бертрана, заставив его распластаться обратно.

Разбойник, метнувший дротик, уже успел вскочить в седло, чуть отстав в этом от мечника, когда Мушкила с разгона достиг стоявших в ряд невысоких лошадок разбойников и с ходу запрыгнул на них сверху, завалив на землю всех шестерых, включая двоих седоков. Испуганные лошади с воплями стали лягаться, и под «дружественный огонь» угодила шея мечника, отчего кость хрустнула, парализовав неудачливого грабителя. А вот лошадиный сторож и в этой ситуации показал себя быстро соображающим — рванул на четвереньках в кусты и вверх по склону холма, теряясь в зарослях. Мушкила кинулся было за ним, но быстро бросил эту затею. Слишком густые заросли. Он лишь проорал ему вслед, обзывая «лысой двуногой волчарой с дырявой шкурой и коротким пенисом»(64).

Когда Мушкила вернулся на дорогу, то застал Бертрана, держащего за руку, захлёбывающегося кровью разбойника, носившего палицу. Бертран молился и отпускал разбойнику грех алчности. Мушкила хотел было прервать мучения разбойника, но Бертран остановил его:

— Ты сделал достаточно, брат Мушкила!

— Убивал ли ты, сын мой? — продолжал Бертран разговор с умирающим. Разбойник мелко, еле заметно кивнул, в очередной раз выплеснув немного крови из уголка рта на бороду.

— Раскаиваешься ли? — разбойник снова кивнул.

— Блудил ли? — разбойник хотел было отрицательно мотнуть головой, но передумал и кивнул.

— Раскаиваешься ли? — умирающий вдруг замер, задумавшись, и отрицательно повёл головой в сторону. Видимо, молодой кастилец испытал сильное чувство, если не готов был отказаться от него даже на смертном одре.

Бертран вздохнул сокрушённо:

— Бог милостив! Иди и не греши в следующей жизни!

Бертран начал читать «pater noster» (65) и во время молитвы разбойник испустил последний выдох. Закончив молитву, Бертран встал и, с сожалением глядя на мёртвое тело под ногами, заметил:

— Кажется, я знаю, откуда берутся блудницы…

* * *

Все лошади неудачливых грабителей оказались кобылами, потому Мушкиле не составило труда удержать их вместе и сформировать небольшой табун. К тому же лошадки побаивались большого жеребца, достаточно мощного, чтобы сбить за раз всех четверых с ног.

Бертран оттащил всех четверых с дороги и завалил камнями в неглубоком каменистом овражке. В уплату за похоронные процедуры он собрал с трупов всё ценное, но не стал брать оружие и одежду. Горсть серебра из монет и колец была сочтена неплохой платой, и Бертран не поленился навалить камней побольше. Про лошадей Бертран даже не думал, потому весьма удивился выстроенному табуну во главе с Мушкилой, когда выбрался обратно на дорогу.

— Зачем они нам, брат Мушкила?

— Хрм?

— Ну а тебе одной не хватит?

— Хрм-фр-р⁈

— Ну а что с ними делать?

— Пфр-р!

— Продать?

Жеребец согласно прукнул.

— Я думал, что ты плохо к такому относишься, брат Мушкила?

Мушкила оглядел кобыл. Они с Бертраном уже неплохо понимали друг друга, но иногда монах сильно раздражал жеребца своим непониманием обычных житейских истин. Ну как объяснить, что этим кобылам, привыкшим жить с двуногими, нужен новый хозяин? Что они не выживут среди хищников без табуна?

На неприспособленность к жизни Бертрана Мушкила грешил зря. Бертран оглядел всех лошадок.

— Тавро не стоит, хорошо. Эти два седла оставим, слишком приметные.

Бертран повернулся к Мушкиле:

— Я же не воин, чтобы утверждать, что это всё с бою взято. Да и разбойники вполне могут оказаться местными жителями. И весьма уважаемыми. Нам твои военные замашки брать всё ценное подряд могут дорого встать! Меня на сук, как разбойника, а тебя и вправду продадут!

Мушкила презрительно фыркнул.

Бертран тоже зря пенял Мушкиле за отношение к военной добыче. Двух лошадок он удачно пристроил за полную цену случайным паломникам на следующей ночёвке в ближайшем монастыре. У группы паломников в дороге одна за другой захромали пара лошадей. Третью он продал тут же келарю монастыря. Немного дешевле, но тоже неплохо. А четвёртую продал уже в Бургосе, куда путники добрались через два дня.

Бургос — столица Альфонсо Храброго, короля Кастилии и Леона. Королевский замок, расположенный на высоком холме, виднелся издалека. Как только путники, ведущие свой путь по узкой долине реки Вена, вышли к долине реки Арлансон, и высокие холмы расступились в стороны, сразу открылся вид на замок, а немного позднее и сам город, лежащий у подножия замкового холма, и вытянувшийся вдоль реки. Своей вытянутой формой город немного напоминал Прад. Только Прад выглядел деревней по сравнению с Бургосом. Да и долина Теты в месте расположения Прада не шла ни в какое сравнение с шириной долины Арлансона. Сама река воображение Мушкилы тоже не поразила. В Аль-Андалус он видел реки шире и глубже. Это не мешало Мушкиле радоваться, предвкушая банные процедуры. Река Вена, вдоль которой они шли весь день, была скорее ручьём и удовольствия зайти по самое пузо в воду предоставить не могла.

Бургос имел посад, который в виду географических особенностей вытягивался вдоль дороги с двух сторон города. С одной стороны город ограничивала река Арлансон, а с другой высокий крупный холм королевского замка.

В посаде Бургоса располагались редкие для Испанской марки заведения — таверны, предоставляющие путникам еду и кров на ночь. Безопасный ночлег вдоль дороги можно и нужно было искать в монастырях, но здесь, в столичном городе разбоя можно было не опасаться, и горожане постарались отщипнуть свою долю от кошельков паломников.

Прибытие под вечер не позволило Бертрану найти другой вариант ночлега, потому оставшись в таверне он тем не менее провёл бессонную ночь. Он был богат, как никогда в жизни, и на своей шкуре испытал мудрость своих же слов: богатство всё равно заставит служить себе.

Утром Бертран продал последнюю лошадь тут же в посаде и направился в город. Мушкилу он брать не хотел. В тесноте города с конём неудобно, да и платить за коня желания не было. Мушкила тоже не рвался, чувствуя себя неуютно на улочках, где он даже не мог свободно развернуться, но в конюшне при таверне было ещё хуже. Потому Мушкила воспротивился желанию Бертрана оставить его в конюшне, и тому пришлось взять коня с собой. Разгромленная конюшня обошлась бы дороже платы за вход в город с конём.

Бертран обходил купеческие дома. Купеческий дом представлял собой двух, а чаще трёхэтажное здание, где на верхних этажах жила большая семья — род купца, а на первом этаже лавка и склад, иногда мастерские. В зависимости от того, чем занимался купец. Такие дома располагались в большинстве своём на основных более широких улочках города, с которых Мушкила сворачивать отказывался. Когда Бертран скрывался в купеческих домах или по чьей-то подсказке уходил искать купца в боковую улочку, то Мушкила оставался у коновязи. Само собой, не привязанный, но у коновязи ни у кого вопросов по поводу бесхозной лошади не возникало. Пару раз его пытались увести, но быстро отказывались от своих намерений, быстро удаляясь и баюкая прижатые к груди окровавленные кисти.

— Нашёл! Нашёл! — возбуждённо шептал вернувшийся Бертран, подбежав к коню. — Нашёл хороший шатби у местного купца.

— Пф!

— Хороший, я щупал! Но не продаёт!

— Хрм?

— Говорит, по заказу монастыря близ Леона привёз, весь товар оплачен заказчиком. Ни одной кипы не уступил. Говорит, не может.

Мушкила шумно вздохнул.

— Но он завтра везёт товар заказчику. Поедем с ним, я уверен, что договорюсь с монастырским келарем. Переплатим, конечно, но так будет всё равно дешевле и безопаснее, чем самим ехать в Толедо!

Мушкила вытянул губы и напоказ огляделся по сторонам. Бертран его понял.

— А я чем занимаюсь? Здесь они в основном тонкой шерстью торгуют. С маврами три купца напрямую дело имеют и только двое возят шатби. У того, другого, я уже был. Его шатби хуже. Лучше еврейского, но нам не подойдёт. Кстати, я у него киноварь (66) купил! Будет чем инициалы расписать!

Бертран был воодушевлён и суетлив. А ещё его пояс жгли, спрятанные монеты. Бертран уже мечтал от них избавиться.

На ночёвку вернулись в прежнюю таверну, а с рассветом снова невыспавшийся Бертран, словесно понукая Мушкилу, уже направлялся к воротам. И оказался прав, потому как купец попался расторопный, и когда Бертран с Мушкилой подошли к его дому, то никаких следов приготовления к выходу не застали. Подождав немного, Бертран постучался, и ему неласково ответили, что хозяин уже уехал. Догнали купца уже за городом. Купец ехал на двух повозках с пятью помощниками — то ли родственниками, то ли слугами. Через четыре дня достигли монастыря.

Монастырь оказался на день пути ближе, чем Леон, и немного в стороне. У здешней реки, которую местные называли Эслой, имелась весьма широкая и, несомненно, плодородная пойма, которая ограничивалась резким подъёмом в окружающие холмы. Как будто берег давно пересохшей и очень широкой реки. На этом высоком «берегу» и стоял монастырь Сан-Мигель-де-Эскалада. Его центральные постройки казались древними, ещё ромейских времён. Однако купец рассказал, что монастырь основали бежавшие из Кордовы мосарабы «всего лишь» полторы сотни лет назад. А древними постройки выглядят из-за того, что раньше тут была вестготская церковь. Вот она была старая. От неё осталось много камней, колонн, которые мосарабы использовали в своём строительстве. Получилось то, что получилось. Из слов купца было понятно, что он не в восторге от красоты построек монастыря.

Монастырь процветал. Его центральное здание было частично окружено хозяйственными каменными постройками, а между ними внутренний двор защищала невысокая каменная стена. Впрочем, серьёзный штурм такая стена не сдержала бы, но от ворья, разбойников и хищников её вполне хватало.

Бертран расчётливо не лез к келарю монастыря, пока тот не завершил торговые дела с купцом. Это оценил и сам келарь, которые сам подошёл к Бертрану поинтересоваться, что нужно такому вежливому человеку?

Удивительное дело, но стоило Бертрану начать разговор с кем-либо, кто имел хоть какое-то отношение к спискам (67), как собеседник мгновенно проникался доверием и дружелюбием.

То есть Бертран опять забыл про Мушкилу. Он простоял под вьючным седлом некоторое время, пока на него не обратил внимания какой-то сердобольный монах. Монах разгрузил и напоил его, но пастись не отпустил. «Чтобы не потерялся и поля не потравил», — объяснил монах, охотно разговаривающий с конём.

Бертран заявился, когда солнце уже клонилось к холмам.

— Прости, брат Мушкила! Они здесь списки делают и много, представляешь⁈

«А то так было непонятно, зачем им столько шатби!» — Мушкила принюхивался к Бертрану, но от него вином не пахло. — «Ну да, в округе виноградников не видно, одни оливы, а поить покупным вином всяких проходимцев, продающих коней — казны не напасёшься!»

— Шатби я купил. Уговорил келаря на разрешение воспользоваться ножом для резки (68). Руки чешутся попробовать. Давай здесь остановимся на несколько дней?

Решив остаться, они приговорили себя к очередному жизненному испытанию.

Поначалу всё шло прекрасно. На Мушкилу по недогляду наскочил местный жеребчик. Винить его в этом не стоило, у него выбора не было. Жеребчик был мелковат и слабоват. Мушкила два раза борцовским приёмом опрокидывал его наземь, а третьего раза не понадобилось. Так Мушкила попал в местный табун. Точнее, табун попал под его начало. Лошадок было семеро и все работящие. В смысле постоянно то одна, то другая таскала повозки. В общем, работа вожака была необременительная, а монахи Мушкилу сильно зауважали. Не за мощь и красоту, а за то, что под его чутким руководством ни одна кобыла ни разу не залезла на обработанное поле. Если бы ещё такую мощь в повозку запрячь, но Мушкила такого делать с собой не позволял. Единственную попытку он мягко пресёк. Твёрдым копытом по мягкому месту.

Бертрана тоже заметили. Его рьяное трудолюбие, а главное, умение переписчика привело к тому, что настоятель монастыря предложил Бертрану присоединиться к братии.

Первые мосарабы — основатели монастыря давно почили, и на арабском в монастыре никто не говорил, но мосарабские особенности христианских обрядов остались. Потому к странностям Бертрана никто не придирался. Братия была весьма терпима к отклонениям и толкованию веры.

И Бертран согласился. С чем и пришёл к Мушкиле.

— Понимаешь, брат Мушкила, здесь я смогу закончить свой труд. Здесь всё для этого есть. А там только Бог знает, что случилось с Её милостью? Сдержит ли своё обещание? Не рассердится ли за то, что мы пропали? Потому и решил: останусь здесь на некоторое время, а там посмотрим. А ты как, брат Мушкила?

Жеребец в ответ неопределённо пфыкнул.

64 — Ругательство Мушкилы не носит сексуального подтекста. Речь о неспособности претендента на табун подтвердить силой свой мандат.

65 — Pater noster — Отче наш (латин.)

66 — Киноварь — сульфид ртути, который использовался для приготовления ярко-красной краски. В книгописании применялся для оформления декоративных элементов (заглавных букв-инициалов, орнаментов, рисунков). Ядовит из-за содержания ртути. К северу от Кордовы в местечке Альмаден находится один из крупнейших рудников этого минерала. Альмаден на арабском означает «рудник».

67 — Список — рукописная копия. Здесь имеется в виду переписывание и изготовление книг.

68 — Нож для резки бумаги — это такая гильотина с «ручным» приводом. Вполне себе технологичный станок для средневековья.

Глава 10

Старая привычка к позднему подъёму у Санчи пропала напрочь. Она никак не могла расслабиться, оставаясь всегда настороже. Но и подниматься раньше прислуги не следовало. Санча и так прилагала значительные усилия, чтобы удержать свою репутацию в рамках приличий. Поздний подъём — привилегия знати, отличительная черта, если хотите. Нужны веские причины, чтобы отказываться от неё. Например, война. Потому Санча по утрам подводила итоги, продумывала планы на день и считала в уме расходы, прислушиваясь к звукам в арендуемом доме. Вставала, только когда была уверена, что прислуга уже готова. И всё равно слуги считали её «ранней пташкой». Слуги были наёмными, и Санча не исключала наличия среди них соглядатаев. И уж точно эти слуги болтали. Потому Санча была с ними осторожна и использовала для распространения нужных ей слухов. Например, как с украшениями.

За стоимость её нарядов, сгинувших в разгромленном караване, можно было нанять отряд в полсотни наёмников! Это не считая отдельных украшений в виде перстней и ожерелий. Восстановить былой вид Санча не могла себе позволить. Деньги требовались на найм войска. Потому Санча и объявила прилюдно о своём обете не носить женских украшений, пока Перпиньян в осаде.

С деньгами неожиданно сильно помог дядя Суньер. По прибытии в Нарбуно её уже неделю дожидался викарий (69), присланный дядюшкой морем с векселем и «гарантийным письмом». Именно благодаря ему, а не своей харизме, удалось получить деньги по пропавшим векселям. Однако тех сумм, которые достаточны для содержания богатой невесты, совершенно недостаточно для содержания войска. Потому Санча без сожаления отказалась от паланкина, как только узнала от Икаца о городских сплетнях, в которых её называли девой-воительницей. Такую репутацию следовало подкреплять, а уж если она позволяла сэкономить… По городу Санча передвигалась на взятой в бою кобыле де Бланшфора. Пешком ей перемещаться было совсем невместно. Тем, что подобное девушке предосудительно, Санча пренебрегла — ей уже привычно, а как говорила её разбитная новая горничная, выливая ночной горшок из окна в канаву городской улицы — на всех не угодишь!

И это сработало. Среди платьев знатных молодых домин стали появляться более широкие юбки, как у Санчи. Только если Санче широкая юбка требовалась для удобства верховой езды, то местным модницам явно понравилось то, что на подобное платье уходило гораздо больше дорогой ткани.

Сегодняшние планы были нарушены визитом капо Витторио — итальянского кондотьера, служившего военачальником у архиепископа Далмация. Наглый итальянец оказывал ей знаки внимания, но от серьёзного разговора в соё время отказался, сведя всё шутку и поедая девушку чёрными маслянистыми глазами. Санче было досадно. На итальянца она не обижалась. Ну разве что самую малость. Витторио показался ей умным человеком, а условия его службы у архиепископа Санче не известны. Досадно ей было оттого, что наёмник не увидел в ней серьёзного заказчика. Это было плохо. Похожим образом вели себя и другие командиры наёмных отрядов, имеющих хоть какую-то приличную репутацию.

И вот Витторио пришёл сам обсуждать условия своей службы. Санча прекрасно понимала, что договор с наёмником не означает безусловную готовность защищать её интересы, если они будут противоречить интересам архиепископа. Кондотьер здесь для того, чтобы защитить вложения архиепископа в военную кампанию Санчи. Однако альтернативы не существовало. Самостоятельно приличного войска ей не собрать.

Витторио в этот раз был деловит и притушил свой сальный взгляд. С кондотьером архиепископ уступал Санче три десятка конных наёмников и корабельную команду генуэзских арбалетчиков.

— Корабельная команда? — с сомнением переспросила Санча.

— Две дюжины арбалетчиков, Ваша милость, — подтвердил Витторио.

— Полагаете, это стоящее приобретение — две дюжины моряков с алебардами?

Витторио не удержался и хмыкнул.

— У них арбалеты, Ваша милость. Это такие механические луки, только мощнее. С тридцати шагов смертельно опасны даже для одоспешенного рыцаря. Уверяю Вас, это сто́ящее приобретение. Если умело их использовать, то они доставят большие неприятности нашему врагу.

— А Вы умеете?

Витторио широко улыбнулся, распространяя уверенность:

— Доверьтесь мне, Ваша милость. Я найду им достойное применение. Они стоят дорого, но я советую не отказываться.

— Никогда о них не слышала, — задумчиво произнесла Санча после того, как Витторио озвучил размер платы арбалетчиков.

— Их не так просто нанять. Нужно заключать договор напрямую с сенатом Генуи.

— А как же тогда…

— Полагаю, официально их контракт останется за Его Высокопреосвященством.

— Хм. Понятно. Хорошо, в этом вопросе я полагаюсь на Ваш опыт, капо Витторио, — сдалась Санча, обращаясь к кондотьеру на итальянский манер.

Витторио хотя и являлся признанным бастардом Убальдини из Муджелло, редко удостаивался от местного благородного сословия обращения на Вы. Но не следует думать, что это хоть на йоту растопило сердце прожжённого наёмника.

* * *

Из всех гвардейцев, пришедших вместе с Санчей в Нарбуно, Зумару приходилось тяжелее всего. Когда домина распорядилась вербовать молодых васков в гвардию, то Зумар сначала обрадовался, что его отряд прирастёт. Наивный.

Домина наказала брать только молодых, и Зумар поначалу удивился, а потом поразился её прозорливости. Зумару с братьями ни за что было не совладать с битыми жизнью опытными наёмниками. Правда, набирая молодняк, Санча прежде всего думала о лояльности, а ещё рассчитывала, что подсылов среди неопытных васков выявлять будет легче. Однако даже с такими условиями подходящие кандидаты были опытнее и старше Зумара. Конечно же, претендент, оспаривающий лидерство Зумара, сразу нашёлся. Жизненный опыт не подсказал Зумару иного способа поставить наглеца на место, кроме поединка. А именно этого молодой васк по имени Беласко и добивался. Парни, оба долговязые, черноволосые решили сойтись в закрытом дворе арендованного Санчей дома, где гвардейцы проводили свои тренировки.

Каким образом Санча узнала про поединок, или это было случайностью, Зумар так и не узнал. Ему мог бы подсказать Кепа, который видел, как Икац отлучался в то время, как все васки готовились к поединку: кто-то драться, а кто-то просто посмотреть. Но Кепа не просто так стал «тенью» домины — он не открывал рта, пока его не спрашивали.

Внезапно появившаяся Санча поинтересовалась:

— Что здесь происходит, Зумар?

Зумар стушевался, вместо него ответил улыбчивый Беласко:

— Мы решили узнать, кто из нас лучший воин, Ваша милость!

— На боевом оружии?

— А как же точно узнать, как не в бою, Ваша милость? — деланно удивился Беласко. Зумар продолжал хмуриться и молчать.

— Ты в моей гвардии, Беласко, а не в наёмной банде, где вы словно псы выясняете кто сильнее, пуская друг другу кровь!

— Чтобы я подчинялся новику, он должен доказать, что хотя бы сильнее меня! — гордо ответил Беласко.

— То есть ты хочешь сказать, что не будешь выполнять мои приказы? — сузила глаза Санча.

Беласко поперхнулся, но не дал себя поймать за язык:

— Ваша милость, это совсем другое! Вы благородная и моя домина!

— Тогда ты должен подчиняться Зумару, Беласко!

— Но почему, Ваша милость? Чем он лучше меня?

— Тем, что он принёс мне фуа и назначен мной над гвардией, а ты получаешь плату за свою службу! И только мне решать, кто здесь будет приказывать, а кто подчиняться!

Беласко и Зумар обменялись ненавидящими взглядами.

— А теперь берите учебное оружие и покажите, что умеете, раз уж собрались подраться! До трёх побед. — приказала Санча и села на принесённую Икацем одноместную лавочку с мягким подбоем.

В том «тренировочном» бою Беласко ожидаемо отметелил Зумара. Лишь в предпоследнем бою Зумар умудрился достать Беласко, избежав тем самым позорного поражения с «сухим» счётом.

— Хорошо, Беласко, — улыбнулась Санча. — Учить гвардейцев бою будешь ты, пока мы не наймём кого-то сильнее.

Беласко поклонился, пряча кислое выражение лица. А Зумар получил жизненный урок. Больше он «на слабо» не попадался.

В Нарбуно на гвардейцев навалились новые обязанности помимо охраны. Домина поручала им разные задания, и очень быстро васки определились со своей стезёй. Генца занимался гонцами и всеми поручениями, из-за которых требовалось куда-то ехать или заняться розыском. Икац собирал все новости, слухи, сплетни и сообщал о них домине. Кроме того, он выполнял тайные поручения, о которых не говорил даже братьям. Кепа стал тенью Санчи. Кепа, может и не был очень умён, но обладал наблюдательностью охотника, силой и отличным глазомером, а ещё чутьём дикого зверя на опасность. Он был неприхотлив и очень терпелив. Каждый вечер он расстилал своё спальное место под дверью домины.

А Зумар тащил службу за всех. Его задачей было, чтобы приказы домины выполнялись и при этом всегда было кому охранять домину и дом. А ещё Зумар занимался вербовкой в гвардию. Дело это тоже весьма непростое и, как оказалось, небезопасное.

Простой люд наёмников не любил, считая их за разбойников. И грань между наёмником и разбойником была весьма тонка, а иногда её и не было вовсе. Ну и какой разговор может случиться между тёртым жестоким мужчиной, зачастую понимающим только язык силы, и юношей, переживших семнадцать зим? А если таких мужчин сплочённая группа, а юноша сидит в таверне один с кувшином вина?

В соседнюю таверну Зумар ходил каждый вечер, как на работу. Домина еженедельно выделяла ему для этого определённую сумму. Вскоре все наёмники в городе знали про него и его интерес. Инциденты временами случались, но Зумар быстро учился. У хозяина таверны имелся мальчишка на побегушках. Вот Зумар и платил ему по франкскому денье (70) раз в неделю, чтобы тот по его знаку бежал к дому домины Санчи и передал сигнал привратнику. По сигналу несколько васков в полном боевом выбегали к таверне, располагавшейся за углом. Зумару требовалось только вывести бузитёров на улицу. Как правило, они соглашались — драка в таверне обходилась дороже. Дальше по обстоятельствам, но вскоре задирать Зумара перестали и даже стали здороваться при встрече на улицах Нарбуно. Начальник гвардии наследницы Руссильона потихоньку оттеснял на вторые роли свободолюбивого и гордого васка. Зумар уже считал, что брань на вороте не виснет, а за обиду вполне можно рассчитаться чужими руками. Или позднее.

* * *

— Заходи, Икац, — Санча разрешила войти васку. — Что нового?

Говорила Санча, не отрываясь от своего дела — она заканчивала писать письмо дяде Суньеру. Девушка немного сморщила носик оттого, что была вынуждена использовать палимпсест (71) вместо нового пергамента, но бережливость не позволяла иного. В конце концов, если дядя сочтёт, что его племянница испытывает денежные трудности, так это правда. Тем более что в письме Санча просила ещё денег.

Икац терпеливо дождался, пока Санча отложит гусиное перо, чтобы полностью завладеть её вниманием.

— Виконт Эмери собирает вассалов. Похоже, что на сорок дней (72) у нас будет рыцарская конница.

— Есть понимание о численности его войска?

Икац вздохнул:

— Полагаю, что лучше Вам спросить у Витторио.

Санча кивнула, понимая ограниченность возможностей Икаца.

— Есть вести из Перпиньяна?

— С пограничья слухи противоречивые, достоверных сведений нет. Есть вести от купцов, побывавших в Ампурьясе, но им тоже верить нельзя. К тому же эти сведения устаревшие.

— И что говорят купцы? — не дала себя сбить Санча.

— Что Перпиньян в осаде. Ещё говорят, что была битва и, якобы старый граф ранен или убит. Но это точно враки, иначе Перпиньян бы уже сдался.

— А он точно ещё держится?

— Единственно, что можно сказать точно: Ампурьяс нанял много наёмников, в том числе и здесь, а они не возвращались. Значит, война ещё продолжается. Графа Уго в Кастельоне нет, как и многих его вассалов.

— Что слышно про Конфлан? — Санча невольно затаила дыхание.

— Прямых торговых путей с Нарбуно у Конфлана, минуя Руссильон, нет, потому вести ходят долго. Разве что, подтвердились слухи о захвате виконтом Гильомом приграничных замков. Взял он замки или нет, этого я проверить не смог. Купцы говорят с чужих слов. Но то, что Конфлан воспользовался войной Руссильона с Ампурьясом и вошёл в приграничные земли — это можно считать достоверным.

Санча нахмурилась.

— Витторио считает, что по численности рыцарской конницы у виконта Нарбуно с Ампурьясом будет паритет, — в ответ поделилась с Икацом Санча, но, заметив, что тот не понял новое слово, пояснила: — Равные силы.

— Если Конфлан не вмешается.

— Да, но в Перпиньяне кто-то же сражается? Вместе у нас будет перевес.

— Состояние войска в Перпиньяне мы тоже не знаем, — вздохнул Икац. — Как и намерения Конфлана. И численность пешего войска Ампурьяса тоже.

На равнине Перпиньяна преимущество рыцарской конницы перекрывало перевес в численности пешего войска. Основную озабоченность вызывало возможное вмешательство Конфлана.

Санча почувствовала себя страшно одинокой. Не было рядом никого, с кем можно было бы посоветоваться или просто доверить тяжкие думы. Санча вспомнила Мушкилу и подумала, что бы сделал Мушкила на её месте? «Прыгнул бы с обрыва!», — хихикнула Санча.

— Мушкилу вспомнила, — пояснила Санча удивлённому Икацу.

«Ну а что? Здесь действительно, нужно что-то неожиданное!» — кажется, Санча ухватила кончик идеи.

«Да. Вроде удара в спину».

— У меня есть для тебя дело. Если выполнишь как нужно мне, то станешь инфансоном (73)!

69 — Vicarius — заместитель, наместник (латин.). Викарий — священник, помогающий правящему церковному иерарху в управлении епархией или другими церковными делами.

70 — Денье — мелкая французская монета. В XI веке ещё серебряная. Вес чуть более одного грамма плохого (как правило) серебра. Для примера андалузский дирхем весил в два с лишним раза больше, и качества металла было выше. Андалузцы для мелких расчётов использовали медные монеты — фулусы. Дирхем приравнивался к 60 фулусам. Но фулусы за пределами Аль Андалус хождения практически не имели.

71 — Палимсест — слово греческого происхождения, означающее повторно использованный пергамент, с которого смыли или соскоблили прежний текст. Широко распространённая в те времена практика, благодаря которой до нас дошли многие античные тексты. В рентгеновском свете старые тексты, как правило, читаемы.

72 — Сорок дней — обычный срок обязательной ежегодной службы вассала своему сюзерену. Вассал мог откупиться (так называемые щитовые деньги). Сверх сорока дней вознаграждение полагалось уже вассалу.

73 — Инфансон (исп. infanzón, от лат. infans — младенец, дитя) — человек знатного происхождения, то есть дворянин, но среднего и мелкого размера. На Руси существовал аналог — боярские дети. С XII века понемногу выходит из употребления и заменяется на более известное нам «идальго».

Глава 11

Мушкиле снился сон-видение. Сны души двуногого часто приходили к нему, но содержали мало смысла, были сумбурны, как обычные сны. Или Мушкила в них ничего толком не понимал. Этот сон был чётким, как видение. Сон-воспоминание.

Мушкила снова был в теле двуногого. Он читал свитки за столом в таблиниуме (74). Вечерело, и солнечный свет более не проникал через комплювий (75) в таблиниум. Таблиниум освещался двумя бронзовыми трёхфитильными лампами. Мушкила сидел на мягком табурете за мраморным столом. Он был один. Даже прислуга старалась не беспокоить его, когда он работает в таблиниуме.

Вдруг сумрачный проём в атриум перегородила тень, и на свет от лампадок вышел воин, чей род занятий легко угадывался по лорике и шлему. Лицо его было знакомым — он был из тех, кто сторожил его дом. Но вот глаза… Остекленевший взгляд, тяжело перевёлся прямо на Мушкилу.

«Как у мертвеца», — подумал Мушкила. Его сердце бухнуло, в конечностях он ощутил лёгкую слабость, как бывает в моменты опасности.

«Убийца!»

Воину из стражи нечего было делать в таблиниуме. Ему вообще не полагалось заходить дальше вестибула, рядом с которым была обустроена специальная комната для охраны. Однако воин стоял неподвижно с опущенными руками, в которых не было оружия. Его гладиус висел на поясе в ножнах. Он продолжал смотреть на Мушкилу, совершенно не мигая.

Мушкила смотрел в ответ, стараясь не отвести взгляд на свой меч, повешенный у стены. Он не успеет до него добраться, если не отвлечь убийцу. А как? Бросить в него свитком? Мушкила пожалел, что заменил деревянный стол на каменный. Захотелось ему побольше стол! Эту столешницу он поднять не сможет, не то что бросить. Даже если он доберётся до меча — прошли те времена, когда он мог противостоять тренированному бойцу. Слишком давно он брал в руки оружие, хотя имя своё получил за мастерское владение копьём.

Но это не значит, что он не будет сопротивляться! Его выбор пал на лампу — она была ближе.

— Кто ты такой? — спросил Мушкила. Не то чтобы его интересовало имя воина, но он хотел напомнить легионеру о его службе.

— Конструкт, — бесцветным голосом ответил воин.

— Что тебе надо? — Мушкила еле остановил себя, удивлённый ответом. Если убийца решил с ним поговорить, то надо этим воспользоваться.

— Чтобы ты завтра не лез в распрю местных.

— Угрожаешь мне?

— Покупаю.

Мушкила снова посмотрел на пустые руки воина. На поясе тоже увесистого кошеля не наблюдалось.

— И чем же ты собираешься меня купить?

— Вечной жизнью.

— Кха!

«Всё же пьян или одурманен. Возможно, справлюсь», — решил Мушкила.

— Ты будешь умирать и перерождаться вновь, помня себя. Но завтра не вмешивайся.

Воин-конструкт не успел договорить, как Мушкила рванул к лампадке одним махом сбивая её в сторону убийцы, а сам метнулся к мечу и, к своему удивлению, успел его выхватить.

Успел, потому что воин от попадания лампады в грудь опрокинулся навзничь и более не шевелился.

Мушкила с опаской подошёл к нему. Голова воина была повёрнута к нему. Его глаза по-прежнему смотрели на Мушкилу. Глаза мертвеца. Теперь уже настоящего мертвеца.

Крупная дрожь сотрясла тело Мушкилы, и он проснулся. Дрожь продолжала колотить его тело.

«Конструкт! В пасть мне ноги! Конструкт! То, о чём говорил брат Бертран!»

Одно дело строить догадки, даже верить в них, а другое дело знать. Сон — сомнительное доказательство, но Мушкила не сомневался в его истинности. Он, что называется, нутром чувствовал, что это был непростой сон. Он словно жил в нём. Это было воспоминание.

Слова Бертрана о конструкте Мушкила до этой ночи не воспринимал всерьёз. Ну мало ли сказок придумали двуногие. Двуногие много врут, даже без цели, даже сами не зная, что врут. Это и «камни» подтверждают. А в возрождённую душу верил, потому что «камни» отозвались.

Выходило, что Бертран что-то знал. Но Бертран решил остаться. Сейчас Мушкила понял, что брат Бертран не прошёл испытание, поддавшись соблазну. А Мушкила не поддастся. Мушкила уйдёт, но сначала надо выяснить досконально, что знает Бертран.

* * *

Ничего принципиально нового Бертран о конструктах ему не сообщил.

Мушкила вызвал его громким ржанием. Даже если увлекающийся Бертран не обратил внимание на его зов, то монахи не смогли долго терпеть ор коня во дворе. Добившись, чтобы Бертран взял с собой лопатку, Мушкила отвёл его за холмы, где он присмотрел подходящее место. Мелкие, почти как песок, горные породы, нанесённые дождевыми ручьями, создали в овражке поверхность, на которой Мушкиле было удобно писать лопаткой.

— Откуда знаю? — Бертран почесал затылок. — Сам не сталкивался. От наставника слышал. Пришёл он в наш монастырь с восхода. Говорил, что чуть ли не с самого Константинополя. Старый был человек, но мудрый и многоопытный. От него и слышал. А ещё… Однажды в письме настоятеля подглядел это слово… Потому и говорил, что Церковь про то ведает.

— Почему был? — Бертран вздохнул печально. — Говорю же, мудрый был человек, вопросы умные задавал. Кто-то донёс, схватили его как еретика. Говорили, что увезли в Рим. Я точно не знаю. Сбежал я, прихватив то, над чем работал. Такая вот история.

* * *

Они повздорили, и Мушкила ушёл, оставив Бертрана размышлять. Он не ожидал получить нравоучение от коня. Кто бы мог подумать? «Сошёл с прямого пути, выбрав лёгкий».

Бертран сидел и перебирал свои ощущения, как учил его старый наставник. «Ты обижен? А может, ты возгордился? Не поддался ли ты греху гордыни? Ты рассержен? То грех гневливости. Отчего гнев твой? Не потому ли, что вышло не по-твоему? А не насильно ли ты причиняешь „добро“? А благая ли твоя цель? Ты впал в уныние? Не утратил ли ты, брат, веру?»

— Прямой путь (76), — пробормотал Бертран. — Надо же!

* * *

Мушкила разочаровался в Бертране. Ранее ему казалось, что тот что-то знает. Что-то, что поможет ему познать себя. Ему казалось, что Бертран может его привести к чему-то. Он и сам не знал к чему. А сегодня Мушкила понял, что не Бертран его ведёт, а он Бертрана. Что путь самого Бертрана извилист и ничуть не прямее его пути. И Мушкила решил уйти.

На рассвете к коню пришёл сам Бертран. С вещами и вьючным седлом.

— Я всё-таки обещал твоей хозяйке… — начал объяснение Бертран, но был прерван презрительным фырканием. — Ну ладно, не хозяйке. Домине, которой ты служишь…

Снова фырканье.

— Ну не она же тебе служит?

— Пф-ф-ф!

— Как всё сложно у вас, у благородных. Я обещал домине позаботиться о тебе и вернуть. И ты прав… Меня уже загрузили работой. На книгу останется не так много времени. Чтобы выполнить урок, я начну отодвигать работу всё дальше и дальше. Ты прав, так будет дольше. Если я вообще закончу. Это всего лишь соблазн. Искушение, чтобы сбить с прямого пути. Плоть слаба, и я на это попался. О душе надо заботиться, а то переродишься… — Бертран поймал себя за язык и поправил первоначально рвущееся слово, — в барана!

Бертран попробовал запросить попону на жеребца, но тот отстранился.

— Ну что ещё? Ты прав, я не прав. Я понял.

Мушкила продолжал смотреть на Бертрана. Тот тяжко вздохнул:

— Я не знаю, как тебе помочь, брат Мушкила. Раз уж ты попал в коня, то конём и помрёшь. Я так понимаю. А вот что будет потом? От тебя зависит. Только от тебя. Помощник из меня… Ну ты сам видишь.

Бертран огорчённо опустил плечи и уставился взглядом в землю. Он продолжал так стоять, пока Мушкила не боднул его легонько головой. Обрадованный Бертран тут же засуетился и принялся седлать Мушкилу, попутно рассказывая о своих успехах в работе над книгой. Как он нарезал шатби, заготовил ингредиенты для чернил, как написал первые восемь страниц и испортил десять, пока научился писать на шатби. Только сокрушался, что нужны гусиные перья и много. А потом принялся рассказывать, сколько ещё предстоит сделать, чтобы наконец его книгу увидели люди.

Они ушли ни с кем не попрощавшись.

* * *

В Бургосе остановились в знакомой таверне. Для этого пришлось обойти город под стенами вдоль реки проторённой такими же скрягами тропкой. Бертран не захотел платить за проход через город, а Мушкила в город и не рвался. Бургос ему не понравился теснотой и многолюдностью.

Будет точнее сказать, что они попытались остановиться в той же таверне, поскольку ночевать в ней им не пришлось. Их настигла неизбежная участь всех серийных мошенников — они попались.

По досадному стечению обстоятельств в таверне остановился тот самый кабальеро из Нахеры, которому Бертран продал Мушкилу. Кабальеро сопровождала небольшая свита, и кто-то из слуг оказался на улице и опознал коня и Бертрана. Так что внутри таверны Бертрана и приняли.

От быстрой расправы его спасло то, что кабальеро, являясь вассалом короля Памплоны, что называется, оказался в чужой юрисдикции. Потому стражу он вызывать не стал, но и вершить свой суд на месте тоже счёл неразумным. Потому Бертрана упаковали, перебросили через коня, и вся свита на ночь глядя выступила в дорогу на Нахеру, прихватив с собой и Мушкилу.

Мушкила не сопротивлялся. Когда Бертрана вытащили связанного из таверны, Мушкила сразу оценил ситуацию как безнадёжную, а потому решил оставаться обычным конём до более удобного случая. Сбежать Мушкила, конечно, мог. Ворота в общий двор таверны были ещё открыты, сама таверна располагалась в посаде за стенами города, а двуногие его сдержать не смогли бы.

Мушкила и сам задавал себе этот вопрос, рыся в поводу за чужим всадником. Ведь готов же был бросить непутёвого двуногого в монастыре? В монастыре — да, а в беде не мог. Бертран единственный двуногий, который не то что не пытался, но и не заикался о том, чтобы проехаться на нём верхом. Не то, чтобы Мушкила страдал от пренебрежительного отношения двуногих к лошадиному племени. Он и сам невысоко ценил двуногих и уж точно не ставил себя ниже. Его отношения с Бертраном, как отношения двух разумных, лежали в другой плоскости. К тому же идея изначально принадлежала Мушкиле, и часть вины за произошедшее лежала на нём.

Поскольку поводьев на Мушкиле не было, то двуногие прицепили к его недоуздку чомбур. Всадники торопились, и двуногий, к лошади которого был привязан чомбур Мушкилы, постоянно оглядывался и подёргивал чомбур, понукая Мушкилу. Мушкила бежал последним и всерьёз задумывался, а не растоптать ли обнаглевшую сволочь?

Решив, что ему за это ничего не будет, а задержка в пути не помешает, Мушкила ускорился, догнал лошадь мерзавца и подсёк ей задние ноги, отчего лошадь споткнулась, присела, но сильные ноги вывезли бы её, если бы не Мушкила. Жеребец навалился сзади, сбивая лошадь с ног, а её седока на землю. Встав над павшим двуногим, Мушкила предался сладкому чувству мести, вытаптывая всеми четырьмя копытами двуногого, столь неуважительно отнёсшего к Его милости. В сознании Мушкилы мелькнуло и прошло воспоминание о Санче, называвшей его так.

Отряд остановился, но к Мушкиле никто не бросился. Во-первых, было уже поздно, слуга уже превратился в отбивную, смешанную с ливером. Во-вторых, соваться к жеребцу во время боевого ража дураков не было, как и приказа убить животное. Пока ещё Мушкила шёл по разряду очень ценного имущества господина.

Мушкила спокойно, как будто ничего не было, сошёл с тела, растоптанного двуногого, и спокойно смотрел на остановившихся двуногих.

— Он его ударил? — спросил кабальеро у своей свиты. Оказалось, что кабальеро помнил совет Бертрана касательно характера Мушкилы, то есть Негро. Ведь именно такую кличку коня назвал ему Бертран. Все пожали плечами, и старший ответил:

— Никто не видел, Ваша милость!

Кабальеро сошёл с коня и велел подать ему хлеб и соль. Взяв посоленный кусок хлеба, кабальеро осторожно подошёл к жеребцу с ласковыми комплиментами, словно соблазнял чужую горничную.

Мушкила обострять ситуацию не стал и принял хлеб. Как и ожидалось, выходка сошла ему с… копыт. В свите оставалось семеро, не считая самого кабальеро.

Движение возобновилось. Мушкила стал выбирать следующую жертву. Повторение неминуемо вызовет подозрение, потому ему требовался убедительный повод. Как назло, двуногие насторожились, следили за жеребцом и никак не хотели проявлять к нему хоть что-то, что Мушкила мог принять за жестокое обращение.

«Ну, обругайте хотя бы!» — но никто не задирался. Даже лошади усвоили урок и следили, чтобы жеребец не приближался к ним слишком близко. А если приближался, то жалобно ржали, привлекая внимание и заранее выставляя Мушкилу агрессором.

Пока Мушкила искал подходящего момента, отряд сошёл с дороги и остановился на ночёвку. Чомбур Мушкилы обвязали вокруг небольшого деревца. Мушкила проверил — просто обвязали два оборота и накинули простой узел, который Мушкила сдёрнет без труда. Часть двуногих занялась обустройством стоянки, а трое, включая кабальеро, занялись Бертраном.

Бертран вёл себя с достоинством, не лебезил и не врал. Вера не позволяла. К счастью, кабальеро задавал неправильные вопросы.

— Ты украл коня?

— Нет, Ваша милость!

— Тогда почему он у тебя?

— Встретил его на дороге в Бургос, — Бертран не врал. Они с Мушкилой действительно встретились в начале дороги из Нахеры в Бургос.

— Почему же не вернул?

Бертран удивлённо поднял глаза на кабальеро:

— Кому и куда? Я лишь слышал, что Вы сами собирались в Бургос, и думал там Вас встретить, но не нашёл. Тогда я сходил по своим делам в Леон, а на обратном пути мы встретились. Но я не так представлял Вашу благодарность за возвращение коня!

Кабальеро дико вращал глазами. Он нутром понимал, что его обманули, потому ответы Бертрана его не удовлетворяли.

— Чего же ты испугался в таверне?

— Я Вас не сразу узнал. Я уже ночевал в этой таверне и всё время боялся, что меня ограбят. И вот… — Бертран с тоской смотрел, как человек кабальеро потрошил его суму, извлекая кипу шатби и сверток с Евангелием.

— Он плут, Ваша милость, и врать умеет. Это у них в крови. Давайте поджарим ему пятки для правдивости, — предложил тот, кто удерживал Бертрана за плечи, в то время как Бертран стоял на коленях.

Кабальеро кивнул, и второй помощник бросил возиться с вещами Бертрана, направившись к уже разведённому костру.

— Ну что, обманул меня? — снова спросил кабальеро.

— Обманул, — кивнул ещё сильнее побледневший Бертран. — Его не Негро зовут.

Кабальеро хмыкнул упорству мошенника.

— А как?

— Мушкила.

Памплонский кабальеро жил в пограничье и арабский худо-бедно знал.

— Беда? Какой дурень так назвал коня?

— Ага.

Этот момент и выбрал Мушкила, чтобы подойти к ним. Он отвязал свой чомбур и сейчас шёл спокойно, чуть пошатываясь, изображая отвязавшуюся лошадь, из любопытства пустившуюся скитаться по стоянке. Потому переполоха не вызвал. Наоборот, встав между Бертраном и кабальеро, он потянулся к его рукам губами, словно настаивая на продолжении угощения. Это развеселило и успокоило двуногих.

Кабальеро повернул голову, чтобы приказать снова привязать отвязавшегося коня, но сказать ничего не успел.

Мушкила атаковал, круговым движением передней ноги обхватил ноги кабальеро и возвратным движением подсёк тому ноги, одновременно боднув головой. Пока кабальеро летел наземь, заднее копыто Мушкилы просвистело мимо уха Бертрана на расстоянии ладони и чавкнуло о грудь державшего его воина. Мушкила навис над кабальеро, подвесив копыто над челюстью кабальеро.

Двуногие споро похватали оружие, но быстрее всех соображал кабальеро. Видимо, этому способствовало разглядывание, угрожающе нависшего над ним, шершавого (77) копыта Мушкилы.

— Стойте! Замрите! — кабальеро приподнял откинутую руку с растопыренными пальцами.

— Пф! — одобрил его действия Мушкила.

— Я же Вас предупреждал, Ваша милость. Это боевой конь, к нему особый подход нужен! — сообщил Бертран, перебираясь под бок Мушкилы. — Позволите воспользоваться Вашим кинжалом?

— Пырнуть его, Ваша милость? Навалимся с одного боку! — поступило предложение.

— Лучше не надо, — посоветовал Бертран. — Он всё равно успеет опустить копыто. Это очень умный конь.

— Чем-то Вы ему не понравились, — это Бертран сказал, обращаясь уже к кабальеро.

— Что тебе нужно? — кабальеро скрипнул зубами.

— Свободу, конечно, — удивился Бертран. — А ещё мои вещи. И коня я Вам тоже не оставлю. Вы злой. Мушкиле с Вами будет неуютно.

— Кабальерос, — польстил окружавшим его вооружённым людям Бертран, — у нас с вами затруднение.

— Если с Его милостью что-то случиться, мы с вас обоих шкуры живьём снимем!

— Понимаю. А если вы не отступите, то Мушкила не сможет убрать своё копыто от Его милости, чтобы уйти. А значит, рано или поздно он устанет и наступит…

Хоп-хоп! Мушкила резко переступил копытами, поменяв нанесённую ногу.

В итоге споров люди отошли на расстояние. Впрочем, расстояние было вполне пригодное для броска копья. Бертран собрал свои вещи, снял чомбур. Мушкила головой указал ему на чужое седло, так что Бертран оседлал жеребца, пока тот нависал над кабальеро, ругающемуссквозь зубы. Взобрался в седло, опасливо поглядывая на явно готовых к броску воинов.

— Угхрм! — Мушкила показал головой, чтобы кабальеро поднялся, одновременно с этим чуть отодвинувшись. Теперь копыто нависало над… животом.

Кабальеро вылез из-под коня и встал, а Мушкила тут же рванул в ночь по направлению к дороге, пользуясь прикрытием в виде спины кабальеро. Пару копий всё же свистнули рядом, как только Мушкила отбежал от кабальеро. Но Мушкила тоже не дурак, он по прямой не бежал. Выбравшись на дорогу, освещённую луной, он припустил в сторону Нахеры.

Погони было не миновать, но Мушкила был уверен, что его не догонят. Если Бертран не свалится.

74 — Таблиниум — кабинет хозяина римского дома.

75 — Комплювий — световой колодец во внутреннем дворе римского дома (атриуме). Крыша вокруг была устроена так, что дождевая вода стекала в устроенный под световым колодцем бассейн — имплювий. Таблиниум обычно располагался между атриумом и перистилем — внутренним садом с колоннадой. Атриум — парадная часть дома, перистиль — внутренняя семейная часть.

76 — Прямой путь — данное выражение используется и многократно повторяется в Коране. «Таков Мой прямой путь. Следуйте по нему и не следуйте другими путями, поскольку они собьют вас с Его пути» (сура Аль-Анам, аят 153). Теперь понимаете происхождение девиза мандалорцев?)))

77 — В XI веке на Пиренейском полуострове копыта лошадям не подковывали. В сухом средиземноморском климате копыта лошадей и так прекрасно себя чувствовали. Потребность в подковах возникла в более влажных регионах Северной Европы, где от влаги рог копыта размягчался. Эта практика распространилась на регионы Испании и Италии позднее.

Глава 12

Сон-видение про конструкта перевернули жизнь Мушкилы. Раньше, что ислам, что христианство представляли для него сугубо исследовательский интерес. Не получалось у Мушкилы перенять мировоззрение марабута — в мире, который описывался в Коране, ему не было места. Марабут видел его малаиком — посланником, но Мушкила-то знал, что марабут ошибается. И в Евангелии он не нашёл места себе — разумному коню. И Коран, и Евангелие было написано для двуногих. Мушкила вообще склонялся к мысли, что религия выдумана двуногими от избытка ума. Двуногие слишком много думали на темы, до которых сам Мушкила ни за что не додумался бы.

Идеи Бертрана выглядели гораздо интереснее. Они объясняли его существование и тем привлекали Мушкилу. К словам Бертрана про конструктов Мушкила отнёсся, как к сказке, к выдуманной истории. Но когда он увидел конструкта в видении, то его мировоззрение перевернулось. Он сразу поверил в эту сказку, а после этого пересмотру подверглось всё отношение к узнанному ранее.

Можно ли сказать, что Мушкила уверовал в Бога? Практичный Мушкила отодвинул этот вопрос на более позднее время. Сейчас его разум решал более насущную задачу. Если существование конструктов и перерождение душ правда, то как объяснить его половинчатое состояние? Он не помнит прошлой жизни, а возрождённая душа сидит где-то в нём, возможно, в голове, и не осознаёт себя или осознаёт, но в узилище? И вообще, у него две души или одна? Если две, то как такое возможно? А если одна, то кто из них настоящий?

А если таково реальное положение вещей? Душа не раскрывается полноценно в животном? Отчего же так? Бертран считает, что душа двуногого попадает в животное за грехи в прошлой жизни. Получается, душа не просыпается полностью? Пф-ф, она вообще не просыпается и не помнит себя. Помнят только души, возрождённые конструктами. Тогда почему душа не возродилась в другом двуногом? Обман? Или грехи низвергли душу до животного состояния? Как высоко не оценивал Мушкила свои умственные способности, но он видел других лошадей. Нет, лошади довольно умны, но им не интересны те вопросы, которые задают себе двуногие. Оттого ум лошадей более прост. Тогда откуда он такой появился?

Откуда? Оттуда! Мушкила не сомневался. Он помнил, как много он почерпнул из растворившихся «камней». Что же получается? Пока Мушкила недостаточно «умён», и возрождённая душа спит? А когда поумнеет, то проснётся? А что будет с ним после этого?

Бр-р-р!

Как же быть? Получается, что умнеть ему нельзя. А куда умище девать? А как сдерживать своё любопытство? Жить обычной лошадиной жизнью Мушкила уже не мог. Попробовал — скука смертная.

Второй вопрос, который волновал Мушкилу гораздо меньше — как прекратить круг перерождений? Как утверждал Бертран, задача любого разумного — прекратить перерождаться, отринуть материальный мир и вернуться к Богу. Мушкила здраво рассуждал, что сможет подумать об этом позже. Возможно, лично ему не придётся решать этот вопрос вовсе.

* * *

Нахеру обошли также как и Бургос. Река Нахерилья (78) небольшая и удобных мест перейти вброд хватало. До Логроньо в монастырях не останавливались, чтобы у погони, в наличии которой оба не сомневались, не появилось явного следа. По этой же причине старались не попадаться на глаза встречным путникам, заранее сходя с дороги в заросли, или прятались в складках местности. После Логроньо и вовсе решили разделиться. Бертран настолько впечатлился чуть было не настигшей его кары за мошенничество, что готов был лучше подвергнуться опасности попасться разбойникам, чем обманутым покупателям.

Мушкила тоже лишался безопасного ночлега, но он рассчитывал, что хищники вдоль дороги водиться не должны. Те же волки близкого соседства с двуногими не любили.

Условившись встретиться у знакомого поселения васков, в котором уже останавливались перед Памплоной, путники разошлись. Точнее, Бертран пошёл по дороге, а Мушкила ушёл вперёд параллельно ей. Без поклажи и седока он двигался вдвое быстрее Бертрана, но ему требовалось пастись, а конская еда на дороге не растёт.

Через четыре дня они благополучно воссоединились и были радушно приняты гостеприимными васками.

Здесь, в стране васков к Бертрану вернулось душевное спокойствие. Он уже не просто читал и разъяснял Евангелие, он в полную силу проповедовал. Подтверждение Мушкилой существования конструктов смыло сомнения. Бертран полностью уверовал в слова своего учителя и наставника. Ещё бы, у него было доказательство на руках. Бертран долго уговаривал Мушкилу перестать притворяться и показать свою разумность.

Фокусами дрессировки васков было не удивить, то есть не убедить в таких серьёзных вопросах, как религия. Но когда лошадь пишет и считает на твоих глазах, да ещё и на латыни волей-неволей поверишь в её разумность.

Бертран жалел, что не может написать васкам Евангелие. Эускара он знал недостаточно хорошо, но, главное, васки не имели своей письменности. Потому для них, что латынь, что окситан были примерно равны. В сельской местности грамотные васки попадались крайне редко. Потому поначалу попытки Мушкилы показать свою разумность воспринимались как фокусы. Для многих васков само чтение и письмо являлись фокусами или разновидностью колдовства. Но как только Бертран и Мушкила встретили грамотного васка, их перестали воспринимать как развлечение.

Во время путешествия по стране васков и далее вплоть до Тулузы Бертран посеял семена ереси, которая через несколько десятков лет охватит весь регион, а через сто двадцать лет приведёт к трагическим событиям (79).

* * *

Санча с досадой оттирала испачканные в чернилах пальцы, при этом внимательно оглядывая рукав лобы. Без полноценного гардероба девичье сердце Санчи страдало, а сужать его из-за испорченной чернилами вещи крайне неприятно. Перекалённое (80) гусиное перо не выдержало и дало трещину, выплеснув содержащиеся в нём чернила.

Послышался шум за дверью. Дверь приоткрылась, и Санча услышала спокойный голос Кепы:

— Генца пришёл.

— Пусть войдёт!

Генца вошёл пропылённый дорогой, но даже под слоем дорожной грязи Генца сиял радостью. Санча отправляла Генцу с разведывательной миссией в виконтство Финуйеда в надежде собрать больше сведений о ходе войны в долине Теты и решительно не понимала, что могло так обрадовать гвардейца.

— У нас есть повод веселиться?

— Есть, Ваша милость! Но сначала дело! Только что из Финуйеды — ничего сто́ящего не привёз. Они сидят, сторожат перевалы и сами не суются в долину Теты.

— Хм. Тогда чего ты веселишься?

— Я и Вас развеселю! Хотите?

Санча сдержала улыбку. Обычно гвардейцы не злоупотребляли её к ним благорасположением.

— Хочу!

— Тогда слушайте! На въезде в город разглядел ссору пришлых васков с привратной стражей. Чуть до драки не дошло!

— Наши васки? — забеспокоилась Санча.

— Пока нет, — умудрился ещё шире улыбнуться Генца, хотя и так уже были видны все его зубы. — Но Вы удивитесь причине, по которой васки повздорили со стражей!

Генца сделал паузу, но Санча лишь слегка приподняла правую бровь, и Генца сдался первый:

— Васки не хотели платить за вход коня! — всё же продолжал тянуть интригу гвардеец.

— Тоже мне невидаль! Что тебя так развеселило?

— Так они утверждали, что их конь разумный, почти человек, а потому брать с него плату неправильно и даже грешно! — расхохотался Генца.

Шутка не показалась Санче смешной. Вспомнился один такой разумный конь.

— Право же, Ваша милость, Вам следует поглядеть на этого умника. Я заплатил за коня и привёл их сюда.

— Пусть ими Зумар займётся. Это его обязанность, — отмахнулась Санча.

— Я настаиваю, Ваша милость! — серьёзным тоном сказал Генца.

Санча взглянула ещё раз в глаза Генцы, и её пронзила догадка. Она тут же бросилась во двор, временами сбиваясь на бег. Во дворе в окружении десятка гвардейцев стояли семеро молодых васков, напоминавших, словно братья, её первых четырёх гвардейцев, только что покинувших родной дом, а перед ними стоял Бертран и Мушкила.

Девушка стремглав спустилась с крыльца и кинулась к коню, обняв его за шею.

— Мушкила! — плакала Санча. Мушкила тихо похраповал в ответ.

Пришлые васки с пониманием отнеслись к такому поведению домины. Пожалуй, удивились только гвардейцы, набранные уже в Нарбуно.

Впрочем, минутка слабости быстро прошла. Когда Санча взглянула на Бертрана, то её глаза мгновенно высохли. Но Санча сдержалась, хотя это и не значило, что угроза Бертрану миновала. Сработало графское воспитание. Отец учил Жерара, брата Санчи: «Прежде чем наказать кого-то за провинность или преступление, проведи расследование, опроси свидетелей, верши суд при людях и только потом руби подлецу голову. Только так, если хочешь, чтобы тебя считали справедливым правителем».

Бертран смиренно поклонился, пробормотав дежурное «Ваша милость».

Санча перевела взгляд на васков, во все глаза разглядывающих юную домину. Зумар подошёл к Бертрану и глазами показал тому на пришедших васков.

— А! Эти добрые люди вызвались нас с Мушкилой сопроводить до Нарбуно. Так уж вышло, Ваша милость, что я про Вас рассказал и про Ваши злоключения. Так что если Вам будет угодно, то эти молодцы изъявили желание искать у Вас службы.

— Зумар!

— Займусь, Ваша милость.

— Ты иди за мной! — приказала Санча Бертрану, но остановилась. — Хотя нет. Икац, вынеси сюда кресло. Хочу побыть с Его милостью.

Санча расположилась под навесом крыльца на возвышении. Остальные стояли перед ней. Гвардейцы-ближники уже немного знали свою домину и чувствовали — что-то будет.

Санча с каменным лицом потребовала от Бертрана рассказать всё, что случилось с момента их расставания. Бертран рассказал про нападение местных на их лагерь в заброшенном монастыре. Васки внимательно слушали о его приключениях. Когда Бертран стал рассказывать, как Мушкила уговорил его уйти за шатби для книги, у васков-наёмников из гвардии вытянулись лица. Когда Бертран рассказал про аферу с продажей коня, все васки улыбнулись. Когда Бертран рассказал про спонтанную продажу Мушкилы в Памплоне, васки хохотали. Когда слушатели узнали про сделку с кабальеро в Нахере, прямо стоять уже никто не мог.

Даже Санча закрыла краем головного платка нижнюю часть лица, чтобы не было видно, как она давится, сдерживая смех.

— Удивительно, как вы не попались, мошенники? — удивилась Санча.

— Мы попались, Ваша милость. Только благодаря Мушкиле я стою перед Вами. Истинно говорю Вам, деньги — зло!

Снова засмеялись васки-наёмники. Пришлая молодёжь смотрела на них укоризненно. Это были первые неофиты (81) бертрановской ереси.

Бертран рассказал, как он поддался соблазну, как Мушкила вернул его на прямой путь к Богу, как он обрёл крепость в вере. Наконец, Бертран рассказал, как он попался кабальеро из Нахеры, и как Мушкила спас его.

Над последним никто не смеялся. Те, кто не знал Мушкилу, не поверили, а остальные уважительно поглядывали на коня.

— Вот узнаю Его милость, хвать за горло и держи! А то мошенник, да мошенник! — пошутил Генца.

— Ну а дальше всё просто. Добрались до страны васков, а потом путь стал лёгок и безопасен, — Бертран кивнул в сторону семерых васков, пришедших с ним.

— Не думала, что Ваша милость такой обманщик, — Санча немного обиделась, сообразив, что изображавший хромоту Мушкила обманул и её тоже.

— Пф-ф!

— Брат Мушкила решил, что ничем не сможет Вам помочь в Нарбуно, — встал на защиту жеребца Бертран.

— Брат?

— Кхе, так принято у монахов обращаться друг к другу. Мы вроде как многое прошли вместе…

— Мушкила — боевой конь благороднейшей крови. Он, можно сказать, инфант среди коней! Не панибратствуй! — разъярилась Санча, подавшись в кресле вперёд.

— Он анима, — возразил Бертран.

Санча осела в кресле обратно. Помолчала.

— Об этом потом. Я посылала Генцу с десятком воинов на ваши поиски, и он принёс весть, что ты продал Мушкилу в Тулузе. Я уже было придумала тебе нелёгкую казнь, Бертран! Ваша милость, выполнил ли Бертран свои обязательства?

Мушкила прукнул.

— И мне следует выполнить свою часть? Вы согласны с этим?

Мушкила снова подтвердил.

Санча встала.

— Пусть так. Зумар, размести Бертрана в доме.

Зумар бухнул кулаком в грудь, показывая, что слышал приказ и исполнит.

— Пойдём, «знатный мошенник»! — хихикнул Генца, подойдя к Мушкиле. — У меня есть чем тебя угостить.

* * *

Мушкила оказался среди друзей и впервые за много дней расслабился. А ночью к нему снова пришёл сон-видение, после которого он чуть было не потерял себя.

* * *

В тот год урожай винограда не радовал. Дождливая осень не дала набрать ягодам нужную сладость.

«Опять кислятина получится», — подумал Мушкила, наблюдая за работой рабов в поместье, сбрасывающих гроздья винограда в два давильных чана с последних в этом году повозок с урожаем.

Он был богат. Не настолько богат, чтобы купить виллу в Лациуме, но десять лет службы префектом не баран чихнул. Да и не хотел он связываться с землевладением в Лациуме, где время от времени случались перераспределения земель. У Рима много общественных земель, и, чтобы связываться с ними, нужно иметь неприкосновенность патрициев. Большая вилла с тысячью югеров (82) земли в окрестностях Беневенто в пяти днях от Рима по Апиевой дороге грела душу отставного префекта гораздо сильнее.

Впрочем, отставке он был не рад, ещё чувствуя в себе силы и лелея надежду получить что-то большее, чем должность префекта отдалённой провинции. Но с новым принцепсом (83) это было нереально. Тот не жаловал преданных людей почившего Тиберия, к коим, несомненно, относил себя и Мушкила.

Тиберия Мушкила уважал, почти благотворил. Тот был истинный «государь для рабов, император для солдат, первый среди равных — для всех остальных». Правда, говорят, что власть и его «съела изнутри», доведя до закона об «оскорбления величия», но последние десять лет он Тиберия не видел, управляя от его имени провинцией. Тиберий это предвидел, он говорил: «власть — это волк, которого я держу за уши». Видимо, «волк» всё же вырвался.

Его приемник прошёл этот путь за неполный год. Талантливый юноша. Плебс нового принцепса любил. Чего только стоил его агномен (84) — «Солдатский сапожок»(85). Однако плебс ещё не знал, как тот не любил своё прозвище.

Недовольство отставкой, желание большего привело Мушкилу в стан заговорщиков, что было закономерно. Если уж кому править, то по крови это должен был быть внук Тиберия Тиберий Гемелл, а не выскочка-племянник. Однако всё это присказка. Бывший префект был честен перед собой: просто ему было выгоднее, если принцепсом стал бы Тиберий Гемелл, которого поддерживали сподвижники деда.

Мушкила рисковал. Сильно рисковал. Главные заговорщики старались оставаться в тени, а он, как менее заметная фигура, выступал связным, но награда в случае успеха стоила того. По крайней мере, ему так казалось.

Прибежал вилик (86):

— Доминус, прибыл гонец из Рима.

Мушкила вернулся в дом и вошёл в атриум, где его дожидался гонец — вольноотпущенник, которого он использовал для щекотливых поручений.

Тот поклонился и передал, вынутый из-под туники диптих (87), связанный шнурком и запечатанный печаткой с затейливым узором. Проверив целостность печати, Мушкила развязал шнурок. Пока он этим занимался, гонец сказал:

— Сенатор на словах велел передать: «Тиберий Гемелл закололся»(88).

Мушкила замер и уставился на клиента (89).

— Это всё?

— Да, доминус. Больше ничего.

Мушкила развернул диптих. На церах стилусом были накарябаны стихи:

'Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;

Но и попавшись врасплох, всё отрицай до конца.

Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно:

Слишком униженный вид — тоже ведь признак вины.

Но не жалей своих сил в постели — вот путь к примиренью!

Что у Венеры украл, то вороти ей сполна.

Многим известен совет: принимать сатурейские травы,

Вредные травы: по мне, это опаснейший яд;

Или советуют с перцем принять крапивное семя,

Или растёртый пиретр во многолетнем вине;

Но не желает таких пробуждений к любовным утехам

Та, чью обитель хранит тень Эрицинских холмов.

Белый ешь пеласгийский чеснок Алкафоевых севов

И бередящую ешь травку из наших садов;

Мёд с Гиметтской горы не вредит, полезны и яйца,

И помогает орех с веток колючей сосны'. (90)

Кровь прилила к лицу Мушкилы, но не от скабрезных стишков популярного Овидия. Мушкила понял намёк даже без подчёркнутого дополнительным давлением на стилус слова «яд».

Он велел вилику организовать наблюдение за Апиевой дорогой.

— Кого ждём, доминус?

— Воинский отряд.

Подобный исход заговорщиками оговаривался. Мушкила знал, что он должен делать, и яд у него был заготовлен. Из-за неведения произошедшего его не оставляла надежда, что всё обойдётся.

Буквально на следующий день ещё до полудня мальчишка, дежуривший на крыше здания, обращённого в сторону Апиевой дороги, закричал:

— Едут! Едут!

— Сколько? — закричал снизу вилик.

— Много! — ответил мальчишка-раб, не умеющий считать.

Вилик обернулся к дому и заметил на террасе вышедшего хозяина. Тот кивнул ему, показывая, что всё слышал и ушёл в дом.

Мушкила прошёл на кухню, забрал с полки кувшин с вином и направился в таблиниум. Там, в одном из больших ларцов из красного дерева, Мушкила хранил бутыль с зельем. Он влил его в кувшин с вином и перемешал круговым движением. Налил вино в килик (91) и только в этот момент хладнокровие оставило его.

Он почувствовал чьё-то присутствие. За спиной стоял вилик. Мушкила вздохнул и приказал:

— Позови домочадцев! — и не отрываясь выпил всё вино из килика.

…

Сердце колотилось, глотку стягивал спазм, во рту ощущалась горечь яда. Он не отводил глаз от лежащего на полу килика. Его голову обнимала молодая женщина и плакала. Её горячие слёзы падали на его лицо, и она шептала:

«Тата, ноли мори! Ноли мори!»

Перед тем как сознание окончательно уплыло, он увидел калиги преторианца.

«Не Макрон», — подумалось ему. И почему он ждал Макрона? Стал бы префект претории мчаться за сто пятьдесят миль (92) ради какого-то всадника-заговорщика?

* * *

После видения Мушкила проснулся словно пьяный двуногий, неспособный стоять. Ему казалось, что он двуногий, и лошадиные ноги его не слушались. Когда он попытался двинуться, то его колени разблокировались (93), и он рухнул на землю.

Его рассудок помутился, он не понимал где находится и что с ним. Его тело почти не слушалось. Вернее, слушалось, когда он начинал какое-то движение, но координированно управлять конечностями у него не получалось, и он валился обратно.

Он хотел позвать на помощь, но получилось лишь жалобное ржание.

Однако его зов был услышан, и вскоре вокруг него случился форменный переполох. Даже подняли Санчу.

Во дворе зажгли факелы и обступили лежащего жеребца, но тот, похоже, никого не узнавал.

78 — Гусары, молчать!

79 — Автор имеет в виду Альбигойский крестовый поход, организованный Римским Папой Иннокентием III. С 1209 по 1229 год военные действия охватили регион Лангедок на юге Франции, что привело к опустошению края и потери его независимости. Окситан перестал быть языком поэзии и искусств, а французский язык стал таким, каким он есть. В альтернативной истории французы выражали бы согласие не привычным для нас «oui», а не менее привычном «ос» (ок). Вместе с этим была уничтожена культура трубадуров — уникальный феномен, зародившийся в Окситании. Эти странствующие поэты-музыканты создали идеал куртуазной (рыцарской) любви и первыми в Европе начали слагать светскую поэзию на народном окситанском языке, а не на латыни. Культ Дамы и куртуазности создали трубадуры. Искусство трубадуров заложило фундамент для всей европейской светской поэзии и музыки.

Для окончательного уничтожения остатков катарской ереси католическая церковь учредила специальный трибунал — инквизицию. Мир в очередной раз свернул не туда. Поневоле задумаешься о существовании конструктов…

80 — Если вам кажется, что в средние века для того, чтобы получить перо для письма, достаточно было выдрать его из тушки гуся, то вам кажется. Годилось не всякое перо, а только внешние маховые из крыла. Если вы правша, то вам подходят только перья из левого крыла (из-за изгиба). Затем часть оперения подрезается, чтобы удобнее держать в руке. Затем вываривали в щёлочи, отмывали и высушивали. Затем обжигали и закаливали в горячем песке для твёрдости и упругости. Срезали кончик наискось, открывая пористую структуру, которая хорошо впитывала чернила. С другой стороны вырезали полукруглый длинный желобок. В самом желобке прорезали щель точно посередине кончика. Именно через эту щель при письме стекали чернила. Кончик немного пригибали. Такие перья в наше время мало кто видел, но металлические винтажные перья многие видели. Их конструкция напоминает устройство гусиного пера для письма.

81 — Неофиты — происходит от древнегреческого — новообращённые.

82 — Югер — древнеримская мера площади пахотной земли. Происходит от слова jugum — «ярмо». Это участок земли, вспахиваемый за день упряжкой из двух волов, впряжённых в деревянное ярмо. Тысяча югеров — 250 гектаров с плюсом (на помидоры).

83 — Принцепс — так со времён Октавиана Августа (предшественника Тиберия) обозначали носителя монархической власти. В эпоху Республики так называли сенаторов, значившимися первыми в списке. Особых полномочий это не давало, кроме возможности высказываться первым.

В эпоху империи сам по себе титул принцепса не имел чёткого правового значения. Власть римского императора базировалась не на какой-то должности или титуле, а на сочетании различных полномочий, которые сенат и народ вручали конкретному человеку. Ключевые полномочия заключались в imperium proconsulare (проконсул с расширенными полномочиями). Даже сам термин император означал главнокомандующего, военачальника, которому подчинялись войска. Лишь с правления Тиберия этот термин приобрёл большее значение. Например, его полный титул на момент смерти звучал так: Tiberius Caesar Divi Augusti filius Augustus, Pontifex Maximus, Tribuniciae potestatis XXXVIII, Imperator VIII, Consul V(Тиберий Цезарь Август, сын Божественного Августа, Великий Понтифик, наделённый властью народного трибуна 38 раз, провозглашённый императором 8 раз, пятикратный консул). Манеры современных демократов, которые ни разу не демократы, пошли от римлян.

84 — Агномен — это личное прозвище или кличка в системе римских имён. Слово происходит от приставки ad («к, до, по направлению») и nōmen («имя»), буквально — «доименник». Их может быть несколько, как и когноменов.

Полное имя Калигулы Гай Юлий Цезарь Германик. Римское имя состояло из:

Преномена — личное имя, но существовала традиция, которая не располагала к большому разнообразию. Если мальчик родился в роду Юлиев, то по-любому Гай))

Номена — родовое имя, в нашем примере Юлий.

Когномен — индивидуальное прозвище предка, ставшее наименованием ветви рода. Здесь — Цезарь и Германик.

85 — Кто догадался — возьмите с полки пирожок. Конечно же, Калигула.

86 — Вилик — управляющий на римской вилле. Это мог быть раб или вольноотпущенник.

87 — Диптих — две соединённые церы — вощёные деревянные таблички. Если табличек было несколько, то получался полиптих — аналог записной книжки. Такие таблички широко применялись для черновых записей, деловых пометок или обучения письму.

88 — Считается, что Тиберия Гемелла заставили заколоться по приказу Калигулы.

89 — Клиент (лат. cliens) — это свободный, но неполноправный гражданин, который находился под покровительством и защитой влиятельного лица — патрона (лат. patronus). Эти отношения, известные как клиентела, подразумевали взаимные обязательства. Права клиента даже защищались законом.

90 — Публий Овидий Назон, «Наука любви», книга вторая.

91 — Килик — сосуд для питья вина в виде плоской чаши. Слово греческого происхождения.

92 — Римляне мерили расстояния в милях. У них даже вдоль дорог через каждую милю стояли каменные столбы — милиарии. Миля составляла примерно полторы тысячи метров и соответствовала двадцати минутам марша в полном снаряжении. Дороги римляне строили в первую очередь для переброски войск. Они знали с точностью до часа, сколько потребуется легиону, чтобы достичь любого пункта назначения на римской дороге.

93 — У лошадей есть специальный «аппарат стояния» — сложная система из костей, связок и сухожилий. Когда лошадь расслабляет мышцы ног, эта система работает как пассивный механизм фиксации: суставы (коленные, голеностопные, плечевые) блокируются, и лошадь может стоять практически без напряжения мышц. Это позволяет ей отдыхать, экономя силы.

Глава 13

Санча опустилась на колени рядом с Мушкиллой и стала гладить его по голове.

— Что с Вами, Ваша милость? Вы заболели? Что случилось?

Жеребец смотрел на девушку полными страдания глазами, шевелил губами, но только хрипел в ответ. Слёзы навернулись на глаза Санчи, и она попросила, всхлипывая:

— Не умирайте, Ваша милость. Мы же только снова встретились, — вспомнив, что Мушкила всегда писал на латыни, добавила: — Ноли мори!

Жеребец забился в конвульсиях, дёргая ногами и головой. Санчу оттащили от коня. Мушкилу сотрясала не предсмертная судорога, это была истерика.

Место Санчи занял Бертран. Он разговаривал с жеребцом, словно со старым приятелем, вспоминавшим былые совместные проделки. Бертран посмеивался, вспоминая смешные эпизоды, подбадривал похлопыванием по шее, рассказывая героические, как памятный бой с меснадой нахерского кабальеро. И это сработало. Мушкила стал успокаиваться. Жеребец прислушивался к голосу Бертрана. Вскоре он прикрыл глаза, и его тяжёлое дыхание сменилось на ровное.

Бертран обернулся ко всем и произнёс шёпотом:

— Идите спать, я позову, если понадобится.

Генца обратился к Санче:

— Идите, Ваша милость. Завтра предстоит тяжёлый день. Я тоже останусь с ним.

Санча постояла рядом ещё немного и всё же ушла. Девушка не смогла заснуть почти до самого рассвета. Ей стало страшно. Мушкила всё равно оставался для неё ангелом-хранителем. Даже когда отсутствовал, он знала, что он где-то там, далеко, но когда будет нужно, придёт. И он пришёл, в чём Санча увидела знак свыше. И только сейчас до неё дошло, что её ангел-хранитель смертен, а всё, что она делает зыбко и ненадёжно.

Утром Санча поднялась сразу, как только проснулась и позвала сонную прислугу, чтобы одеться и сразу выйти во двор к Мушкиле.

Во дворе она увидела Мушкилу, который задумчиво хрумкал в накинутой на уши торбе. Заметив Санчу, жеребец хрюкнул что-то невразумительное, чем обрадовал девушку. Узнал!

Генца и Бертран нашлись тут же под навесом на охапке сена. Генца, если он и спал, то при приближении домины проснулся и поднялся.

— Как он? — спросила Санча, не отрывая взгляда от коня.

— Кажется, пришёл в себя, но какой-то грустный, задумчивый и вялый. Думаю, пройдёт, раз пошёл на поправку.

— Что это было? — Санча перевела взгляд с коня на Генцу, но тот лишь пожал плечами в ответ.

— Мне показалось, что он ночью меня не узнал… — Санча огорчённо вздохнула. — Мне показалась, что анима ушла…

Генца хрюкнул и на удивлённый взгляд Санчи пояснил:

— Скорее пришла. Жрать он пинком «попросил».

— Узнаю брата Мушкилу… ой, простите, Ваша милость! — проснувшийся Бертран не сразу заметил Санчу, которую закрывал собой стоящий Генца.

— Сено Му… Его милость не очень-то любит, — пояснил зачем-то Бертран.

— А…? — хотела было что-то спросить Санча, но затруднилась с формулировкой вопроса.

— Да как ни в чём не бывало, — понял вопрос Генца. — Ходит, стоит, не дрожит. Всё хорошо. Только вялый, но это пройдёт. Поест, попьёт, побегает… побьёт кого-нибудь и пройдёт.

Санча сдержала улыбку. Генца с Кепой до сих пор не забыли пинки Мушкилы за сон на посту.

— Ему надо искупаться. Он любит купаться, — предложил Бертран.

— Вы не против прогуляться до реки, Ваша милость? Как тогда в Праде? Только я купаться не буду! — с улыбкой предложила Санча.

— Пф-ф!

* * *

Мушкила испугался. Ночью после видения приходила анима. Он проснулся двуногим. Мушкила не сразу пришёл к такому выводу. Ночью его накрыла паника и помутнение рассудка. Он мало что помнил. Помнил только ощущение морского прибоя, похожего на тот, в котором он с Мустафой искупался, выбираясь из выброшенного на мель корабля. Только этот прибой накрыл его с головой, а у него отнялись ноги. Он вообще тела не чувствовал. Словно тонул и… утонул. Очнулся лишь на рассвете. Тело снова слушалось. По ощущениям «камней» стало гораздо меньше, но они стали… острее, что ли? Их присутствие чувствовалось существенно заметнее.

Так вот, в том «прибое» он барахтался как двуногий, то есть в теле двуногого. Это Мушкила запомнил отчётливо. Мушкила всё утро обдумывал произошедшее и стал опасаться своих видений. В видении он стал двуногим, а потом этот двуногий стал им. В пасть ему ноги! Зачем Мушкиле сдались такие обмены? Ему было совсем неинтересно, кем была эта анима — возрождённая душа. Умерла и умерла. Куда лезешь?

Однако аниме в теле коня не понравилась, и она ушла обратно. Или не смогла? Не справилась?

«Вот и сиди там!» — Мушкила внимательно прислушался, но «камни» не возмущались.

Насчёт интереса к личности анимы Мушкила лукавил, конечно, но цена удовлетворения любопытства его совершенно не устраивала. Теперь он знал о ней довольно много, и у этого тоже была своя цена. Мушкила словно стал тяготиться своей конской сущностью, чего ранее не бывало. У него появились желания, которые присущи скорее двуногому, чем коню. Например, ему страстно хотелось говорить. Именно говорить, как двуногие. Анима оставила после себя слишком много. Теперь в нём есть что-то от двуногого.

«Кентавр», — с шипением растворился мелкий «камушек». Может миф о кентаврах — это упоминание о разумных лошадях?

Мушкила поймал себя на том, что как-то резко узнал много нового. Ему понятны и кентавры, и мифы и ещё много чего, что относилось к двуногим. Чего он так хотел узнать, а узнав, захотелось захлопнуть крышку этих знаний, но было поздно. Он не мог.

Последующие ночи Мушкила проводил тревожно, но видения больше не приходили. Может, анима тоже испугалась? Судя по рассказам Генцы и Бертрана, той ночью он был совершенно беспомощен и не стоял на ногах. Такое же тоже могло испугать аниму. Двуногие тоже бояться и ещё как!

* * *

Рассказы семерых васков, пришедших с Бертраном, и последовавшие истории о приключениях Её милости вместе с Мушкилой от «старой» гвардии породили нешуточный интерес у гвардейцев нарбунского происхождения. У Бертрана сразу прибавилось желающих послушать его проповеди тёмным вечером. К тому же Бертран испытывал особую приязнь к васкам, а те, чувствуя это, отвечали ему взаимностью.

Распространение слухов было уже не остановить. Паства Бертрана ширилась, и он стал уходить по вечерам из дома. Светлое время Бертран целиком посвящал переписыванию Евангелия. Пользуясь покровительством домины Санчи, он распространял жёсткую ересь буквально под стенами архиепископского дворца. Источником подобной смелости являлось не наличие высокого покровительства, что, конечно же, играло свою роль, но не главную. Источником вдохновения Бертрана была его вера. Он верил в то, что говорил и, как всякий истинный пророк или возомнивший себя таковым, стремился донести слово людям, невзирая на препятствия и опасности, а также пренебрегая сопутствующим ущербом, который мог нанести своим ближним.

Бертран был счастлив в это время и испытывал глубокую признательность Мушкиле, за то, что вернул его на прямой путь.

Мушкила восстановился после болезни, сразившей его ночью по прибытии в Нарбуно, но сильно изменился. Это уже не был тот горячий жеребец, резкий как… А может, попал в окружение, которое его признало и общалось с ним исключительно уважительно, потому ему не приходилось устраивать тарарам. Мушкила стал больше походить на обычную лошадь. Лишний раз не выделялся и стал задумчив и вальяжен. Будто состарился?

В какой-то из дней Бертран не обнаружил Мушкилу во дворе, но не придал этому значения. Санча теперь выезжала на Мушкиле, причём иногда просто так, ради самого Мушкилы. Чтобы не застаивался, не скучал и не болел. Но на второй день отсутствия коня Бертран спросил Зумара, на что получил совет помалкивать и не задавать вопросы, ответы на которые ему не нужны.

Отсутствие Мушкилы лишало доказательной базы проповеди Бертрана, хотя у него уже скопилось изрядное количество свидетелей. Подумав над этим, Бертран увидел в случившемся знак и решил, что веры должно быть достаточно.

Глупо было ожидать, что похождения Бертрана останутся незамеченными католической церковью. За несколько дней до выступления войска в поход, дом Санчи посетил сам архиепископ в сопровождении десятка своей гвардии. До этого дня их с Санчей встречи происходили во дворце архиепископа или, реже, в соборе Нарбуно. Собор был построен за городскими стенами из-за недостатка места, но уже сейчас было видно, что это ненадолго. Город рос, и вскоре собор войдёт в периметр новых городских стен. В любом случае, архиепископу достаточно было вызвать Санчу к себе, и он не стеснялся пользоваться своим преимуществом. Наивно было предполагать другое. Поэтому визит архиепископа Далмация вызвал нешуточный переполох в резиденции Санчи.

Архиепископ Далмаций отбросил политесы сходу:

— Неужели ради спасения графства Вы готовы отринуть веру? Выйти из сени католической церкви и стать врагом Святому Престолу?

— Что Вы такое говорите, Ваше Высокопреосвященство? — ошарашенно залепетала, не ожидавшая такого захода, Санча.

— А как ещё понимать распространение гнусной ереси, свившей гнездо в этом доме⁈

Санча открыла было рот, но резко захлопнула его. Она поняла.

— Я, кажется, поняла о чём Вы. Вернее, о ком. Есть в моей свите один монашек со странными идеями, но он безобидный, Ваше Высокопреосвященство! Он переводит Евангелия на окситан, и потому я покровительствую ему, — сделала попытку выгородить Бертрана Санча.

— Безобидный? Безобидный⁈ Может, и Вы разделяете его идеи? Вы верите, Санча, в отца нашего, сына и святого духа?

Вот последнее, что сейчас требовалось Санче, так это ссора с архиепископом. Она встала перед ним на колени, взяла его правую ладонь в свои ладони и стала декламировать символ веры на латинском:

— Крэдо ин Деум Патрэм омнипотэнтэм…

Далмаций сверлил взглядом коленопреклонённую Санчу, пока она подтверждала свою приверженность католической церкви.

— … крэдо ин Сприритум Санктум, санктам Эклезиам католикам, санкторум коммунионэм, ремиссионэм пэккаторум, карнис рузурэкционэм, витам аэтэрнам. Амэн.

Санча поцеловала руку архиепископу. Посмотрела на Далмация снизу вверх и встала с колен.

— Зумар, приведи Бертрана, — тихо приказала своему главе гвардии, присутствующему в комнате. Бертран высунул голову за дверь и о чём-то шёпотом распорядился.

Далмаций укоризненно покачал головой:

— В борьбе за мирское правителю не следует забывать о спасении души и кознях диавола, соблазняющих и сбивающих с истинного пути спасения души подданных.

Вошёл Бертран и поклонился.

— Он? — спросил Далмаций.

— Он и есть, Ваше Высокопреосвященство. Бертран, — ответила Санча.

— Веришь ли ты в отца, сына и святого духа? — сразу в лоб спросил архиепископ.

Бертран насупился и поначалу промолчал. Далмация он, конечно же, узнал. Бертран вздохнул, поднял глаза и ответил:

— Верую только в единого Бога, отца нашего!

— Так… А в единую святую католическую церковь?

— В каком же месте она святая, Ваше Высокопреосвященство? — дерзко ответил Бертран.

— Взять его! — приказал архиепископ двоим сопровождающим его то ли воинам, то ли монахам.

— Зумар! Обеспечь! — среагировала Санча. Зумар понятливо кивнул, первым выйдя из комнаты.

Когда Бертрана выводили через двор, то семеро васков, пришедших с Бертраном, встрепенулись и потянулись к оружию, но перед ними возник Зумар с товарищами.

— А ну стоять! — рявкнул Зумар и тихо добавил: — Приказ домины — не препятствовать!

Глава 14

Кавалькада всадников въехала в ворота резиденции виконта Конфлана в городе Прад. Во главе отряда находился виконт Гильом, как и полагается хозяину. Ему навстречу метнулся мажордом Икер, чтобы перехватить поводья коня. Мажордому такое не по статусу, но слуг у Гильома было немного, потому такое поведение не было из ряда вон, но могло означать одно из двух: либо конюх напился до состояния нестояния, либо случилось что-то важное, что следовало донести до сведения виконта. Так и оказалось.

— Ваша светлость, прибыл гонец из Нарбуно, — сообщил Икер, косясь в сторону навеса.

— От архиепископа? — уточнил Гильом. Икер замотал головой отрицая. Мажордом указал на навес:

— Не говорит, но гонец — васк, уж я их говор всегда узнаю, и, главное, он прибыл на Мушкиле!

Виконт, наконец, разглядел под навесом высокого вороного жеребца, который также пристально разглядывал прибывших. Когда их взгляды встретились, жеребец топнул передней ногой и злобно всхрапнул. Узнал.

Узнал его и Гильом. Он показал пальцем на коня, но взгляд его был обращён на Икера, словно спрашивал.

— Да-да, жеребец Её милости!

Виконт неопределённо хмыкнул:

— Пусть подождёт в зале.

— Он там и ждёт, — подтвердил Икер.

Действительно, из ворот в приёмную залу, выходящих во двор, на прибывших стоял и смотрел гонец — чернявый васк невысокого роста, но одетый не по моде своего народа. Он выглядел как франкский воин. Отсюда не видно, но Икер уже разглядел раньше — шею васка облегал шелковый платок! (94) Старый слуга практически не сомневался в том, чей это гонец, и тот факт, что даже Её гонец мог себе позволить шелковые одежды, пусть всего лишь платок, радовал сердце Икера. Значит, всё закончилось благополучно.

Гонцу пришлось подождать ещё прилично времени, пока виконт не привёл себя в порядок после дороги и спустился в залу. Впрочем, васк совсем не страдал. Приняли его радушно, накормили, напоили, умыли, не забыли и про Мушкилу, хотя поначалу подходили с опаской, помня его прошлые проделки. Так что васк, дожидаясь, когда его примут, беззастенчиво дрых на скамье у пиршественного стола. Но вошедший виконт не смог застать его врасплох — васк мгновенно поднялся, как только услышал шум шагов и склонился в поклоне.

С виконтом появился Ланца, а следом Икер. Из прилегающей кухни выглядывали лица любопытных слуг. Виконт уселся на своё кресло и жестом предложил гонцу приступать к делу. Васк вышел в центр свободного пространства перед виконтом и заговорил на каталонском наречии:

— Ваша милость! У меня послание от знакомого Вам лица, выражающего благодарность за Ваше гостеприимство и беспокоящегося о Вашем здоровье со дня последней встречи. Подтверждением моих слов является конь, на котором я прибыл. Он должен быть Вам знаком.

«Дерзкая девчонка!» — виконт слегка стиснул зубы, но более никак не выразил эмоции, охватившие его.

— Ты привёз послание? — виконту не хотелось выслушивать намёки на его неудачу и неблагородное поведение. Тыканье было мелкой местью гонцу, снаряжённому под стать идальго, но васки таким нюансам значения не придавали.

— Моё послание на словах, Ваша милость! И оно предназначено только Вашим ушам, — васк даже не взглянул на окружающих, твёрдо глядя в глаза виконту, что было наглостью. Похоже, васк всё же относил себя к благородным и обиделся.

Икер тут же пошёл гнать подальше любопытных слуг, что было правильно. Виконт смотрел на наглеца и боролся с желанием его проучить. Ланца сам направился к выходу из залы, но остановился подле гонца, глядя на него сверху вниз. Ланца был почти на голову выше ростом. Васк с улыбкой достал свой короткий меч движением, ничуть не похожим на то, как его выхватывают для боя, и подал его рукоятью к Ланце, а сверху положил засапожный нож. Взгляд Ланцы чуть потеплел, он взял оружие и вышел во двор.

«Может всё-таки она ведьма и околдовала здесь всех без меня? Я же не приказал ничего!» — мелькнула недовольная мысль у Гильома.

Гонец приблизился и остановился в трёх шагах.

— Меня зовут Икац, я гвард Её милости Санчи де Руссильон, — глаза васка гордо сверкнули. Точно обиделся. — Её милость интересуется, отказались ли Вы от своих намерений относительно неё, поскольку не прислали своих сватов к архиепископу Нарбуно?

Виконт поборол внезапно охватившее его желание выхватить меч и рубануть наискось по наглой роже гонца. «Он просто доверенное лицо, такой же, как Ланца», — сказал сам себе Гильом, — «Девчонка задела тебя за живое, оттого и бесишься, виконт Конфлана, будущих граф Сердани! Что должен делать граф? Стоп! Какого чёрта! Я же посылал гонцов!»

— Что значит не присылал? Они были. Другое дело, что архиепископ не заинтересован в усилении Сердани, потому никакого ответа я не получил.

Здесь уже задумался Икац. Придя к некоторому выводу, он кивнул и продолжил:

— В таком случае готовы ли вести переговоры напрямую?

— Напрямую?

— Именно так. Не граф Сердани с графом Руссильона, а Гильом, виконт Конфлана с Санчей, наследной дочерью графа Руссильон?

Гильом ухмыльнулся, глядя на Икаца с некоторой жалостью, как на ущербного, но тот продолжал ждать ответа, и виконту пришлось пояснить:

— Такой договор ничего не стоит без подтверждения и воли наших отцов.

— Но Вы же ранее как-то собирались обойти это препятствие? — в целях Икаца не было упрекать виконта, потому он поправился, — значит, согласие Вашего отца у Вас было?

Виконт нехотя кивнул.

— Остаётся решить вопрос с графом Руссильона. Обстоятельства складываются таким образом, что Её милость вынуждена обручиться с виконтом Нарбуно Эмери. У графа Руссильон сейчас настолько сложное положение, что в определённых обстоятельствах он будет вынужден принять одно-единственное решение без вариантов. Главное, суметь создать такие обстоятельства.

— Это заговор, — улыбнулся Гильом.

Икац кивнул:

— Её милость предлагает Вам участие в заговоре.

* * *

Икац вышел во двор и получил у Ланцы свои клинки обратно. Рассовав клинки по местам, он направился к навесу Мушкилы. Тот хрумкал щедро отсыпанное конюхом зерно и вопросительно посмотрел на васка. Наверное, человеку сложно понять мимику коня, но Мушкила — конь необычный и в его жестах и мимике было что-то человеческое, что считывалось.

— Порядок, ушёл думать, — отчитался Икац. — Ваша милость доволен обхождением?

— Хрм-рм! — ответил жеребец, продолжая пережёвывать зерно.

— Ну мы дали! Весь зад отламывается! О, а вот и мажордом! — Икац повернулся к подошедшему Икеру.

— Меня зовут Икац, я здесь задержусь до ответа виконта. Мне бы место на постой потише и потемнее. Отоспаться хочу!

— Прошу за мной, — позвал Икер, подошедший ровно по тому же вопросу. — Как здоровье домины? Благополучна ли?

Икац сделал вид, что не слышал вопроса, и Икер благоразумно не стал настаивать. Проводив гостя, он вернулся на кухню и распорядился отнести гонцу поесть и кувшинчик хорошего вина. Несмотря на нелюдимость гонца, слуги этого дома отнеслись к нему весьма тепло, как только увидели его коня. Одна из горничных вызвалась отнести. Когда девушка пересекла двор, её походка изменилась, девушка стала преувеличенно крутить попой в стороны.

С возвращением виконта с его людьми работы на кухне прибавилось. Слуги готовились к ужину, попутно строя различные предположения, которые крутились вокруг одной темы — возвращения домины Санчи.

В конце концов, добрались и до Икера, засыпая того вопросами. Икер отрезал:

— Не знаю ничего! Васк не признаёт даже, что от домины.

— Но он же от домины!

— Да уж наверняка!

В кухню влетела запыхавшаяся и слегка растрёпанная горничная, ходившая к васку.

— Что я узнала! Домина Санча выходит замуж за нарбунского виконта!

Кухарка уронила горшок. Слуги недоумённо переглянулись.

— Тьфу! — полный разочарования сплюнул Икер и вышел во двор. Выудив связку ключей, Икер пошёл в винный погреб. Проходя мимо Мушкилы, он ни с того ни с сего предъявил ему претензию:

— А ты куда смотрел, бестия!

* * *

Под глазами виконта Гильома появились слегка заметные синюшные круги — последствие недосыпа, а вот у стоявшего напротив Икаца вид был до отвращения цветущим и бодрым. Хотя что ему было бы от бессонной ночи в его шестнадцать лет. К тому же сияющий вид юноше придавало то обстоятельство, что накануне ему удалось залезть под юбку горничной, приносившей ужин, а взамен всего лишь потребовалось проболтаться о готовящемся замужестве домины. Любопытство слуг следовало пустить по ложному следу, если не удастся скрыть сам факт наличия гонца. О том домина предупреждала особо.

Куда сложнее было говорить с виконтом. Домина предвидела, что виконт будет подозревать подвох и уступать ему нельзя, чтобы не усилить подозрения.

«Твои глаза и уши — мои глаза и уши, твой рот — мои уста, и он должен произносить только мои слова! Не смей дрожать перед виконтом, говори с прямой спиной. Твоя спина тоже моя! Я шепчу тебе свои слова в затылок, а за мной стоит гвардия и вся вооружённая сила, собранная в Нарбуно. Не забывай об этом. В текущем моменте мы будем сильнее!» — наставляла Икаца Санча.

Икац уже получил некоторый опыт в щекотливых переговорах в Нарбуно, когда выполнял различные поручения домины, заметившей, что он видит то, что движет людьми, значительно дальше своих братьев. Но разговор с виконтом был для него серьёзным испытанием. В награду за успешное выполнение поручения домина обещала сделать его нобилем (95). После первого разговора с виконтом Икац не просто так пошёл отсыпаться, сославшись на тяжёлую дорогу. Он был морально опустошён, и ему хотелось одного — забыться лечебным сном.

Сейчас же, стоя напротив виконта, Икац чувствовал себя намного увереннее. Ему пришла мысль, что домина не неспроста пообещала сделать его благородным человеком. Это было нужно, чтобы он смог хотя бы чуть-чуть представить себя на близком уровне с этим человеком. Икац был умён. И честолюбив. Он заставил себя забыть про Икаца. Сейчас перед виконтом стояла Санча де Руссильон, какой её понимал сам Икац.

Спор шёл за условия. Конфлан удачно воспользовался войной Руссильона с Ампурьяс и захватил приграничные территории. Которые, к слову, когда-то принадлежали Конфлану, но довольно давно.

— Какая разница, если при унии эти земли всё равно будут принадлежать мне?

— Эти земли, Ваша милость, входят в домен Руссильона, и Её милость не намерена передавать свои земли кому-либо ни было ни при каких условиях. Уния — не объединение, а совместное управление, — Икац перед поездкой был посвящён в нужные юридические тонкости.

— Сдаётся мне, Икац, что… — Гильом решил не дразнить больше человека Санчи и не тыкать ему, — домина выиграет при любом раскладе…

— Разумеется, так и задумано. Её милость не может проиграть, как ни повернуться обстоятельства. Однако для Её милости есть предпочтительные варианты. Её милость желает сохранить независимость Руссильона, — Икац многозначительно посмотрел на виконта, как бы намекая, кто подразумевается под предпочтительным вариантом.

Виконт кивнул, показывая, что понимает ход мыслей собеседника, но продолжил свою линию:

— Даже в том случае, если не выйдет ни за кого замуж…

— Пожалуй, худший вариант, Ваша милость. В этом случае хищнические нападки на территорию Руссильона лишь усилятся. Я не стоял бы здесь перед Вами, если бы текущая ситуация устраивала Её милость. Однако брак с виконтом Нарбуно являет лишь сиеминутные выгоды, но большие трудности и ослабление в будущем. Виконтство Нарбуно ослабнет. Домина практически уверена, что архиепископ потребует северную часть города, а без владения городом, виконтство потеряет изрядную долю доходов. Архиепископ усилится, Руссильон в будущем попадёт в вассальную зависимость. К тому же долги.

Икац перевёл дыхание и продолжил:

— Противоположная картина в нашем с Вами варианте, но есть… — Икац замялся, вспоминая произношение слова, упоминавшееся Санчей, — перикулюм (96) с Вашей стороны.

Виконт пожевал губы, всё ещё не решаясь. Икац понял, что настал момент, когда нужно произнести соответствующую фразу домины, снабдившую его доводами для различных ситуаций.

— Что для купца угроза, то воину возможность.

Виконт удивлённо посмотрел на юношу. Икац пояснил:

— Так сказала Её милость, а Её милости в качестве мужа требуется воин, а не купец!

Виконт пытался найти в рассуждениях гонца изъян, но не находил. В конце концов, он понял, почему ему не нравится это предложение. Ему отводилась ведомая роль, и это его бесило. Гильом успокоился. Точно также его бесил отец. Ему трудно было принять факт, что существуют люди умнее его, но глупо это отрицать. Поэтому ему нужно решить, желает ли он, чтобы его будущая жена была умнее его самого?

Гильом улыбнулся. Подобное к подобному. Ему благоволят воины, а к Санче тянутся такие вот умники, как этот юноша. И слуги.

— Отобедаешь со мной? Откуда ты родом и как оказался на службе у домины Санчи?

— Я свободный эускалдунак. Домина взяла меня с братьями на службу, когда проезжала мимо родового дома.

— Вы васки не соблюдаете условностей при общении. Почему же ты обижаешься, когда я обращаюсь к тебе на ты?

— Здесь я глаза, уши и уста домины… и спина.

Гильом расхохотался:

— То-то я понять не могу, отчего ты такой дерзкий⁈

* * *

За обедом виконт исподтишка следил за васком, сидящим рядом, но в окружении воинов его меснады. Попав в общество опытных воинов, васк казался тем, кем и был — неопытным юношей, впервые вставшим на стезю воина, новиком. Это стало заметно, и Гильом окончательно обрёл душевное спокойствие. У него тоже есть преимущества. Языком меча не перешибёшь. После обеда виконт дал своё согласие васку и отпустил его. Однако васк уезжать не собирался:

— Я останусь при Вас. Так распорядилась домина в случае, если договорённость будет достигнута. Если я и Мушкила будем с Вами при встрече с доминой, то это будет означать, что союз в силе.

Сердце Гильома снова задел коготок недоверия. Сколько ещё ему предстоит узнать о плане Санчи по ходу действий? Но внешне виконт никак не показал своего раздражения, лишь дав себе зарок быть настороже.

Виконт приказал Ланце быть готовым с рассветом выехать в Пучсереду, чтобы отвезти послание отцу, его светлости графу Сердани. Его сыну снова требовались воины. Гильом ушёл писать письмо.

В его покой пришёл Икер за распоряжениями относительно Икаца:

— Васк остаётся с нами, Ваша светлость?

— Да.

Старик не уходил, мялся и не смел задать вопрос. Гильом раздражённо посмотрел на него:

— Малец остаётся с нами и не твоего ума дело, зачем и как долго, понял?

— Конечно, Ваша светлость, всё понял! — закивал старик и поспешил исчезнуть.

«Что-то тут нечисто! Это же человек домины, зачем он здесь? Виконт перекупил его? А зачем? только наивный мальчик будет вести себя как наёмник в вопросах службы. Если он настолько наивный, то как ему доверила поручение домина? Домина с людьми обращаться умела. А если виконт его перекупил, то лишь для чего-то. Он не станет держать при себе человека, которого можно перекупить. Так для чего? Не моё дело, но вдруг не перекупил, а васк здесь остался по воле домины?… Хех, пустые надежды!» — Икер выбросил все эти вопросы из головы, но в сердце у него осталась махонькая искорка надежды, о которой он никому ничего не скажет. Чем меньше искорки надежды, тем сильнее их лелеешь. Они такие слабые, чуть что и задует. Их беречь надо.

94 — Этим приёмом до сих пор пользуются мотоциклисты, чтобы воротник экипировки не натирал кожу на шее, из-за того, что голову приходится постоянно крутить.

95 — Нобиль в Древнем Риме знатный человек. Нобилями считались только потомки консулов. В нашем случае Икацу обещали статус инфансона (идальго) и, возможно, небольшой феод.

96 — Periculum — риск, опасность, авантюра (латин.)

Глава 15

Расчёт Витторио на то, что силы Ампурьяс просто отступят, не оправдался. Кондотьер рассуждал правильно, наёмное войско, которое ему поручили, состояло в основном из пехоты и трёх десятков всадников, что приблизительно соответствовало по силе пешей части войска Ампурьяс, которая сейчас была видна на предстоящем поле боя. Конницу Ампурьяс должны были уравновесить рыцари виконта Эмери, а ведь ещё оставались силы Руссильона, запертые в Перпиньяне. Состояние и численность их была неизвестна, но они должны были быть и не могут остаться в стороне. Таким образом, деблокада Перпиньяна по разумению Витторио, должна была произойти сама собой и, вероятнее всего, бескровно. Должна была, если бы не возник новый фактор в виде конницы под знамёнами Конфлана, которые расположились далеко позади развёрнутого в боевые порядки войска Ампурьяса, но с таким расчётом, чтобы блокировать вылазку Руссильона из города. В таких условиях, когда противники приблизительно равны по силам, приходилось только сражаться.

Виконт Эмери на военном совете неожиданно повёл себя в высшей степени разумно, впервые показав, что небезнадёжен. Всё время похода виконт занимался только тем, что увивался поблизости Санчи и «распушивал хвост», красовался в полном снаряжении, чем вызывал понимающие ухмылки бывалых вояк. Все понимали, что виконт пытался произвести впечатление на свою невесту. Санча улыбалась ему, не позволяя себе ничего, что могло умалить честь виконта. Всё же он её будущий супруг, но внутри росло только раздражение.

То ли виконт Эмери лишь казался мальчишкой, не являясь дураком, то ли прислушался к советникам, но на военном совете он без обиняков уступил своё формальное право предводителя военной кампании и предложил Витторио руководить сражением:

— Это моя первая битва. Будет разумно поучиться у опытного человека. Я же поведу своих людей.

На это Витторио глубоко поклонился, поблагодарив за оказанную честь, и поклялся приложить все усилия, чтобы оправдать доверие виконта. Поступок виконта был вдвойне удивителен, поскольку кондотьер принадлежал к противоборствующей партии архиепископа.

На военном совете присутствовала и Санча. Она скромно сидела в стороне, но её присутствие было заметным. Хотя бы по тому, что занимала приличное пространство шатра, а военачальники не рисковали вставать к ней спиной после единственного едкого замечания: «Кабальеро, должна ли я судить о Вашей доблести по Вашей… кхм… спине, если Вы так старательно мне её показываете?»

За исключением этого момента до сего дня Санча открывала рот на военном совете лишь однажды, и замечание её не касалось войны.

— Кабальерос (97), может ли Конфлан атаковать наши порядки из того положения, где они находятся?

— Нет, Ваша милость, — ответил Витторио. — Даже если бы они хотели, вылазка из Перпиньяна не позволит им это осуществить. Они там для блокады войска Вашего отца.

— Возможно, Конфлан не желает победы Руссильону, но не желает и прямого столкновения с Нарбуно, — заметил виконт Эмери.

Витторио, удивлённый вопросом, ждал продолжения, но Санча, удовлетворённая видимым единым согласием совета со словами Витторио и виконта Эмери, больше ничего не сказала до конца совещания.

Как только последние распоряжения были розданы, Санча поднялась со своего кресла и первой направилась к выходу из шатра, но остановилась перед самым выходом, обернулась и заявила:

— Кабальерос, на переговоры я еду с Вами, — и пресекая поднявшийся шум неодобрения, продолжила: — Полноте, сочтите меня своим знаменем. Я хочу посмотреть в глаза своим убийцам.

Санча сверкнула сталью своих серых глаз, поочерёдно посмотрев каждому в глаза и подавив сопротивление. В душе её понимал каждый, и у каждого были свои резоны не возражать, предоставив это право виконту Эмери.

— Любезная Санча, это может оказаться опасно! — сделал попытку сохранить всем лицо виконт.

— В окружении доблестных кабальерос? Опаснее, чем перейти в одиночку половину графств Испанской Марки? Я не буду лезть вперёд, — успокоила Санча виконта. К тому же со стен Перпиньяна точно заметят моё женское платье и поймут, на ком оно надето!

После последнего довода виконт отступил. Подать весточку в осаждённый Перпиньян графу Гийлаберу было бы весьма полезно. Зная, кто привёл новое войско, Гийлабер не замедлит с вылазкой. А так оставался немалый шанс, что старый граф может решить предоставить всем возможность разобраться без него.

Витторио ухмыльнулся: «С последнего довода и надо было начинать, а то „хочу посмотреть в глаза своим убийцам“. Ха-ха. Девочка склонна к интригам и умело использует мужскую гордость». Витторио испытывал сожаление о том, что Санча не юноша. Ум и удача — редкое качество, а умение всем этим пользоваться тем более. Служить такому сюзерену было бы не только выгодно, но и интересно.

* * *

Военный лагерь Витторио приказал разбить на небольшом холме. Местность вокруг Перпиньяна равнинная, благодатная для земледелия. Ночного сражения опытный кондотьер не опасался. Сотни человек в железе невозможно подвести скрытно и бесшумно, а без внезапности преимущество в ночном сражении на стороне обороняющихся. Другое дело — беспокоящие ночные вылазки малым числом. Те три десятка верховых наёмников этим непременно и займутся.

Перпиньян стоял на берегу реки Тета. Той самой, вдоль которой стоял и город Прад, уже знакомый Санче. Здесь на равнине Тета растекалась шире и, соответственно, была мельче, а течение медленней. Река уже не являлась препятствием для конницы. Здесь легче было найти брод, чем глубокий омут. Стены города возвышались на противоположном берегу Теты, а войско Ампурьяс перешло на сторону, обращённую к Нарбуно, и встало лагерем у дороги. Лагерь Конфлана располагался на этом же берегу, но ближе к реке так, чтобы у конницы была возможность перехватить вылазку из Перпиньяна при переходе через реку.

Поутру войску придётся покинуть лагерь, выдвинуться ближе к Перпиньяну и противнику, чтобы построиться на равнине. Идеальные условия для конницы. Только вот с конницей у обоих сторон было негусто. Около сотни всадников даже не разобьёшь на два отряда на фланги без риска потери, если враг атакует всей своей конницей. В предстоящем сражении конница будет выполнять роль сдерживающей силы. Будет глупостью атаковать пехоту конницей в таких условиях. Верный способ потерять конницу в ответном ударе и, как следствие, проиграть сражение. Нет, завтра конница будет сражаться с конницей. Или не будет драться вовсе. Решающей будет стойкость пехоты.

От стойкости пеших воинов мысли Витторио перескочили на басков. Или васков, как их называла Санча. Их было много в наёмном войске. Не то, чтобы это были страшные и умелые воины, но недостатки компенсировала та самая стойкость. А ещё васки были прекрасными застрельщиками — на загляденье умело бросали свои тяжёлые дротики. В отличие от прочего наёмного сброда васки с определённым пиететом относились к домине Санче. Похоже, приязнь у них была взаимной, Санча также привечала васков. Её гвардия состояла исключительно из этого людского племени и, что характерно, их было уже не перекупить.

Витторио иногда встречал такое у самых отпетых наёмников-головорезов. Какая-то наивная сентиментальная жилка, у каждого своя, но затронь её, и ради этого чувства тот отринет самое ценное — деньги. С гвардией Санчи приходилось считаться. Витторио не боялся этих васков, ревностно охраняющих Санчу, но принимал в расчёт. Он не был врагом Санчи и не хотел бы им становится, испытывая уже к ней симпатию, но понимал, что может сложиться ситуация, когда ему придётся пойти против её интересов, и Санча несомненно запишет его в ряды своих врагов. Однако Витторио приложит все усилия, чтобы такого не случилось. Что-то подсказывало кондотьеру, что в будущем Санча окажется очень интересным и щедрым нанимателем. А может, и не только. Сейчас Санча юна, неопытна, да и «не его поля ягода», но когда Её милости станет не мил Его милость виконт, а он уже немало раздражает Санчу, то, как знать, как знать…

* * *

Пешие порядки Ампурьяс выстроились в три ряда — три сотни копейщиков. По центру стояли лучшие воины. Это считывалось по блеску доспехов и оружия. В центре кольчуги блестели в лучах встающего солнца чаще. Конница Ампурьяс расположилась позади копейного строя, чтобы иметь равные возможности для флангового обхвата с любой из сторон. Конница Конфлана ожидаемо осталась на берегу Теты в близости стен Перпиньяна.

Наёмное войско Санчи зеркально повторило построение. В строю было на полсотни копейщиков меньше, но Витторио не беспокоился на этот счёт. У него был козырь покрупнее — две дюжины генуэзских арбалетчиков. Единый строй копейщиков не означал единого отряда. Построение разделялось на два крыла и центр со своими командирами. Рыцарские копья (98) виконта Эмери в количестве восьми десятков всадников также выстроились компактной группой на некотором отдалении за спиной пехоты. Здесь же развернули шатёр, но с Земли было видно плохо, и все желающие наблюдать за битвой должны были делать это из седла. Обоз остался в лагере.

По традиции, прежде чем тыкать друг друга острым железом, полагалось предъявить претензии. Ничего иного ни одна из сторон от переговоров не ожидала. Навстречу друг другу выехали две кавалькады всадников по десятку человек. Как и задумывалось, сочно синее платье с широкой юбкой для верховой езды ярко выделялось среди всадников и должно быть заметным даже с далёких стен Перпиньяна. Прапоры (99) графа Руссильона и виконта Нарбуно рядом говорили о принадлежности войска сами по себе.

Прапор графа Руссильона удивил графа Ампурьяса Уго Второго, выехавшего на встречу лично, а когда он увидел Санчу, то и повеселил. Уго был крепким бородачом зрелых лет с цепким хищным взглядом. Однако взгляды, которые он бросал на Санчу, подсказывали, что веселье бородача было притворным. Он был не рад. Совсем не рад, но упускать своего не собирался. Уго слишком вложился в эту войну, чтобы сейчас взять и отступить.

Санча сдержала своё слово: молчала и не лезла вперёд. Обмен любезностями закончился довольно быстро. Граф Уго назвал виконта Эмери, «мальчишкой, сующим нос не в свои дела», и после короткой перепалки переговоры закончились. На предложение решить разногласие поединком предводителей ни одна из сторон не решилась.

Атаковать первым никто не хотел. Армии постояли некоторое время напротив, перекрикиваясь, но до выставления напоказ срамных мест дело не доходило. Войско Руссильона и Нарбуно помнили о присутствии домины, под чьими знамёнами они пришли на это поле боя, а противники ещё недостаточно распалились до этого.

— Что делает Конфлан? — спросила Санча Витторио. Её сейчас очень не хватало рослого Мушкилы. С седла невысокой кобылы, будучи сама невысокого роста, Санча плохо видела поле боя дальше построений своего войска. Ясное дело, что самое возвышенное место заняли кондотьер и виконт Эмери со своими военными советниками.

— Стоят, — односложно ответил Витторио. Он сейчас был на пике напряжения перед боем, и наличие девушки под боком его уже раздражало, хотя накануне он не возражал, рассчитывая произвести должное впечатление своим умением и талантом полководца.

Наконец, Ампурьяс, имея небольшое преимущество в численности пешего войска, решился на действия. Сквозь строй на поле боя просочились застрельщики, россыпью приближаясь к строю копейщиков.

— Арбалетчикам вперёд! — скомандовал Витторио, и его приказ продублировал рожок. Генуэзцы вышли шагов на десять перед строем. Каждого арбалетчика прикрывали два щитоносца с большими повезами-щитами.

С первого залпа до застрельщиков не дошло изменение правил на поле боя. Наоборот, после первого залпа застрельщики активнее пошли на сближение, чтобы метнуть свои дротики и некоторые даже успели, однако второй нестройный, растянутый во времени залп арбалетов нанёс приблизившимся застрельщикам столь чувствительные потери, что они поспешили отойти. Но, привычные к встречному перебрасыванию дротиками, застрельщики отошли на безопасное, по их мнению, расстояние. Дистанция была безопасной от дротиков, а арбалеты били куда дальше. Третий залп окончательно деморализовал застрельщиков Ампурьяса, и их остатки поспешили скрыться за строем копейщиков.

Копейщики Ампурьяса больше не орали, настороженно поглядывая на новинку. Нельзя сказать, что иберийцы не пользовались луками, но массового применения не было. Одоспешенному воину стрелы не представляли значительной угрозы. Даже хороший кожаный колет, как у застрельщиков-васков мог остановить стрелу, выпущенную из древкового лука. К тому же из лука ещё попасть надо. Другое дело — массированный обстрел, но столько лучников в этих краях не водилось. Здесь же явно использовались довольно мощные луки, а главное, они были в руках метких стрелков. А если они сейчас поближе подойдут?

Арбалетчики, подождав немного, действительно двинулись ближе к строю врага. Чуть позже строй копейщиков тоже двинулся вслед за арбалетчиками, но через полсотни шагов остановился. Замысел врага даже рядовым копейщикам Ампурьяса был понятен. Сейчас лучники врага подойдут поближе, чтобы обстрелять их строй, а руссильонцы подошли ближе, чтобы лучники смогли сбежать под прикрытие, если их атакуют.

Арбалетчики принялись расстреливать строй копейщиков Ампурьяса. Их стрельба по копейщикам была не такой эффективной, как по застрельщикам. Убить наповал получалось лишь изредка, но от строя копейщиков потянулись в тыл раненные, покидающие строй. Генуэзцы выцеливали слабо защищённые ноги. Здесь могла бы помочь стена щитов в два яруса, подобно римской «черепахе», но такими приёмами здесь не пользовались. Не было необходимости.

По сути, графу Уго оставалось два пути: атаковать копейщиками или атаковать конницей. И он выбрал второй вариант. Конница с топотом рванула в обход строя пехоты, чтобы растоптать кусачих арбалетчиков.

У Витторио также было три пути продолжить битву. Он мог бы пустить конницу на встречное сражение, и тогда случилась бы грандиозная свалка, в которую чуть позже подключилась бы пехота, а исход сражения определил бы, кого больше любит Бог. Совершенно дурацкий способ, на который опытный Витторио пойти не мог. У него был способ лучше — пусть конницу следом за вражеской по тому же флангу. Тогда удастся разделить сражение пешей и конной части, да к тому же у конница виконта Эмери будет преимущество в атаке сзади. Однако нельзя было медлить, чтобы не упустить момент. Уже неплохо — у врага первого сдали нервы, но Витторио выбрал третий путь.

Арбалетчики успевали не все. Точнее, арбалетчики как раз успевали сбежать за строй щитов своих копейщиков, но отставали их щитоносцы. На них рыцари Ампурьяса и собирались отыграться, но для этого им пришлось пройти слишком близко от вражеского строя, угрожающего жалами копий.

Часть отстающих щитоносцев бросила щиты, рассчитывая, что это поможет им бежать быстрее. В момент, когда голова лавины всадников, атакующих вдоль строя, поравнялась с центром и практически настигла щитоносцев, сквозь строй копейщиков просочилось три десятка гвардейцев Санчи, с ходу метнувшие свои тяжёлые дротики. Щитоносцев это не спасло. Конная лава смела их и промчалась, впитав дротики в себя. Рядом с парой десятков щитоносцев осталось четыре павших всадника и одна лошадь. Остальные раненные, если они были, удержались на конях, унося дротики, а также десяток арбалетных болтов в спинах. Часть арбалетчиков до своего бегства успели перезарядиться, потому достигнув строя копейщиков, развернулись и дождались удобного ракурса для стрельбы, разрядив свои арбалеты в кольчужные спины рыцарей. Арбалетный болт с такого расстояния вполне способен пробить кольчугу даже по уходящему на лошадях противнику. Учитывая меткость арбалетчиков, можно было бы рассчитывать, что несколько рыцарей было ранено.

Витторио от досады прикусил губу. Он рассчитывал, что урон вражеская конница получит более заметный, потому придержал виконта Эмери:

— Рано, Ваша милость! Да и близко к Конфлану лучше не подходить, — пояснил свои действия кондотьер. Конница Ампурьяса вернулась на исходные позиции, сохраняя порядки, потому от ставки Витторио не были видны никакие действия с ранеными.

— Ну что же, повторим? — обратился с шуткой к свите виконта Витторио и отдал приказ: — Арбалетчики вперёд!

Во второй раз арбалетчики вышли не столь быстро и не так чётко, как в первый. Недостачу щитоносцев восполнили васки из гвардии Санчи. Витторио это заметил и бросил одобрительный взгляд на Санчу.

Сообразив, что так он сточит свою кавалерию об застрельщиков, граф Уго решился на атаку. Загудели рожки со стороны Ампурьяс, и копейные ряды двинулись вперёд. Вслед за ними шагом стали сближаться и конница Ампурьяса.

Арбалетчики дали два залпа и поспешили скрыться — дистанция становилась пригодной для броска дротика, которыми могли бросаться не только застрельщики. Свой последний залп они дали практически в упор из-за спин и отошли в резерв. Васки, наоборот, остались позади копейного строя, чтобы метать тяжёлые дротики, для которых настало самое время.

Строй наёмников Санчи порвался сразу в двух местах. Сказалось и выучка наспех собранного войска, и лучшие доспехи копейщиков вражеского центра. Прорыв по центру смогли купировать васки совместно с арбалетчиками, напротив которых и случился прорыв. А вот на левый фланг Витторио пришлось бросить три десятка конных наёмников. Больше резервов не было. Кроме рыцарской конницы, которую пускать в дело было никак нельзя.

Оруженосец виконта Эмери, в чьи обязанности было непрерывно следить за действиями конницы Конфлана, вдруг заорал:

— Конфлан! Конфлан идёт!

Витторио и виконт Эмери одновременно привстали на стременах, чтобы разглядеть действия Конфлана. Конфлан шёл на помощь, не жалея лошадей, судя по пыли, которая поднялась следом. Это, конечно, ошибка, к полю битвы коню подойдут уставшими под тяжёлыми седоками, но запахло разгромом. Витторио выглядывал вдали войско, которое должно было выйти из города. Неужели они проспали этот манёвр врага? Виттрорио и виконт Эмери переглянулись. В их взглядах уже не было былой неприязни. Им предстояло вступить в бой плечом к плечу и, могло статься, погибнуть вместе.

— Подведём фланг их конницы под арбалетчиков!

— А если они атакуют с обеих сторон одновременно?

— Тогда нам конец! — отрубил Витторио, надевая шлем. Он обернулся к Санче:

— Ваша милость, будет лучше, если Вы вернётесь в лагерь и дождётесь исхода сражения там. Возможно, что граф Руссильон ещё успеет прийти на помощь. Если же дело обернётся поражением, скачите в Нарбуно, меняя коней, но не останавливайтесь на отдых.

— Возьмём левее, виконт Эмери!

Вокруг Санчи закружились шестеро верховых гвардейцев под командованием Зумара.

— Ваша милость? — поросил Зумар.

— Подождём ещё немного, Зумар, — ответила Санча. Её лицо покрылось красными пятнами сильного волнения.

Дальше произошло то, чего не ожидали подавляющее большинство участников битвы при Перпиньяне.

Конница Ампурьяс не спешила атаковать выстроившихся для боя рыцарей виконта Нарбуно. Граф Уго тоже заметил спешащую на помощь кавалерию Конфлана и намеревался объединить усилия, чтобы как можно быстрее разгромить врага, пока Вьехо (100) не проснулся в своём городе, проспав манёвр Конфлана. Ему всё же следовало предпринять вылазку, чтобы связать Конфлан боем, но старый чёрт не рискнул.

А конница Конфлана с криками «Конфлан!» со всего разгона опрокинула выстроившуюся для атаки конницу Ампурьяса, не ожидавшей удара в спину!

Лязг металла, ор и визг лошадей был таким сильным, что его никак не могли пропустить даже увлечённые дракой копейщики. Местами ряды врагов даже отпрянули друг от друга, чтобы осмотреться и понять, что происходит. Те воины Ампурьяса, что перестали драться, уже не спешили снова в бой. Их противники тоже не торопились. Так, потихоньку сражение затихло, и копейщики Ампурьяса стали складывать копья на землю, показывая, что сдаются. Бегство было невозможным и означало гибель под мечами всадников, а так наёмникам могли даже предложить новый контракт.

97 — На военный совет кого попало не пускали. Единственный наёмник на совете был Витторио, но и он был признанным бастардом, потому подобное обращение могло показаться кому-то спорным по роду его занятий, но не по происхождению.

98 — Рыцарское копье — личный отряд рыцаря-феодала, состоящий из самого рыцаря, его наёмной дружины и, возможно, мелких вассалов, слишком бедных и мелких, чтобы содержать свои отряды. Хотя наличие нескольких рыцарей в отряде могло уже означать конруа, наподобие разгромленного отряда сопровождения Санчи.

99 — Прапор — небольшое личное знамя с гербом.

100 — Вьехо — Старый, прозвище графа Гийлабера Второго.

Глава 16

Небольшая возвышенность, на которой располагалась ставка виконта Эмери и Виттрорио, наконец, освободилась. Санча заняла место повыше и привстала на стременах. Отсюда она могла видеть, как конница Руссильона, всё же покинувшая город, медленно переправлялась через Тету. Всадников было меньше, чем помнилось Санче и совсем мало, чтобы как-то повлиять на ситуацию. Мысль о потерях в войске Руссильона ужаснула Санчу. Санча впервые задумалась, а не совершила ли она ошибку, и не приведут ли её действия ещё большую беду в Руссильон.

Тем временем конница союзников выстроилась перед восстанавливающими порядки рыцарями Конфлана. Конфлан ещё только обозначал свой строй, выставив вперёд первую линию рыцарей с лучшими доспехами. Позади них остальные быстро собирали трофеи и приходовали пленных. Выжившие Ампурьяс предпочли сдаться Конфлану. Выжил ли граф Уго?

Конфлан уже окупил войну. Выжившие рыцари дадут выкуп, а если в плен угодил граф Уго…

Копейщики Ампурьяс стали кучковаться группами. Пешцы, также как и в войске Санчи, были преимущественно наёмниками и сейчас разбивались на группы вокруг своих предводителей. Сложенные на землю копья лишь обозначали их готовность сдаться, но в случае если им не предложат приемлемых условий, то они вполне могли поднять копья и подороже продать свои жизни. Потому наёмное войско Санчи сохраняло строй, ожидая, когда командование проведёт переговоры. Однако у командования имелись дела поважнее. Витторио и виконт Эмери выступили вперёд. Санча прижала шенкели и подалась вперёд, побуждая кобылу сразу перейти в галоп. Санча спешила присоединится к переговорам, увлекая за собой шестёрку охраны. Теперь, когда настало время политики, ей не следует позволять союзникам самостоятельно решать её судьбу и судьбу Руссильона.

Отряд из Перпиньяна численностью около сорока всадников, наконец, приблизился, заходя в тыл копейщикам Ампурьяса, и там остановился, чем прибавил волнений в рядах наёмников. От отряда отделилась пара всадников, которые также поспешили присоединиться к переговорам, намечавшимся на противоположном фланге поля битвы, где напротив стояли рыцари Нарбуно и Конфлана. Конфланцы не торопились, потому и Санча, и руссильонцы не опоздали.

— Домина Санча! Счастлив видеть Вас в добром здравии! — заявил рыцарь руссильонцев, снимая шлем.

— Кабальеро Рамон! Видела по пути сюда во что превратился Ривзальт, — Санча с сожалением поджала губы. Ривзальт был владением кабальеро Рамона — вассала её отца.

Санче очень хотелось спросить Рамона где же отец, но… Если молчит Рамон, то промолчит и она. Однако виконт Эмери после представления руссильонцев закономерно поинтересовался:

— А что граф? Я надеялся увидеть его во главе войска.

— Граф ранен, но будет счастлив принять Вас, виконт Эмери, в Перпиньяне, — Рамон перевёл взгляд на Санчу, но более ничего не стал добавлять. А Санча заметила, что Витторио пристально за ней следит.

«Начинается», — подумала Санча. Её битва только начиналась.

Тем временем Рамон уклончиво отвечал на вопросы виконта и Витторио о положении дел в Перпиньяне и численности войска. Мимо внимания обоих не могло пройти малочисленность конницы Руссильона, вышедшей за ворота города. Да и запоздалая реакция тоже говорила не в пользу того, что в Перпиньяне всё в порядке. Нужно отдать должное сообразительности Рамона, но новость об обручении Санчи с виконтом Эмери не произвела на него впечатления. Похоже, чего-то подобного он и ожидал, увидев Санчу.

Кружево слов между кабальеро Рамоном и виконтом Эмери прервало появление делегации от Конфлана. Три всадника, один из которых был явно из простых воинов, держался чуть позади, но всё равно выделялся своим скакуном. Вороной рослый жеребец шёл радостно фыркая, словно ещё не остыл после сражения. Конфлан ожидаемо представлял виконт Гильом.

Виконты чопорно обменялись приветствиями, в ходе которого Санча еле заметно кивнула Ланце, сопровождающего виконта Гильома, и словно не заметила третьего воина, коим был Икац на Мушкиле. Нижняя часть лица Икаца была прикрыта кольчужным клапаном на тесёмках, потому никто из присутствующих гвардейца Санчи не узнал, а на коня они и раньше не обращали своего внимания. Ланца ответил Санче поклоном в седле, прижав руку к груди.

Витторио тоже больше не лез вперёд. С окончанием основного сражения общее руководство перешло обратно к виконту Эмери. Виконт Эмери был заметно раздосадован тем обстоятельством, что не смог показать себя в этом сражении и внести свой решающий вклад, как ему мечталось. Чтобы наконец эта холодная красавица восхитилась им. Его раздражение частично перешло на виконта Гильома, которому Эмери тоже постарался показать, кто тут главный и ради чего, а точнее кого, война. Гильом такое отношение тоже заметил, потому после того, как виконт Эмери упомянул себя в качестве жениха Санчи, Гильом высказался без обиняков:

— Вы, виконт, стали женихом красавицы Санчи лишь по одной причине: архиепископ Далмаций не желает усиления графства Сердани и потому сплутовал при заключении этого брачного союза, не только проигнорировав моё сватовство, но и интересы самой домины Санчи и графства Руссильон. Потому мы с Вами выясним этот вопрос, как полагается кабальерос, и пусть нас рассудит Бог!

Нарбунцы оторопели от такого поворота, переглядываясь. Витторио снова внимательно посмотрел на Санчу, но та переводила взгляд с одного виконта на другого, гневно взирающих друг на друга, но никаких других чувств Санча не проявляла, то ли сохраняя самообладание, то ли так и планировалось?

Советники Эмери обменялись репликами шёпотом, и один из них заявил:

— Сеньоры, Вы слишком разные по возрасту. Виконт выставит замену!

Ясное дело, что отказаться совсем от поединка у виконта Эмери не было никакой возможности без потери чести и достоинства, но и шансов в поединке с виконтом Гильомом также не наблюдалось. Разве что по случайности. Например, конь Гильома с разбегу угодит копытом в сусличью нору, и виконт сам сломает себе шею.

Гильом усмехнулся на предложение советника и заметил виконту Эмери:

— В спальне Вы тоже выставите замену, виконт?

Вспыливший виконт Эмери схватился за рукоять меча, но его руку перехватил советник. Виконт Гильом с ехидной усмешкой наблюдал за этим, но, не дождавшись ничего другого, ударил словесно ещё раз:

— Вы можете прятаться за чужими спинами сколько угодно, но мои рыцари вытащат Вас на свет!

Виконт Конфлана развернул своего коня и ускакал к своим рыцарям.

— Стройтесь, кабальерос! — прежде чем ускакать вслед за своим господином бросил Ланца.

Нарбунцы по очереди посмотрели на Рамона де Ривзальта и Виттрорио. Де Ривзальт пожал плечами, что можно было истолковать как «сами разбирайтесь», а Витторио коротко кивнул, соглашаясь помочь. Отметив это, Санча развернула коня, чтобы вернуться в ставку, и тоном не допускающим возражений бросила кондотьеру:

— Капо Витторио, следуйте за мной!

Витторио подчинился, ему в любом случае командовать своими пешцами, а делать это проще из ставки. Арбалетчики уже подтянулись на левый фланг, поближе к нарбунской коннице, а три десятка всадников продолжали контролировать ампурьяских копейщиков, находясь за правым флангом построения.

Санча вернулась в шатёр, разбитый рядом с холмиком ставки, прошла внутрь в глубину.

Витторио стремительно шёл за ней следом. За ним следовали двое васков из гвардии Санчи — Зумар и Кепа. Витторио начал говорить раньше, чем Санча обернулась, выражая своё нетерпение и, чего уж там, накопившиеся за день возмущение:

— Вам следовало поставить меня в известность о Вашем договоре с Конфланом, Ваша милость!

— Что Вы имеете в виду? — не признавалась Санча в своей причастности к заговору.

— Ах, бросьте, Ваша милость! Тот молодец из сопровождения виконта Конфлана! Я видел его среди Ваших васков, — Витторио вздохнул-выдохнул и сменил тон:

— Я восхищен Вашей милостью! Это было… — Витторио неопределённо помахал кистью в воздухе, подбирая слово, — блестяще! Но Вам следовало предупредить! Тогда я бы действовал по-другому!

— Вы и будете действовать по-другому! Мы не будем вмешиваемся в спор Нарбуно и Конфлана!

— Мне очень жаль, Ваша милость! — Витторио сожалел искренне. — У меня вполне чёткий приказ от Его высокопреосвященства — защищать Вас от поражения, а Вашего жениха от смерти.

— Зумар, — тихо произнесла Санча, не мигая глядя в глаза Витторио.

Васки за спиной Витторио ударили своими короткими метательными копьями. Сам Витторио в это время заворожённо смотрел в глаза девушки, но рефлексы битого жизнью волка не подвели. Он развернулся с уходом с линии удара вокруг опорной ноги и одновременно с этим, выхватывая меч и нанося удар. От удара Кепы, нацеленного в шею или в затылок, он увернулся, наконечник скользнул по наплечнику и пригладил щеку, слегка прорезав кромкой кожу. Из-за промаха Кепа провалился и сблизился с Витторио на расстояние, с которого тот доставал его ударом меча. Зумар бил хитрее, в подколенную ямку. На его счастье, удар пришёлся как раз в опорную ногу, вокруг которой Витторио и разворачивался, потому, хотя нога и повернулась, но колено осталось почти на прежнем месте, и наконечник копья Зумара перерубил связки на внутренней стороне. Нога Виттрорио от такого удара подкосилась, и его удар сменил направление, ударив Кепу не наискось, а горизонтально в область шеи. Бармица немного задержала удар, но раздвинувшееся кольчужное полотно всё равно открыло незащищённое горло. От встречного удара мечом Кепа отшатнулся и упал навзничь, перехватив ладонью вскрытое горло. Витторио припал на колено, но смог перехватить второй удар Зумара, частично сбив его мечом и перехватив рукой древко у наконечника копья. Витторио, сжав древко железной хваткой, сильно дёрнул копьё на себя. То же самое сделал и Зумар, но его противник был тяжелее, и центр тяжести располагался ниже из-за приседа на колено, потому это состязание выиграл Витторио. Поступи Зумар благоразумно и выпусти копьё, то рывок всё равно привёл бы его на большой шаг ближе к Витторио, и тому оставалось лишь выбрать место для удара. Однако Зумар струхнул.

Зумар испугался до такой степени, что собственная смерть ему показалось сущим пустяком. Они с Кепой провалили дело, а ведь домина предлагала им действовать втроём. Однако Зумар перемудрил, посчитав, что это слишком насторожит итальянца. Сейчас он был готов жизнью свою заплатить на жизнь Витторио. Зумар выпустил копьё, но лишь для того, чтобы выхватить кинжал и, бросившись на Витторио, сбить того на землю. В борьбе с коротким клинком у него был шанс.

Копьё осталось в руках Витторио. Его он и использовал как рычаг, принимая тело васка на древко, и разворотом плеч направляя тело Зумара через и мимо себя в землю. Из-за броска Зумара Витторио не успевал со встречным ударом мечом, пространства для удара не оставалось, но благодаря мечу он смог частично заблокировать удар гвардейца кинжалом. Клинок вскользь прошёлся по высокому воротнику кольчуги. Перебитое колено из-за проворота на нём, пусть и в наколеннике, прострелило болью, что на удар сердца задержало добивающий удар мечом по васку, но больше времени у капо Витторио не оказалось.

Схватка длилась время, за которое Зумар успел сделать три удара. Всё это время за спиной Витторио находилась вздрагивающая от каждого удара Санча. Рука Санчи лежала на рукояти мавританского кинжала и в момент, когда Зумар кинулся на Витторио, а тот стал поворачиваться на своём колене, Санча сделал шаг вперёд и вправо, оказавшись аккурат за спиной Витторио и, выхватив кинжал обратным хватом, зряче нанесла ему удар сверху вниз в шею выше воротника кольчуги.

Жизненные уроки Санча впитывала быстро, потому после удара не стала смотреть, как когда-то на де Бланшфора, а отпрыгнула назад, рванув кинжал из раны. Кинжал от рывка разворотил канал ранения и из него фонтанчиком брызнула кровь. Кинжал не вышел целиком, и Санча, испугавшись брызнувшей крови, выпустила рукоять.

Слабо отмахнувшись мечом, Витторио прохрипел:

— Перфида лупа (101), — и завалился набок. К нему снова метнулся Зумар и доделал дело.

Кровь Витторио попала прямо ему на лицо, поэтому когда он поднялся, то был похож на демона, испившего человеческой крови. Санча подошла к Кепе. Кепа задыхался, кровь заливала его перебитые трахеи, перекрывая доступ воздуха в лёгкие. Помочь ему Санча ничем не могла, и она просто взяла его за руку. Увидев Зумара, Кепа улыбнулся, словно только неопределённость с выполнением последнего задания держала его. Он ушёл с улыбкой. Только вот смерть исказила его черты, оставив на лице вместо улыбки хищный звериный оскал.

В шатёр заглянул Генца. Его глаза округлились.

— Никого не впускать! — распорядилась Санча. — Вода есть?

Генца без слов протянул свою флягу. Санча взяла и обернулась к Зумару:

— Смой кровь!

Зумар протянул было руку за флягой, но Санча отрицательно замотала головой:

— Я полью.

Смущение Зумара не было видно под плёнкой крови, ему пришлось принять услугу от высокородной. Если это будет делать Генца, то не Санче же охранять вход в шатёр?

Осмотрев мокрого Зумара, Санча с сомнением хмыкнула, но решила, что сойдёт. Пятна крови сейчас на многих.

— Ступай к арбалетчикам, как договаривались. Если наёмная конница подойдёт слишком близко — действуй по обстоятельствам.

Зумар, не смея поднять глаз на домину, не уходил. Он встал на одно колено и склонил голову.

— Нет времени на извинения, Зумар. Ступай, выполни, что должен.

Зумар кабанчиком вылетел из шатра. Санча не собиралась облегчать его терзания — Зумар с чувством вины был ей гораздо полезнее.

В шатёр снова заглянул Генца:

— Руссильонцы скачут сюда, Ваша милость!

— Все?

— Нет, двое. Те же, что были на поле.

Санча оглядела себя на наличие пятен крови, вздохнула-выдохнула несколько раз, успокаиваясь, и вышла из шатра на встречу.

Подъехавший де Ривзальт спешился, передав повод своему эскудеро, оставшемуся в седле. Сам де Ривзальт подошёл к Санче и поклонился.

— У меня есть весть, предназначенная только для Ваших ушей, — рыцарь намекал, что лучше зайти в шатёр, но Санча поступила по-другому:

— Подойдите ближе, кабальеро.

Де Ривзальт подошёл почти вплотную, на расстояние вытянутой руки, пригнувшись словно в поклоне, он произнёс:

— Ваш отец плох, рана довольно серьёзна. К тому же возраст…

Санча прикрыла глаза. Снова открыла, и в её серых глазах блеснула сталь. Рамон де Ривзальт всё это время жадно следил за ней и, уловив в открывшихся глазах то, что искал, удовлетворённо кивнул:

— Я не очень хорош в политике и, действуя по своему разумению, могу помешать Вашим планам, но если Ваша светлость отдаст приказ — я атакую победителя.

Но вместо ожидаемого ответа, Санча спросила:

— Настолько плох, что Вы назвали меня светлостью?

— Все мы в руках Господа, — совершенно серьёзно ответил Рамон де Ривзальт, показывая, что в выздоровление графа не верит.

Санча задумалась и перевела взгляд на выстроившихся рыцарей с двух сторон и отряд арбалетчиков, к которым со спины для прикрытия подошли её гвардейцы. На самом деле, это лишь выглядело так со стороны. У гвардейцев была другая задача — не допустить вмешательства генуэзских арбалетчиков в сражение.

Де Ривзальт терпеливо ждал ответа и уже сожалел о сказанных словах. Ведь Санча так юна и предложенное де Ривзальтом может показаться ей недостойным. Де Ривзальт рисковал своим будущим местом при графском дворе. Неужели он ошибся, и жёсткий блеск в глазах Санчи, напомнивший ему о её отце, всего лишь померещился? В самом деле, Рамон, Вы сошли с ума! Откуда в столь юном сердце взяться такому коварству⁈

Санча же не думала о моральной стороне вопроса. Она выбирала. После вести де Ривзальта об отце до Санчи дошло, что выбирать мужа ей следует не столько как женщине, но как графине. И выбор был неоднозначен. Виконт Эмери Санчу не привлекал, как мужчина. Санча даже опасалась, что в будущем он станет ей противен. Зато виконт был слабым правителем, он был управляем и для Её светлости предпочтительнее. В отличие от Гильома. Виконт Конфлана был опасен, своенравен и к тому же умён. Санча смущалась, когда представляла его своим мужем. Сможет ли она ему подчиниться? Захочет ли?

Время вышло.

— Мой командант (102), ступайте к рыцарям и следите за прапором с моими цветами, — Санча указала на воткнутый рядом с шатром прапор с гербом Руссильона. — Увидите размахивание прапора из стороны в сторону — атакуйте!

Де Ривзальт просветлел лицом, слегка поклонился головой и побежал к своей лошади, с разгону запрыгнув в седло, не касаясь стремян. Руссильонцы галопом умчались к своей позиции.

Тем временем рыцари заканчивали выстраиваться и ждали сигнала. Конфлану требовалось больше времени, они только что поучаствовали в сшибке, а виконт Эмери ждал, когда же арбалетчики откроют стрельбу.

Арбалетчики ждали приказа. За ними выстроились васки, с которыми они сегодня уже неплохо повоевали вместе. Только вот васки стояли напряжённо, держа наготове на плече свои тяжёлые дротики. В кого они здесь собирались их метать? Командира арбалетчиков Пьеро Фригоза поначалу поведение васков повеселило. Но приказа всё не было и не было. Пьеро заметил, как некоторое время назад к васкам подъехал их глава Зумар. Что-то изменилось. Опытный наёмник почувствовал что-то. Он стал чаще оборачиваться на васков. Ему не нравились их взгляды. В конце концов, Фригоза не выдержал и пошёл прямо к Зумару.

— Что происходит, капо Зумар? — тихо спросил арбалетчик командира васков, хмуро взирающего на генуэзца.

— Мы не вмешиваемся, капо Пьер, — в тон ему тихо ответил Зумар.

— Полагаю, у команданте другое мнение? — удивился Фригоза.

— Командант Витторио мёртв.

Фригоза удивился, но поверил сразу. Зумар неуловимо напрягся, готовый к бою. Уж опытный генуэзец такого не заметить не мог. Фригоза снова оценил обстановку. Васки были готовы нашпиговать своими дротиками арбалетчиков, неожидающих нападения со спины.

— Почему, капо Зумар?

— В Евангелии сказано: «невозможно служить двум господам». Он забыл об этом. Мы служим домине Санче и тот, кто отказывается выполнять приказ — предатель. Ты тоже?

Фригоза сглотнул.

— У меня кондотта (103) с архиепископом

Зумар слабо покачал головой:

— Невозможно служить двум господам — забыл? Кто-то из вас уже нарушил… кондотту.

— Мне нужно обсудить это с компани (104).

Зумар подумал, взвесил и ответил:

— Кто повернёт арбалет — конец разговорам!

Фригоза понятливо кивнул и отошёл к своим арбалетчикам. Первым делом он скомандовал:

— Арбалеты на упор!

Арбалетчики недоумённо переглядываясь, выполнили команду, уперев стременем арбалета в землю. Далее Фригоза тихо объяснил компани ситуацию. Арбалетчики стали оглядываться на васков, стоявших в дюжине локтей за их спинами.

Вскоре Фригоза вернулся к Зумару.

— Мы выполняем приказы Её милости.

Зумар удовлетворённо кивнул:

— Её милость предлагаем вам кондотту на два года, если решите остаться.

— Это непростой вопрос, капо Зумар. Я отвечу позже. Но мы благодрны Её милости за щедрое предложение.

Зумар с Пьеро вежливо раскланялись. Фригоза, вернувшись к арбалетчикам, скомандовал:

— Разрядите арбалеты! — и тихо добавил, — Не будем раздражать васков.

Арбалетчики сняли болты и спустили тетивы. После разрядки арбалетов васки опустили свои дротики.

Рыцари Конфлана начали движение шагом навстречу. Нарбунцам ничего не оставалось, как последовать их примеру. Когда до сшибки оставалось времени на три-четыре вздоха, всадники с обеих сторон резко ускорились, переведя коней с рыси на галоп.

101 — Perfida lupa (латин.) — игра слов, может означать «коварная волчица». А ещё lupa римляне на жаргоне называли проституток.

102 — Comandant — здесь в значении «полководец».

103 — Condotta — контракт наёмника. От этого слова произошло слово кондотьер.

104 — Compagni — товарищи (итал.)

Глава 17

Силы были примерно равны. С обеих сторон по семь-восемь десятков конных рыцарей. Разве что у приграничного Конфлана военного опыта было больше.

Гильом корил себя: «Что я творю? Неужели это всё ради девчонки? Стоит ли Руссильон этого?»

Мальчишка Эмери не оказался полным дураком, и даже провокации Гильома не заставили того выйти на поединок. Убил бы щенка, и дело с концом. Лобовая сшибка — хуже для рыцарской конницы не придумаешь. Не предназначена она для этого. Будут большие потери. Об этом заранее сокрушался Гильом. О себе Гильом не думал. Его будут прикрывать. Точно также как и мальчишку Эмери. Но Гильом может за себя постоять в бою. Он не знал ещё как, но он заставит Санчу за это всё заплатить.

Нарбунцы дрогнули, перед сшибкой сменив направление удара, немного свернув влево. По крайней мере, так показалось Гильому, но он ошибался. Соприкоснувшись флангами конных клиньев, основная масса всадников пробежала мимо противников. Лошадей трудно заставить идти в лоб, потому когда скакуны увидели возможность пробежать мимо увильнувшего противника, то ничто не в силах было заставить довернуть их вправо в самую свалку. Манёвр нарбунцев не был трусостью. Конница Конфлана, пробежав мимо, невольно подставляла свой фланг арбалетчикам. Командир нарбунцев справедливо решил, если арбалетчики не стали стрелять по коннице Конфлана, то произошло это из-за неблагоприятного расстояния, и он сделал всё, чтобы подвести врага под убийственный даже для одоспешенных рыцарей залп арбалетчиков.

Конфланцы рысью заложили дугу перед строем арбалетчиков, которые не собирались стрелять, а конфланцы не думали их атаковать. Выстроились снова. На этот раз поперёк линии соприкосновения войск — ровно посередине между копейщиками противных сторон.

На месте сшибки осталась пара десятков убитых и раненых с обеих сторон, а также несколько лошадей, чьи поводья или стремена не смогли освободиться от поверженных всадников. К ним бежали слуги с обеих сторон, похватали своих и поспешили убраться от опасности уже начинающих разбег отрядов.

Снова опустились копья, и кони перешли на галоп. Сшибка! Воздух наполнился грохотом и визгом лошадей.

— Конфлан!

— Нарбуно!

Рыцари потеряли энергию разгона, смяв передние ряды и перемешавшись. Пошла рубка на мечах. Звон металла, ржание и хрип лошадей, крики остервеневших бойцов далеко распространялись над полем боя. Им молча внимали, не сводя глаз, все остальные участники битвы у Перпиньяна.

Ещё чуть-чуть. Ещё. И вот сказалось преимущество в боевом опыте рыцарей Конфлана. Часть рыцарей Конфлана охватили фланг нарбунцев. По центру конфланцы также глубоко врубились в строй нарбунцев, и зажатый фланг нарбунцев стал быстро сдавать. Похоже, конфланцам удалось вырезать центр с предводителями, сохранив часть своих тяжеловооружённых рыцарей первой линии.

Казалось, что сражающихся осталось едва ли половина.

К ставке подскакал минейр (105) конных наёмников. Санча взглянула на Генцу, тот сглотнул от волнения и распорядился оставшимся гвардейцам:

— Двое в шатёр! Маттин, ты со мной, заходим сразу за наёмником. Если что — основное дело за нами!

Маттин понятливо кивнул. О трупе в шатре гвардейцы уже знали.

— Где команданте? — поинтересовался прямо с коня подъехавший наёмник.

Санча показала взглядом на шатёр и вошла внутрь. Спешившийся наёмник шагнул следом. За ним, отставая на три шага, вошли Генца и Маттин. Санча отошла влево к пологу шатра под неудобную руку наёмника. По центру шатра лежал на впитавшемся в землю кровавом пятне командант Витторио. За телом стояли два васка на изготовку.

Наёмник стрельнул глазами по сторонам, прекрасно осознавая наличие двух васков за спиной. Напрягся, но дёрнувшуюся руку опустил.

— Что это значит, Ваша милость? — к наёмнику вернулись, присущие воспитанным людям манеры обращения с благородными.

— Он не выполнил приказ, — ответил за его спиной Генца.

— Что планировал Витторио? Отвечай! — резко спросила Санча.

— Ничего такого, — побледнел наёмник. — Нам приказал архиепископ хранить жизнь виконту Эмери и добиться для Вас победы.

— Кому нам?

— Ему, — наёмник кивнул головой на труп Витторио, — мне и Фригоза.

Наёмник понимал, что его жизнь зависит даже не от правдивости его ответов, а от того, насколько им поверит эта девчонка, оказавшаяся вовсе не «мягкой куклой», как шутили промеж себя наёмники.

— Именно в такой последовательности? Сначала виконт, потом я?

Наёмник снова нервно сглотнул. Девчонка с ходу поняла подоплёку приказа архиепископа. Он кивнул.

— И что с тобой делать?

До наёмника дошло, почему арбалетчики не стреляли. Фригоза переметнулся! Ему следует подсуетиться, иначе васки насадят его на эти вертела в руках, а его отряду предложат выбрать нового минейра. Он еле успел остановить почти сорвавшиеся слова оправдания. Вместо этого наёмник хрипло, но твёрдо произнёс:

— Как прикажете, Ваша милость!

— Даже если я прикажу броситься на меч?

— То грех самоубийства. Лучше от чужой руки. Но если позволите пару соображений… — наёмник пришёл в себя, и его голова заработала, ища выход.

Санча удивлённо подняла левую бровь:

— Позволяю.

— Руссильон привёл мало конницы, и я не понимаю причины, кроме той, что больше нет. Конница Вам очень нужна. Это первое соображение. А второе… За феод, Ваша светлость, у Вас не будет более преданного человека!

— Феод — не плата наёмнику! Его заслужить должно!

Поймавший кураж наёмник не отступал:

— Испытайте меня! Пусть будет как заслуга за два года непорочной службы.

— Почему ты называешь меня светлостью? — вдруг с подозрением спросила Санча. — Я дочь графа.

— Чутьё у меня, что это очень ненадолго, Ваша светлость!

— Как тебя зовут, воин?

— Хосеп Кавайес (106)

— Три года, Хосеп Кавайес.

Наёмник радостно рухнул на колено, больше не опасаясь резким движением призвать стальное жало в свои внутренности.

— Какие будут распоряжения?

— Следи за действиями руссильонцев. Поддержишь их, если начнут действовать.

Даже Санча понимала разницу между рыцарской конницей и конными наёмниками. Последние относились к лёгкой коннице и не могли действовать в едином строю против тяжёлой конницы. Наёмник явно порывался что-то спросить, но поборол своё любопытство, спиной вперёд покинув шатёр.

— Может, переместимся поближе к гвардии? — предложил Генца, всё ещё не доверяя минейру наёмников. Вдруг ударят, а их здесь всего четверо.

— Ждём здесь. Пусть кто-то неотрывно смотрит за ними. И держи наготове лошадей. Если что, бежим к де Ривзальту.

Санча вышла из шатра. Бой рыцарей подходил к концу. Часть нарбунских рыцарей, сгруппировавшись, стала выходить из свалки сражения, явно кого-то спасая или просто вынося тело. Это у них не получилось. Десяток рыцарей вырвались пустыми и отошли подальше. Что характерно под защиту копейщиков Санчи нарбунские рыцари не пошли.

Конфланцы радовались, собирали трофеи и пленных. К месту свалки подбежали слуги конфланцев. Слуги нарбунцев остались на месте. Им оставалось лишь наблюдать, когда им позволят забрать тела павших. Раненых определят в плен.

Со стороны позиций Конфлана чёрной стрелой промчался всадник на вороном жеребце, направляясь прямо на ставку Санчи. Всадник соскочил с жеребца поблизости и побежал к Санче. Однако его конь не отставал, подошёл вместе со своим седоком обок.

— Виконт Эмери мёртв! — без лишних слов начал доклад Икац. — Нарбунцы пытались его вынести, но не смогли. Тело видел сам — мертвее мёртвого. Виконт Гильом ранен копьём в бок. Он с раной сражался. Рану сам не видел, видел прореху в доспехе. Узкая. Должно быть, доспех сдержал наконечник копья и не пустил глубоко. Когда я ушёл, виконт был ещё на ногах. Тут уж как Бог даст.

Икац шумно перевёл дух. Казалось, он выдал доклад на одном дыхании.

Санча всё это время смотрела на Мушкилу. Когда Икац закончил, девушка задумалась о чём-то и тихо сказала неизвестно кому:

— Да. Пусть Бог рассудит.

Затем подошла к коню и обняла его за шею:

— Я беспокоилась за Вас, Ваша милость!

Мушкила радостно всхрапнул. Икац обнял Генцу:

— Мы победили, дядя!

Икац праздновал успешное окончаниие своей миссии. Энергия и задор переполняли его.

— Эгей-гей! Мы победили! — Икац выхватил из земли прапор со знаменем Руссильона и стал махать им. — Мы победили!

— Стой, дурак!

— Брось, баран!

Генца обхватил тщедушного Икаца за плечи, заваливая его на землю. Но было поздно. Конница Руссильона начала свой разбег.

105 — Menaire– вожак, предводитель (окситан.)

106 — Кавайес, скорее всего, не родовая фамилия, а прозвище. Cavalh (окситан.) — лошадь.

Глава 18

Пленённый виконт Гильом содержался в графском замке Перпиньяна с большим почётом. В том смысле, что ему был выделен отдельный покой с почётным караулом. Или стражей. Гильом ещё не выяснял, запрещён ли ему выход из комнаты, поскольку передвигался без посторонней помощи с большим трудом.

В комнате постоянно находилась сиделка, готовая выполнить любой каприз виконта, но Гильом не капризничал. Не было настроения, Гильом был в печали. Его надула девчонка.

За такое может прилипнуть нехорошее прозвище. Лучше бы его убили тогда на поле боя или помер бы от раны. Всё лучше, чем оказаться живым посмешищем. А уж как перед отцом стыдно…

В комнату вошёл долговязый васк, вежливо поздоровался и оглядел комнату. Пододвинул к постели виконта небольшое креслице, но не слишком близко. Ещё раз критически оценил взглядом расстояние и, оставшись удовлетворённым, остался стоять позади кресла. Сиделку васк выгнал.

В комнату вошла Санча. Выглядела девушка, как настоящая графиня. Сложный головной убор, обтянутый белой тканью, создавал впечатление, будто на голове девушки приподнялись крылья хищной птицы. Лицо обрамляла та же ткань, закрывая подбородок и шею, что подчёркивало яркие черты юного лица. Сплошная вышивка скрывала собственный цвет ткани лобы, напоминая окружающим о знатности и богатстве. На пальцах сверкали золотые перстни с самоцветами. Немного выделялся и бросался в глаза серебряный пояс с кинжалом.

Гильом сразу узнал свой подарок, и, как ему показалось, Санча отметила это. Значит, надела пояс не случайно.

«Издевается?» — мрачная тень легла на и без того хмурое и бледное лицо Гильома.

— Зумар, иди, — приказала Санча. Васк безмолвно вышел.

— Как Вы себя чувствуете, Ваша милость? — Санча присела в приготовленное Зумаром кресло.

— Как связанный баран перед стрижкой, — мрачно отозвался виконт.

— Я Вас понимаю, виконт Гильом, — хихикнула Санча, но тут же серьёзно добавила: — Я в гостях у Вас чувствовала себя также.

Гильом промолчал. Упрекать Санчу в нарушении уговора он считал умалением своей чести. Не хватало только, чтобы девчонка, издеваясь, поинтересовалась какой такой уговор он имеет в виду. Нет, такого удовольствия он ей не предоставит.

— И всё же, Ваша милость, спрашивая о самочувствии, я имела в виду Вашу рану.

— Спешу Вас уверить, что моей смерти от такого пустяка Вы не дождётесь.

Санча нахмурилась, потом вздохнула.

— Это была случайность, виконт Гильом. Досадная, нелепая случайность. Недоразумение, — Санча запнулась. — Сигнальщик перепутал знаки.

— Сигнальщик, значит, — хмыкнул Гильом. — То есть Вы планировали это?

Санча сжала губы в тонкую линию.

— А если бы нарбунцы одержали верх? — выкрутилась она.

Гильом промолчал.

— Мне пришлось убить своего команданта, чтобы выполнить свою часть уговора. Иначе он поддержал бы виконта Эмери.

— Приказать убить, хотели Вы сказать? — ухмыльнулся Гильом.

Санча осуждающе покачала головой.

— Пришлось воспользоваться Вашим подарком, виконт Гильом.

Гильом стрельнул глазами на кинжал, висящий на поясе Санчи, и на её маленькие женские кисти, сложенные на животе. Он поверил словам Санчи, но не мог понять, как она могла справиться с опытным воином?

Санча встала с кресла, подошла к постели, оперлась правой рукой на изголовье у плеча виконта и наклонилась, приблизив лицо к лицу Гильома. Ближе, чем позволяли приличия.

— Он мёртв, а Вы нет. Лежите в соседних с моими покоями, а не в темнице. Это, по-Вашему, похоже на предательство? — Санча упёрла взгляд прямо в глаза виконта. Гильом не выдержал первым и… моргнул.

— В Вас говорит обида за случившееся, но если Вы подумаете, то поймёте, что мне нет никакой выгоды в этом. Наоборот, я планировала, что Вы поможете мне окончательно разобраться с Ампурьясом, чтобы снова объединить наши графства, а теперь у нас может не хватить на это сил. И уж меньше всего мне нужно в текущей ситуации рассориться со всеми соседями! — Санча укоризненно покачала головой.

Санча выпрямилась и вернулась в кресло. За это время Гильом пришёл в себя. Смутить его было непросто, он просто не ожидал такого напора от юной девушки.

— Что дальше? Выкуп? — спросил насмешливо Гильом.

— О чём Вы? Разве с союзников берут выкуп? — удивлённо подняла брови Санча, затем она нахмурилась.

— Значит ли это, что Вы более не считаете наш уговор действительным и мы не союзники?

— Ну что Вы, — криво усмехнулся Гильом. — Я не хочу переезжать в темницу!

Санча широко улыбнулась, показывая, что сочла слова виконта шуткой.

— Напомните мне о Ваших прошлых планах относительно меня на момент нашей предпоследней встречи, когда Вы собирались перевезти меня в Пучсереду?

Гильом перестал кривить улыбку.

— Вам следует научиться уважать и учитывать мои интересы, виконт Гильом, и тогда мы поладим. Иначе я смогу Вас огорчить, в чём Вы уже могли убедиться. Лучше подумайте о плодах нашего союза.

Взгляд Гильома непроизвольно пробежался по фигуре Сначи.

— Ах, не о том Вы думаете, Гильом! Я про объединение Сердани, Конфлана, Руссильона и, возможно, Ампурьяса под личную унию! Берселонскому Дому пришлось бы втянуть живот, не находите?

— Вассалы будут недовольны и захотят возмещения, — проворчал Гильом.

Санча покачала головой:

— Сейчас об этом не может быть и речи. В казне большая дыра. Придумайте что-нибудь.

— Что там с моими пленниками из Ампурьяса?

— Вообще-то, они мои пленники.

Гильом возмутился:

— Их на копьё взял я!

— И я об этом же!

Рассерженный Гильом уже не выглядел раненным. Его глаза метали молнии. Санча успокоительно подняла руки:

— Пусть они будут нашими пленниками!

— Что значит «нашими»?

— То, что выкуп за них мы с Вами потратим по согласованию на наши общие цели.

— Хорошо, — сразу успокоился виконт.

Санча прикусила губу, раздосадованная тем, что не получилось прикарманить главный приз этой войны. Ей очень нужны деньги. К тому же виконт слишком быстро успокоился. Похоже, его обида больше показная, чем она думала. Соображать Гильому обида не мешает.

Санча всегда считала отца скупым жадиной, но только сейчас она поняла его графскую долю. Все её мысли сейчас были направлены на то, где взять деньги!

— Обручимся, как только встану на ноги! — заявил Гильом, перейдя к решению практических задач.

Санча согласно склонила голову.

— А венчание проведём в Пучсереде!

— Вот ещё!

* * *

Икац был раздавлен. Васк избегал показываться Санче на глаза, уступал свою очередь в личный караул при домине. Васк боялся. Боялся, что Санча прогонит его, как только он попадётся ей на глаза. А ещё Икацу было стыдно. Безудержная радость за успешно выполненную миссию и открывшиеся перед ним перспективы сыграла с ним дурную шутку и нанесла психологическую травму. Уже никогда Икац не будет испытывать искреннего радостного восторга. Каждый раз ему будет казаться, что он подошёл к краю пропасти, куда его может столкнуть любое непродуманное действие. Причину случившегося Икац видел в божьем наказании за своё веселье у неостывшего тела погибшего брата, лежавшего в тот момент за тканевым пологом в пяти шагах от него. Икац в тот момент ещё не ведал о гибели Кепы, но он не использовал этот довод в оправдание. Икац не оправдывал себя, он каялся.

Зумар возник перед ним тенью.

Зумар на словах Икацу не выговаривал, он и сам испытывал нечто подобное. Витторио оказался очень хорош как воин и не факт, что даже втроём с Генцой справились бы с ним. Если бы не вмешательство домины… Однако провал Зумар переживал тяжело, принимая ответственность на себя, как глава гвардии.

— Домина зовёт тебя, — тихо сказал Зумар. Икац испуганно поднял взгляд, пытаясь что-то прочитать в глазах Зумара, но тот уже развернулся, чтобы уйти. Икац вздохнул и на внезапно ослабевших ногах двинулся следом.

Пройдя в комнату к домине, Икац бухнулся на одно колено посередине комнаты.

— Ваша светлость.

Домина стояла у окна.

Внешний вид Санчи изменился. Теперь, когда дорожный быт и неудобства оказались позади, её внешний вид был безупречен. Волосы уложены и убраны в сетку, шитую с жемчугом, поверх лежал плат столь тонкой ткани, что был различим и жемчуг, и цвет волос. Лоба была богато расшита золотом и жемчугом, шенз был шелковый. А главное, на Санче появились украшения: диадема с самоцветами на голове, ожерелье с жемчугом и самоцветами на шее и на пальцах сверкали массивные перстни и кольца.

Икац молчал. Молчала и Санча. Первым не выдержал Икац, поднял виноватые глаза на домину и встретил спокойный изучающий взгляд серых глаз. Как ни вглядывался Икац, но не находил в них ни гнева, ни раздражения, ни осуждения. Искорка надежды промелькнула в сердце Икаца, но он не торопился её раздувать. Он уже знал домину. Это могло быть всего лишь равнодушие, означающее, что он для домины более никто и зовут его теперь «эй, васк».

Несмотря на разрушение её первоначального плана, Санча пришла к выводу, что в случившемся есть свои положительные стороны. Например, теперь Руссильон не попадёт в зависимость от Сердани, а такая вероятность до того была весьма существенной. Отношения с Гильомом удалось сохранить, и теперь он вынужден относиться к Санче и её интересам более внимательно и учтиво. Под собой Санча подразумевала Руссильон, а не только личные отношения с Гильомом. В ходе войны ослаблены все соседи графства. Теперь главное — не допустить объединения врагов.

Икац был прощён. Глупо обижаться на инструмент. Санча сама положилась на божью волю. Вот Господь и распорядился. Икац лишь исполнил. Сам же Икац был взвешен и сочтён полезным.

— У меня есть для тебя задание.

Глава 19

Икац сидел в задней комнате лавки сапожника. Дом сапожника находился в квартале от городского графского замка. Формально сапожник дом арендовал. На самом деле дом был выкуплен графиней и был предложен разорившемуся сапожнику, долг которого также был выкуплен. Такой карьерный взлёт не мог остаться не замеченным горожанами, но за «чокнутой» графиней числилось множество странностей, так что люди сочли везение сапожника чистой благотворительностью высокородной, а возможно, и личным благоволением. Место людное и дела сапожника вкупе с графским заказом пошли в гору, а Икац получил удобное место для встречи со своими чиватос (107).

К Икацу стекались все новости, слухи, сплетни, на основании которых он определял отношение горожан к власти и даже влиял на них, распространяя встречные сплетни.

А отношение к власти, то есть законной графине, коей Санча стала после смерти старого графа от огневицы (108), было весьма разнообразным.

Чернь и простой люд новую графиню обожали, одновременно с этим считая её ведьмой и девой-воительницей. Насчёт девы-воительницы постарался сам Икац, распространив слух о проболтавшемся пьяном васке, который сам видел, как графиня своей рукой убивала в бою рыцарей. Что было правдой, кроме одного — проболтавшийся васк был в этот момент трезв. Зачем это было нужно Икацу? Из-за слухов о том, что народ считает Её светлость ведьмой после Битвы Предателей. Так назвали в народе битву у Перпиньяна. То, что женихи поубивали друг друга, легче всего было объяснить колдовством. Потому Икац хотел перенаправить общественное мнение, а заодно объяснить неприличную для девы привычку Санчи ездить верхом в мужском седле.

Однако тему с колдовством кто-то подогревал. Графине приписывали владение «лошадиным языком». Общение с Мушкилой было не скрыть. Но всё это народу даже нравилось на фоне серьёзного ограничения ростовщичества. После долгой осады и сопутствующего экономического кризиса многих горожан такая политика спасла от разорения и кабальных долгов. Потому всё негативное в образе Санчи воспринималась простыми горожанами, как чума на врагов.

Крупные купцы, занимающиеся внешней торговлей, вздохнули свободнее. Им не нравилась война как таковая. А местным толстосумам, которые как раз занимались ростовщичеством, такая политика крайне не понравилась. Вероятнее всего, они и старались мутить настроения жителей города, распространяя разные порочащие слухи. Например, сплетня о спасении Санчи от разбойников благодаря тому, что была с ними настолько ласкова, что те её пожалели. Глупцы!

Город закрыли на выезд. Гвардейцы по наводке Икаца похватали всех невзирая на положение и на дыбе выявили всю цепочку. В результате два крупных купеческих рода перестали существовать в городе Перпиньяне. С тех пор у Икаца работы резко поубавилось, а проблем с вербовкой чиватос вовсе не стало. Народ к нему сам потянулся. Чем он занимается, долго скрывать не получилось. Кстати, горожане стали обращаться к Икацу «Ваша милость».

С благородными, как всегда, было непросто. Знать разделилась. Де Ривзальт безоговорочно стоял за графиню, а у него была сильная репутация. Потому масштабного заговора не случилось, но благородные испытывали большие сомнения в способности юной девушки править графством. Тем не менее оммаж принесли.

По доносу чивато из прислуги самого де Ривзальта во время спора с группой графских вассалов его спросили, отчего он так «стелется перед девчонкой»? Рамон де Ривзальт ответил:

«Когда я принёс ей весть о том, что старый граф при смерти, то в её глазах я не увидел печали. Только стальную волю и холодный расчёт. В то время пока я оценивал её, она взвешивала меня! Тогда я предложил ударить по победителю, а у неё уже было всё готово для этого вплоть до единого сигнала!»

Как ни странно, но расправа над ростовщиками, распространявшими порочащие слухи о Её светлости, произвела на знать положительное впечатление. После такого применения силы за ней признали право сильного. А может, потому, что при зачистке замели пару благородных? Их, конечно, потом отпустили — они лишь повторяли сплетни, но на дыбе им повисеть пришлось и штраф выплатить тоже.

Но так думал Икац. Её светлость объясняла всё отсутствием реальных претендентов на графский титул.

Прибежал запыхавшийся посыльный мальчишка из замка.

— Ваша милость, прибыл гонец из Нарбуно.

Икац быстрым шагом вернулся в замок, чтобы среди прочих узнать новость: еретика Бертрана церковный суд признал виновным. Аутодафе (109) будет проведено в воскресенье. Гонец принёс весть в Перпиньян в пятницу.

* * *

На рассвете субботы из ворот Перпиньяна ускоренной рысью выметнулся отряд в полсотни всадников с заводными конями. Отряд состоял из васков гвардии и наёмников Хосепа Кавайеса вперемешку. Впереди шёл авангард из десятка, а во главе основного отряда в сопровождении ближников ехала Санча на Мушкиле.

До Нарбуно гонец на хороших лошадях мог доехать за два дня, если не задерживаться. Полсотни всадников задержать сложно, но и найти сотню хороших лошадей, способных на такой марш, непросто.

Мушкила шёл иноходью, бережно неся на себе Санчу. Санча ехать и спасать какого-то еретика не собиралась, она уже забыла о существовании Бертрана. Вычеркнула его из своей жизни как слабое звено. Но Мушкила устроил форменную истерику, громя замковый двор, и его Санча проигнорировать не могла. Слишком она ценила эту эмоциональную связь, поэтому, собрав некоторую сумму в уплату части долга перед архиепископом, чтобы как-то того задобрить, с рассветом выступили в дорогу. На аутодафе они уже не успевали, это очевидно. Хотя Мушкила с самого начала взвинтил такой темп, что все взмолились снизить скорость, чтобы не загнать лошадей в первый же день.

Отряд достиг Нарбуно к вечеру воскресенья. В город всех не пустили. Во дворец архиепископа направились два десятка гвардейцев во главе с Санчей, а внутрь попали только Санча и трое васков, несущих мешочки с серебром.

Вернулись они нескоро, ночь уже вступила в свои права. В свете факелов, которые зажгли сопровождающие слуги, Мушкила увидел Санчу, которая не сразу отыскала его в темноте, но найдя, отрицательно покачала головой.

— Он во всём признался, но не покаялся. Это костёр.

Мушкила понуро опустил голову, которую тут же обхватили мягкие ладони Санчи. Зумар подступил ближе, почти вплотную, чтобы его слова никто не расслышал:

— Не будут же они в городе костёр разводить? За стенами можем попробовать отбить.

Мушкила поднял голову.

— И пойти против Церкви?

Мушкила снова опустил голову.

— Если прикажете… — ответил шёпотом Зумар.

«Нет, не прикажет», — Мушкила понимал, что Санча на такое не пойдёт. Его двуногая ипостась прекрасно понимала Санчу.

* * *

Казнь состоялась на второй день. Архиепископ не стал будить лихо и озаботился безопасностью мероприятия. Костёр у стен города был огорожен изгородью из кольев с упорами и наклоном наружу. Обычно такие укрепления собирали против кавалерии. Внутри находился десяток стражи. Здесь же поблизости находились два рыцарских копья, которые пришли поглазеть на казнь. Ага, в полном боевом снаряжении. Два рыцарских копья могли разметать лёгкую кавалерию Санчи даже в лобовом столкновении, а если поймают фланговым ударом, то это полный разгром. Нарбунцы недобро поглядывали на Санчу, но никаких попыток к общению не предпринимали. В довершение повозку с еретиком, выехавшую из городских ворот, сопровождали две дюжины стражников из дворца епископа.

У изгороди стража архиепископа передала еретика городским стражникам, сняв с него кандалы, как бы «освобождая» и передавая преступника в руки светского правосудия.

Мушкилу опять накрыло видение. В этот раз наяву.

Он снова ощущал свои руки. Вокруг находились люди, которые смотрели на него. Это был суд. Его суд. Здесь же был и подсудимый. Ему было плевать на него, также как Санче было плевать на Бертрана. За него просили. И против него тоже настойчиво просили. Но он не желал принимать решение. Чувствовал, что не к добру будет любое. Опять же этот странный конструкт…

В правой находился серебряный кубок. Он налил из кувшина воды в кубок. Переложил кубок в левую и облил водой из кубка правую руку до запястья. Повторил ещё два раза и переложил кубок в правую руку. Повторил омовение с левой рукой. Он знал, что так окружающие его двуногие, очищаясь не только от скверны, но и от ответственности.

Видение схлынуло, а вместе с ним схлынула пелена, разделяющая от него возрождённую душу. «Камни» растворились полностью. Личность Мушкилы отступила перед кажущимся огромным, мудрым и многоопытным существом. Знания и память этого существа были теперь доступны Мушкиле и подавляли. Подавляли тем, что пользоваться всем этим Мушкила не мог, просто не понимал большую часть. Мушкила больше не был собой, но и анима не оставалась сама собой. Мушкила отступил, но не исчез. Теперь его звали Пилат. Пилат продолжал чувствовать себя конём, ощущать страсти и желания Мушкилы как свои. Пожелай Пилат чего, что не устраивало бы Мушкилу и его власть над этим телом закончилось бы. Сей непреложный факт Пилат понимал чётко, но он не желал ничего подобного. Это было всего лишь умозрительным упражнением.

Пилат вспомнил всё. Даже то, что, казалось, прочно забыл. Особенно досадно, что он прекрасно помнил всё, что хотел бы забыть. Его память, как волшебные скрижали, услужливо раскрывалась там, где он пожелал. Он помнил всех людей, которых когда-либо повстречал, помнил, когда с ними встречался и сколько раз, о чём говорил с ними, как они смотрели, во что были одеты. Он помнил все тексты, которые когда-либо видел. Он мог до деталей вспомнить любой день своих жизней с момента, когда утром открыл глаза, и до самой ночи, когда проваливался в забвение сна.

Именно так, любой день из своих жизней, а было их немало. И все, кроме одной, лошадиные. Идеальная память не давала забыть ничего, ни одна деталь не могла ускользнуть от внимания Пилата. Поэтому Пилат был уверен, что память о многих жизнях открылась ему впервые.

Множество раз жизнь Пилата, который не был собой в лошадином образе, проходила в состоянии, недалёком от животного. Должно быть, разуму человека было крайне непросто прижиться в теле лошади. Пилат нечасто осознавал себя в лошадином теле и впервые «проснулся» полностью. Мушкила проделал титаническую работу по пробуждению внутреннего демона и теперь окончательно утратил себя, прежним ему уже не быть. Пилат был благодарен Мушкиле, но долго ли подержится это чувство у узника, которого тюремщик выпустил из узилища, чтобы он осознал, что находится на маленьком острове посреди бескрайнего океана?

С чувствами тоже было неладно. Груз прожитых жизней словно затёр его чувства и эмоции. Он прекрасно помнил вкус еды и вина, которые вкушал, будучи человеком. Он помнил связанные с этим радость и наслаждение, но только сухо помнил, что они были. Вспомнить полноценно те эмоции не получалось. Какое-то жалкое подобие. Словно он пресытился всем и не желал ничего более. Он помнил другие плотские радости, но и они сейчас не вызывали у него бурного отклика. Даже чувства Мушкилы Пилат не воспринимал остро, но он же помнил, как они были ярки и жгли кровь!

Пилат ощущал себя древним стариком, уставшим жить. Возможно, Пилат даже был рад, что в своих жизнях не помнил себя. Он не помнил себя, но зато чувствовал вкус жизни. Капельку радости, много горечи — у лошадей всё как у людей.

Размышляя о бренности бытия, Пилат почувствовал распирающее внутреннее возмущение. Радость трепыхнулась в сознании Пилата, так он отреагировал на чувство возмущения Мушкилы. Ощущение эмоции Мушкилы оказалось довольно острым, пробуждающим жизнь:

«Прости, приятель! Конечно же, мы с тобой ещё йиго-го какие!» — Пилат по праву пользовался лошадиным лексиконом. Всё же он теперь больше конь, чем человек, если судить по прожитым годам в человеческом и лошадином теле.

Сам Пилат не понимал «механизма» пробуждения в лошадином теле. Единственно, он знал, что если на втором году жизни жеребёнок не чувствовал его, то оставался животным до конца своих дней. Должно быть, с Мушкилой они совпали характерами, такой же упрямый, злобный и жадный. Только жадность Мушкилы вылилась в его любопытство. Жеребята чувствовали Пилата по-разному. Вот у Мушкилы были «движущиеся камни» в голове. Мушкила быстро понял, что они дают полезные знания, упрямо и жадно «грыз» их. Такое было не впервые, но чувства Мушкилы, его переживания раз за разом пробуждали Пилата, вырывая его из забвения. Его яростная борьба с врагами вернула Пилату дыхание. А смерч ярости, сомнений, горечи и презрения к себе, когда Мушкила унял свою гордость и встал под седло Мустафы? О, как его понимал Пилат. Но разве он стал бы префектом, если бы не подчинился и не дал затянуть на себе подпругу? И чем это закончилось? Желание Мушкилы убивать своих всадников Пилат разделял. От переживаний Мушкилы за раненого Мустафу кома Пилата стала сном. Когда Мушкила увидел китаб — глаз Пилата приоткрылся и он чуть ли не силой пропихнул свои знания арамейского в лошадиную голову. Когда Мушкила возжелал научиться читать, Пилат окончательно проснулся. Горе Мушкилы после гибели Мустафы почти не тронуло жестокое сердце Пилата. Слишком много он видел смертей. Но Санча… Ах, Санча…

Санча так напоминала Пилату его младшую дочь. Непонятно чем, ведь непохожа внешне совсем, но сердце под слоем тёплого пепла всё ещё щемило тоской. С того момента полное пробуждение Пилата в теле Мушкилы стало вопросом времени. С каждым схожим совместным переживанием сознание Пилата всё глубже проникало в сознание Мушкилы.

— Мушкила, пойдём, — Санча толкнула бок коня коленом, — не заставляй меня на это смотреть!

Языки пламени добрались до тела Бертрана, но ни криков, ни стонов слышно не было. Должно быть, монах уже задохнулся в дыму или сомлел. Мушкила ничем ему помочь не мог, а радость от выполненного предназначения, которую он ощущал, казалось ему неуместной.

«Санче и вправду незачем на такое смотреть», — Мушкила развернулся и стал удаляться траурным медленным шагом. Охрана послушно двинулась следом, продолжая вертеть головами назад.

Самостоятельные мысли Мушкилы не удивили Пилата. Он их слышал временами. Сознания Пилата и Мушкилы не полностью слились. Или ещё не полностью слились. Но Пилат не возражал. Во-первых, не ему удивляться странностям, а во-вторых, так он чувствовал себя более живым. Свои многочисленные смерти Пилат помнил прекрасно, поэтому сильно нуждался в ощущениях, подтверждающих, что он ещё жив.

Предназначение. Испытание. Что же, свою часть Мушкила с честью выполнил, только вот что теперь делать ему, Пилату? Проклятый конструкт обманул его, и теперь ему вечно скитаться по лошадиным душам, лишь иногда вспоминая себя?

Пилат снова почувствовал возмущение Мушкилы и его посыл: борись, это тоже испытание. Брат Бертран рассказывал о том, что жизнь праведника разрывает круг перерождений, но как ему быть с его смертными грехами? А самоубийство? А сделка с конструктом?

Пилат видел только один путь.

Мушкила-Пилат остановился и развернулся к месту аутодафе. Он поднял голову и посмотрел в небо, туда, куда устремлялся слегка сносимый ветром сизый дым костра. Он начал молитву с аята Аль Курси, отвергая сделку с конструктом. Затем перешёл на родной язык Пилата:

«Credo in Deum Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum, qui conceptus est de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub», — в этом месте Пилат спотыкался всегда, как не учи, — «Pontio Pilato, crucifixus, mortuus, et sepultus, descendit ad infernos, tertia die resurrexit a mortuis, ascendit ad caelos, sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis, inde venturus est iudicare vivos et mortuos. Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem et vitam aeternam. Amen». (110)

Но тут же продолжил:

«Ашхаду алля иляха илляЛлах ва ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах». (111)

Может показаться странной и противоречивой подобная молитва, включающая символы веры противоборствующих религиозных конфессий, но не для Пилата. Уж он лучше других знал правду. Просто Пилат задействовал все известные ему способы связи в попытке докричаться до одного единственного адресата.

«Раскаиваюсь во всех своих грехах: вольных и невольных. Верую, Ар-Рахим! ПРОСТИ И ОТПУСТИ МЕНЯ!»

Санча в этот раз не подгоняла Мушкилу, словно понимала, что он молится. Она и сама молилась за упокой души брата Бертрана. А потом всё равно терпеливо ждала, когда Мушкила перестанет пялиться на дым.

Мушкила-Пилат снова развернулся и пошёл к городу. Пилат перебирал свои грехи. Он их знал и помнил прекрасно, благодаря своей нечеловеческой памяти. Как и Мушкила, он ощущал их как тяжёлые камни в своей голове. Похоже, ему снова предстояла их «грызть» на пути просветления. Результаты ревизии поразили Пилата. Он остановился. Самый тяжёлый, взращиваемый им грех, грех алчности, первоисточник всех его бед, нашёлся не сразу. Пилат искал его среди «самых тяжёлых камней», но он оказался небольшим «рыхлым камушком». Многие его грехи человеческой жизни стали меньше. Он их так ощущал.

Мушкила-Пилат радостно всхрапнул и бодро зашагал вверх по дороге. Пилат понял: он прощён. Он был прощён с самого начала. Его лошадиные жизни — это не дьявольские козни конструкта, это божественный промысел, прямое вмешательство, это акт прощения. Возродись Пилат человеком, и грехи его только выросли бы. Уж себя-то Пилат знал и научился быть честным с собой. В лошадиной же ипостаси животная жизнь изменила самого и его отношение, а значит, и его грехи. «Нельзя искупить грех и грешить снова», — говорил брат Бертран. — «Только искреннее раскаяние, делающее невозможным повторное грехопадение, меняет душу».

«Испытание! Это новое Испытание, брат Мушкила!» — Пилат бросил последний взгляд на дым от костра:

«Прощай, брат Бертран! Надеюсь, больше не увидимся!» (112)

107 — Chivato — крадущийся (катал.), в переносном смысле проныра, шпион, стукач.

108 — Огневица — заражение крови, гангрена.

109 — Известное всем аутодафе означает «акт веры», а не сожжение на костре. Аутодафе — это религиозная церемония, включающая богослужение в церкви, проповедь, публичное покаяние осуждённых еретиков и их приговор. Сама казнь проводилась в другое время и другом месте, чтобы церковь не связывали с кровопролитием. Заживо сжигали только не покаявшихся еретиков. Для покаявшихся существовали варианты вплоть до «условки». Даже если приговаривали к сожжению, то перед сожжением покаявшегося еретика умерщвляли удушением.

110 — Апостольский символ веры на латыни.

111 — Шахада — аналог символа веры в исламе (свидетельство).

112 — Катары считали, что души грешников не ожидают Суда в чистилище, а возрождаются вновь в младенцах. Лишь просветлённые праведники покидают этот круг перерождений.

От автора

Дорогой Читатель, Тебе может показаться, что история не раскрыта полностью. А как же Санча? Какова её судьба?

Санча — выдуманный персонаж. Я искал по всей Испанской марке и так и не нашёл подходящего мне исторического персонажа в то время, поэтому прибег к авторскому произволу. Не скрою, даже имя подобрал не просто так, а с намёком. Но Санча получилась совсем не такой, какой задумывалась. Своевольная дерзкая девчонка отбилась от рук породившего её автора и вершила свою историю сама. Я лишь описывал.

В реальной истории у Санчи с женихами было бы туго. Из близлежащих графств я знаю одного лишь Гильома II, наследника графа Сердани, виконта Конфлана, и Роже II де Фуа, овдовевшего к тому времени. Однако графство Фуа не граничило напрямую с Руссильоном, между ними лежал Каркассон, за который Роже безуспешно воевал, имея на него наследные права, но так и не смог подтвердить их силой оружия. Куда уж ему было отстоять ещё и Руссильон.

Реальному Гильому в 1088 году, было самое большее 11 лет. Если врать сказку, то уж врать. Я показал его таким, каким он мог бы стать перед тем, как ушёл в Первый крестовый поход. РИ знает его под именем Гильома Журдена (Иордан), графа Триполи.

Ещё женихом Санчи мог стать феодал помельче или кондотьер. Среди кондотьеров (командиров наёмных отрядов) часто встречались весьма родовитые младшие отпрыски. Одним из таких кондотьеров этого времени был Родриго Диас де Вивар, больше известный как Сид Кампеадор, оставивший яркий след в истории Реконкисты. Сид захватил тайфу Валенсию у мавров и пять лет успешно удерживал до самой смерти.

Зная свою любовь к реализму и своевольность своих персонажей, я не стал описывать дальнейшую судьбу Санчи. Испугался, признаю. Пусть у неё всё будет хорошо, насколько могло быть хорошо в то суровое время.

История главного героя тоже закончена. Он прошёл испытание, открыл для себя путь к спасению. Дальнейший его путь — это путь просветления и настоящего раскаяния. Тоже тяжёлый труд, но это уже не книжная история. У главного героя мощная мотивация и прямая дорога, моя любовь к приключениям будет ему только мешать. Притупленность чувств поможет ему в этом, так как является результатом не только прожитых жизней, но и почти успешных попыток, о которых герой не помнит.

Именно так — приоткрою эту тайну. Ведь на страницах этой книги я тоже немного Творец, а значит, посвящён во многие тайны бытия.

Получится ли у него в этот раз? Я в это верю, а Ты?